Книга первая Шушкевич Ю. А. 2016 Исправленная редакция 2016 года + адаптация для html предыдущее издание



жүктеу 7.03 Mb.
бет8/29
Дата02.04.2019
өлшемі7.03 Mb.
түріКнига
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   29

Разумеется, повесив трубку, я дал волю своим эмоциям и припомнил Тропецкому все подобные фортели, когда ничего не подозревающие люди оказывались заложниками его планов и сомнительных инициатив. Однако делать было нечего – с открытием Восточного фронта всякое лицо с русской фамилией в Германии оказывалось под особым надзором, а некоторым моим знакомым даже было предложено от греха подальше покинуть Берлин. Разумеется, в этих условиях я не мог зарекаться насчёт себя – пребывание в Берлине являлось необходимым условием моего дела да и всего моего существования,– поэтому мне ничего не оставалось, как ехать вызволять Тропецкого по известному всем адресу столичного гестапо на Грюнер-Штрассе, 12.

Меня проводили в кабинет криминальдиректора [чин в гитлеровской тайной полиции – гестапо, соответствующий майору], где в просторном кресле, не снимая плащ-реглан, развалился за чтением французской газеты мой парижский знакомый. Я сказал, что знаю Германа Ивановича с незапамятных лет, посетовал на забывчивость и подтвердил, что действительно пригласил приехать в Берлин, поскольку полагаю, что у него имеется ко мне предложение по покупке антиквариата.

Криминальдиректор молча выслушал объяснение и потребовал показать мои документы. Я протянул ему свой германский паспорт с вложенными в него полицейскими разрешениями, а также как бы ненароком забытыми двумя фотокарточками. Этот нехитрый приём в последнее время неоднократно меня выручал, поскольку на одной карточке я был запечатлён вместе с сияющим от восторга Герингом в момент покупки им мейсенского сервиза, а на другом – за беседой с юной фройлен Гудрун, дочерью всесильного Гиммлера. Гудрун вместе с матерью несколько месяцев назад заходили в мой магазин, и я демонстрировал им гравюры Хогарта, рассказывая, как их автор высмеивает в своём творчестве пороки британской плутократии.

Фотокарточка с Герингом не произвела на гестаповца ни малейшего впечатления – более того, как мне показалось, он даже немного поморщился. Однако моё знакомство с дочерью рейхсфюрера СС немедленно возымело действие – криминальдиректор заулыбался, вернул документы и теперь уже вполне дружеским тоном посетовал, что “из-за войны с Россией он вынужден в каждом русском подозревать врага”. Я ответил, что понимаю его положение, но тут же и ввернул, что “фюрер неоднократно подчёркивал, что ведёт войну не с Россией, а с её большевистским режимом”. Гестаповец на стал возражать, однако для того, чтобы иметь законную возможность отпустить Тропецкого, он попросил, чтобы я оставил ему расписку, что ручаюсь за прилетевшего из Парижа гостя.

Мне ничего не оставалось, как написать расписку, ещё разок мысленно проговорив про себя всё, что я думаю о своём непредсказуемом и бесцеремонном приятеле. Инцидент был исчерпан, Тропецкого отпустили, и на своей неброской “Олимпии” я повёз гостя домой.

По дороге я поинтересовался о его планах – выяснилось, что кроме встречи со мной у него в Берлине других дел нет. Сказать честно, подобное внимание к собственной персоне озадачивало. Тем более что первым делом, толком ни о чём не рассказав, Тропецкий попросил подыскать на мой выбор ресторан, в котором мы могли бы “без лишних глаз и ушей обсудить некоторые важные вещи”.

Я ответил, что по части отсутствия “ушей” в воюющем Берлине я ручаться не могу, и лучшее, что мы могли бы предпринять – это попытаться поужинать в маленьком кафе рядом с филармонией, где имеют обыкновение собираться музыканты с целью не столько поесть, сколько поиграть в собственное удовольствие. Я объяснил, что после того, как в Рейхе запретили “дегенеративный джаз”, музыка в большинстве кафе и ресторанов стала исполняться в весьма скромных составах и потому сделалась тихой, в то время как в том заведении запросто мог собраться полноценный оркестр. К тому же если гестаповцы и в самом деле вздумали установить под каждым берлинским столиком по микрофону, то малоизвестная филармоническая харчевня была бы в соответствующем списке явно не в первых рядах.

— Ты не женился после развода?— неожиданно сменил Тропецкий тему разговора.

— Нет. Не время сейчас.

— А как тогда ты проводишь досуг?

Подобного вопроса я, признаюсь, совершенно не ожидал, и потому ответил не вполне убедительно и немного раздражённо:

— Как-то решаю. Однако это никого не касается.

— Тогда ты ночью будешь дома один?

— Скорее всего нет, поскольку ты ничего не сказал мне про гостиницу, где планируешь остановиться.

— Разумеется, я остановлюсь у тебя. Я хочу, чтобы ты нашёл и привёз мне женщину. Ну и себе, если захочешь.

Тропецкий никогда не отличался тактом и воздержанностью, однако здесь, похоже, он превзошёл себя! Стараясь не рассвирепеть окончательно и отлично понимая, что из-за оставленной в гестапо расписки я теперь полностью в ответе за все его сумасбродства, я постарался, изображая заинтересованность, слегка подправить неверно взятое направление:

— Здесь у нас не принято заниматься такими делами дома. В Берлине имеется несколько “шлюхенштрассе”, и я бы предпочёл съездить именно туда.

— Ладно, поговорим об этом позже,— ответил, зевая, Тропецкий и неожиданно поинтересовался, могу ли я ему дать возможность принять ванну:

— В Париже запретили жечь электричество для приготовления горячей воды, поэтому я не мылся больше двух недель,— ничтоже сумняшеся пояснил Тропецкий своё желание воспользоваться моей ванной комнатой.— Кроме того, я практически не спал последнюю ночь. Так что если засну – не стесняйся разбудить!

— Лучше у меня в ванной не спать,— предостерёг я его.— В колонке угольный газ, давление в последнее время стало часто пропадать, так что если пламя загаснет – несложно угореть.

— Чёрт, вот и не поверишь, что мы живём в Европе! Словно опять в немытой России с худыми трубами и перепившимися банщиками!

— Война, увы, накладывает и не такие ограничения...

Тем не менее, напуганный моим предостережением, Тропецкий провёл в ванной не более пятнадцати минут. Всё это время я, зациклившись на его странностях, совершенно не мог заниматься никакими делами и просто молча сидел в кресле. Когда же он вернулся в комнату, я не мог не отметить, что переодевшись в новую сорочку и источая аромат парижского одеколона, он по-прежнему выглядит неухожено и неопрятно.

— Ну что, герр Фатов, едем?

Я взглянул на часы: было около шести – самое время для начала вечерних мероприятий.

В филармоническом кафе в тот вечер репетировали клавирные вещи Баха, поэтому большим и шумным оркестром, под звуки которого Тропецкий собирался со мной секретничать, здесь, увы, не пахло. Тем не менее других вариантов у нас не имелось. Я выбрал столик в небольшой арочной нише, в которой, как мне показалось, звуки музыки резонируют наиболее сильно и потому там больше шансов сохранить беседу никем не услышанной.

Убедившись, что знакомый официант заметил нас, я поднялся, чтобы заглянуть в туалетную комнату, однако вновь услыхал от Тропецкого нечто странное:

— Куда это ты собрался?

— На двор, знаешь ли…

— Зачем? Мне же надо с тобой говорить!

От такого заявления я натурально растерялся и снова не знал, что ответить. Единственное, что я придумал,– постараться его успокоить, сказав, что задержусь не более чем на минуту. “Вот тоже, свалился словно снег на голову! Принесла нелёгкая...”

Когда я вернулся, то оказалось, что Тропецкий, в очередной раз проявив инициативу, уже определился с заказом, и официант ждёт меня. Я попросил принести кёльша (кёльнского пива) для нас двоих и айнтопф с говядиной, заменяющий первое со вторым. Мой же гость решил подкрепиться более основательно – он взял сельдь, гороховый суп с колбасными клёцками и половину померанского гуся. При этом он определённо нервничал, поскольку выяснилось, что у него не было рейхсмарок, и мне пришлось успокаивать его насчёт своей платёжеспособности.

— У немцев тяжёлая и вредная кухня,— заметил он.— Но иногда организму полезно отдохнуть от хорошего.

— В Париже, я полагаю, еда по-прежнему на высоте?

— О, да. Не буду скромничать, но я даже не заметил перемен. Немецкие офицеры толпами валят к нам из северных провинций, чтобы только отдохнуть от своей вонючей свиной колбасы с картофелем. А с обедневшего юга в Париж везут и везут непревзойдённую лимузенскую говядину и овернских жёлтых кур.

— Боюсь, скоро этот рай может прикрыться. Если англичане активизируются в Африке, то Германия намерена оккупировать всю Францию целиком. И солдаты вермахта сожрут у Петэна [А.Петэн – глава формально независимой от Германии южной части Франции, которая окажется оккупированной гитлеровцами лишь в конце 1942 года] всех его кур.

— Возможно. Но я не думаю, что немцы окажутся столь глупы, чтобы лишать продуктов парижские рестораны. У нас многие выражают надежду, что оккупация Франции пойдёт им на пользу – они хотя бы научатся правильно употреблять алкоголь. А то я посмотрел – здесь кроме пива, польской водки и кислого рислинга в меню ничего и нет. А кстати – когда начинают бомбить? Нас здесь не разбомбят?

— Англичане уже давно Берлин не бомбили. Да и когда раньше прилетали, то особой точностью не отличались. Любопытно то, что Берлин две недели назад начали бомбить русские. Но им долго лететь, и они если отправились сюда – то появятся не раньше полуночи.

— Русские бомбили Берлин? Не может такого быть!

— Увы, это факт. Правда, газеты утверждают, что это дело рук англичан, однако те открещиваются. К тому же кто-то давеча отбомбился по Штеттину – а он англичанам явно не по пути.

— Ну, тогда прими мои поздравления!— неожиданно заявил Тропецкий, расплываясь в саркастической улыбке.

— Я не понял. Поздравления с чем?

— С очередным успехом Советов. Ведь ты, Платон, советский шпион?

От такого заявления у меня перебило дыхание и мне пришлось приложить усилия, чтобы сохранить невозмутимость. Не знаю, заметил ли Тропецкий борьбу внутри меня, но даже если и заметил, то, наверное, мне не следовало столь сильно о том переживать – ведь обвинение в шпионаже, произнесённое в воющей стране, способно смутить и поколебать любого вплоть до фюрера!

— Это интересно,— ответил я, стараясь при насмешливости тона продемонстрировать небольшое волнение – ведь как-никак, за подобные вещи в Рейхе не жалуют.— А почему только советский? Я могу быть шпионом де Голля или сиамского короля.

— Для де Голля ты слишком плохо знаешь французский, равно как плохо говоришь и на языке его хозяев-англичан,— раздражённо рявкнул Тропецкий, вытаскивая из бокового кармана пиджака свёрнутый в несколько раз газетный листок.— Читай! Хотя это тебе не каштаны покупать, давай-ка я лучше сам переведу!

Я ответил, что мечтаю как можно скорее услышать о причинах столь чудовищного обвинения в мой адрес и полностью доверяю переводу Тропецкого.

В статье говорилось, что при недавней эвакуации из Парижа советского посольства оттуда сбежал “шифровальщик ОГПУ”, выдавший немало тайн. В частности, из его показаний следовало, что в Берлине у Советов имеется важный агент, замаскированный под коммерсанта и вхожий в высшие круги Рейха. Никаких других подробностей у шифровальщика не имелось, за исключением того, что тот агент, с его слов, несколько раз приезжал в СССР через Болгарию и даже был награждён советским орденом.

Я абсолютно искренне расхохотался, поскольку хотя в Москве и появлялся, но никакими орденами меня там никто не награждал. Однако история с Болгарией была правдой. Чтобы попасть в СССР, я приезжал на болгарское побережье, снимал в нескольких местах апартаменты, охотничий домик и брал в прокат автомобиль, демонстрируя тем самым, что намерен много ездить и не ночевать в одном и том же месте. В условленный же ночной час за мной приходил моторный катер и доставлял на борт советского судна, дрейфовавшего в нейтральных водах, а на следующий день я уже пил “Абрау”и “Магарач”, закусывая бутербродами с белужьей икрой, в вагоне-ресторане московского экспресса.

Но насмешливое отрицание, равно как и выражение показного равнодушия, могли выглядеть с моей стороны не вполне правдоподобно.

— Допускаю, что сбежавший шифровальщик сообщил правду,— ответил я Тропецкому, когда он закончил перевод своей статейки.

— Я же говорил!— рассмеялся тот.— Поздравляю с советской наградой!

— Боюсь, ты сильно ошибаешься адресом, Герман,— продолжил я.— В одном лишь Берлине наших проживает тысяч за сто, а по всей Германии – и того больше. У многих имеется своё дело и наработаны неплохие связи. Болгария же для немцев – излюбленное место отдыха и просто союзная страна, туда летом едут тысячи, не у всех же есть деньги на ваши Антиб и Ривьеру! Поэтому если я – единственный из немецких русских, кого ты хорошо знаешь, то это не означает, что предполагаемый русский шпион обязательно сидит перед тобой.

— Не заговаривай мне зубы, Платон, у меня хорошая интуиция! Я и так насквозь вижу, что ты связан с Советами, да и слухи ходили ещё до войны, что видали в Москве кого-то больно уж похожего на тебя… В любом случае у тебя скоро начнутся большие неприятности. Шифровальщика забрало гестапо, он сейчас даёт показания. В бывшем советском посольстве обнаружены какие-то тайники и шифровки, их тоже рано или поздно прочтут. Поэтому даже если ты непорочнее самого Папы Римского, тебе по-любому несдобровать. Как минимум попадёшь под подозрение, а это, согласись, отпугнёт большинство твоих клиентов, и ты разоришься. Так что боюсь, Платон, что тебе – крышка.

— Ты специально прилетел, чтобы предупредить меня об этой опасности? Благодарю. Но вот в чём ты безусловно прав – так это в том, что в Рейхе всегда надо быть начеку. Однако я постараюсь упредить возможные подозрения в свой адрес.

— У меня есть другое к тебе предложение. За то небольшое время, пока гестаповцы раскалывают шифровальщика и твоей репутации ничто не угрожает – скажем так, неделю-другую,– у тебя, конечно же, сохранится прежний выход на влиятельных бонз в Берлине. Так вот, у меня есть план, как эти твои контакты таким образом использовать, что если вскоре подтвердится твоя тайная связь с Советами – а я думаю, что немцы до тебя обязательно докопаются,– то она пойдет всем нам на пользу. Ты сыграешь с Советами в придуманную мной последнюю игру, после чего сделаешься сказочно богат, а сам фюрер возложит на тебя Рыцарский крест.

Я отлично понимал, что Тропецкий, хотя и осушил стакан пива, не может в этой ситуации нести откровенный бред. За нагромождением малопонятных предложений должно было скрываться что-то весьма важное, ради чего он, прежде не замеченный в общительности и склонности помогать друзьям, решился в разгар войны лететь ко мне через пол-Европы. Поэтому, уловив в его словах нотки германофильства, я решил им подыграть.

— Судя по тому, как развиваются события на Восточном фронте, Советам долго не продержаться. Посему боюсь, что моя предполагаемая помощь для переговоров с ними Рейху скоро не понадобится.

— В том-то и дело, что понадобится! Быстрая и лёгкая победа Германии совершенно неочевидна. Более того, я даже опасаюсь, что при известных условиях она может и не состояться вообще.

— Каковы же эти условия?

— Поддержка Советов со стороны Англии и Соединённых Штатов. Германия фатально ошиблась, полагая, что англосаксы не простят Сталину пакта с Риббентропом. А они не просто простили, но ещё и втягивают СССР в настоящий политический союз. Ну а дальше – дальше ясно и дураку: если объединить их деньги с русским человеческим ресурсом, с этим нашим извечным la chaire à canons [пушечным мясом (фр.)], то такой союз станет непобедимым. Да, абсолютно непобедимым. И тысячелетнему Рейху будет крышка.

— По твоим словам, крышка должна быть мне, а теперь, выходит, ещё и самому Рейху. Поясни тогда, что делать-то?

— Что делать? Пока ничего. Просто слушай внимательно, что я сейчас расскажу. Только скажи официанту, чтобы принёс ещё пива.

Я подозвал официанта, и допивая свою первую кружку, постарался как можно внимательнее разглядеть Тропецкого. Да, подумал я тогда, пусть он и малосимпатичен, однако обладает непревзойдённым умением выстраивать отношения с людьми именно так, как ему надо. Причём проделывает он это без уловок и притворства, оставаясь собой и даже подчёркивая неизменность и свободу собственных суждений. Он целеустремлён и сосредоточен, никогда не растрачивает время на сантименты, даже отказался от семьи – и вот я, лицо не менее свободное и самодостаточное, уже битый день играю по его правилам: пишу ручательство в гестапо, грею ванну, везу в ресторан, где буду вдобавок и платить, а вечером, судя по всему, ещё и отправлюсь с ним в публичный дом. Чёрт, что же за магнетической силой обладает этот невзрачный и словно закрывшийся в футляре человек!

Дождавшись свежей кружки кёльша и отхлебнув из неё, я улыбнулся и сообщил Тропецкому с искренней приветливостью:

— Готов слушать, начинай.

Как раз в это время заиграли виолончель и две скрипки, чей громкий тянущийся звук надёжно заслонил наш разговор от посторонних ушей.

Рассказ Тропецкого был фантастическим и невероятным, и если бы я не ведал всей прожжённой рациональности этого человека, то вряд ли поверил в реальность услышанного хотя бы на йоту.

— С некоторых пор я являюсь очень богатым человеком, Платон. Возможно, что и обладателям самого большого состояния, которое когда либо знал мир,— так начал он свою речь. Произнеся первые две фразы, он сделал паузу, чтобы оценить мою реакцию. Я намеренно изобразил вид немного удивлённый, чтобы уверить его в своей заинтересованности слушать.

Но похоже, что Тропецкий ожидал от меня более значимой реакции, потому что по его лицу пробежала мгновенная растерянность. Однако, откашлявшись, он продолжил ровным и отчасти равнодушным голосом.

— Дело обстояло следующим образом. В средние века в наш Новгород, что на Волхове, не вполне понятным образом попали важные ценности Ордена тамплиеров, разгромленного во Франции. Какое-то время они болтались у новгородцев, становясь причиной междоусобиц и раздоров, пока Иван III не отобрал их у них и не спрятал на Белом Озере. В летописях периодически встречается упоминание об “иноземной” или “фрузской казне” – так вот, это она и есть. Все русские правители знали об этих сокровищах, однако боялись к ним подступиться, поскольку были убеждены, что они-де нечистые, над ними тяготеют проклятья и прочая – однако на всякий случай оберегали их весьма тщательно. Правда, хранить в Кремле рядом со святыми соборами не решались. Так они и оставались на севере – правда, позднее их перевезли с Белого Озера в Кириллов, где построили настоящую крепость. Между прочим, одну из крупнейших в Европе – для чего ещё, скажи, следовало городить стены в пять саженей толщиной в медвежьем углу, за тысячу вёрст от границы!?

Я понимающе кивнул. Тропецкий с жадностью отхлебнул пива, и, не вытирая губ, с явным возбуждением продолжил свой рассказ.

— Тамплиеры, видимо, сколького натерпелись от французских королей и римского престола, что пошли на то, чтобы их сокровища были спрятаны на самом краю Европы, где их никто не только не стал бы искать, но даже помыслить не решился о подобном... Возможно, они думали, что ссылка не затянется, и вскорости их богатства пригодятся для свержения монархий и переустройства Европы. Однако вышло так, что ссылка затянулась.

— Странно,— ответил я уже без какой-либо игры, поскольку поднятая тема показалась мне чрезвычайно интересной.— Отчего ж тогда за столько веков этими сокровищами не воспользовались наши великие князья и цари? Ведь денег на Руси никогда не бывало в достатке. Я бы на их месте давно казну тамплиеров прикарманил.

— Не всё так просто, Платон,— ответил Тропецкий с тонкой улыбкой знатока.— Во-первых, насколько мне известно, услуги по сохранению казны были оплачены тамплиерами правителям России на многие годы или даже на века вперёд. Во-вторых – ты никогда не задумывался: с какой этой стати вдруг возвысилась никому неведомая Москва? Посреди лесов и бесплодных земель, обложенная ордынской данью по самое “немогу”,– и вдруг нате, с нуля попёрла в рост, обрела средства и для ведения бесконечных междоусобных войн, и для строительства, совершенно невероятного по тогдашним меркам? Я понимаю, что русский мужик трудолюбив и выжать из него можно всё что угодно,– однако с тамплиерскими деньгами многие вещи объясняются куда проще, не так ли? А дальше, слушай, дальше была вот такая история…

Он снова выпил глоток пива – и продолжил.

— Через двести лет сведения о сохраняемой в России казне тамплиеров стали понемногу просачиваться в Европу. Первым о ней сообщил Курбский, что-то доверительно узнавший от Ивана Грозного в пору, когда они ещё были близкими друзьями,– но ему, похоже, не поверили. Вторым источником был Гришка Отрепьев – он мог прослышать тайну от монахов, поскольку вся работа по сохранению этого добра проходила по церковному ведомству. Иначе просто невозможно представить, с какого это перепугу поляки обласкали оборванца и не поленились собрать под него целое войско.

— Насколько мне известно, Герман,— возразил я,— войско, с которым самозванец отправился свергать Годунова, было не самым лучшим. Исход той борьбы решила случайность – а если ты прав, то по такому случаю поляки должны бы были собрать войско поболее.

— Войско поболее явилось через двести лет. Обладанием артефактами, оставленными рыцарями Храма, бредил Наполеон Бонапарт, их поисками он сперва упорно занимался в Египте и на Святой Земле, а затем, видимо, не без этой же мысли решился на смертельную по всем меркам авантюру в России. Тебя, кстати, никогда не поражали мотивы Наполеона: едва завершилась революция, Франция в разрухе, а он ищет какие-то древние сокровища – зачем? Если исключить вариант сумасшествия, то ответ один – с их помощью он намеревался превратить Францию в первоклассный финансовый центр и изменить мир на собственный манер. Однако мне кажется, что первыми за эту идею ухватились всё-таки поляки в XVII веке, когда, как ты помнишь, они надолго к нам залезли. Ведь имея за душой сокровище, которым мог быть обеспечен любой кредит, они бы сделались не просто законодателями европейских финансов, но и политическим центром континента. Суди сам: после Реформации Европа расколота, ослаблена, и поляки, получив неограниченный кредит, в тех условиях элементарно берут под свой контроль её католическую половину и даже переносят римский престол в Краков. В окружении польских королей, начиная со Владислава Вазы, который, если ты помнишь, три года также официально считался правителем России и кое-что в этой связи, наверное, знал и соображал, подобные планы не считались безумными. Ну а мысль о том, что предмет их вожделений лежит где-то под спудом в заснеженной Московии и когда-нибудь, возможно, поработает на её славу,– такая мысль просто сводила поляков с ума.

— Да, ты интересно говоришь,— согласился я.— Но ведь всё это – гипотезы, Герман...

— Гипотезы? Для кого-то, может быть, и гипотезы, а для меня, друг мой, это свершившийся факт.

— Ты хочешь сказать, что перехитрил поляков с Наполеоном и смог эти сокровища разыскать?

— Нет, я разыскал то, что от них осталось. Точнее, даже не разыскал, а оказался единственным, у кого после нашей революционной смуты остались на руках нужные карты и ключи.

— Так они что – пропали, эти сокровища?

— Если бы они пропали,— Тропецкий всезнающе усмехнулся,— то мы с тобой не жили сегодня в великолепных европейских столицах, не путешествовали в мягких вагонах и на роскошных океанских кораблях, не летали бы на самолётах и не участвовали в войнах, каждый день которых обходится дороже всех наполеоновских эпопей вместе взятых.

— Хм.. Ты уже не интригуешь, а просто мистифицируешь.

— Нисколько. Всё предельно просто: когда при Александре III началось сближение России с Францией, французы попросили императора вернуть, наконец, эту злополучную казну. Предложение выглядело заманчиво: французские банки были готовы использовать ценности тамплиеров для превращения Парижа в центр мировых финансов, а Россия за всё за это получала бы деньги на модернизацию. Собственно, так и произошло – император возвратил Французской республике сокровища Жака де Моле [Жак де Моле – последний великий магистр Ордена тамплиеров. Знаменитый разгром Ордена завершился его сожжением на костре 18 марта 1314 г], а французские банки завалили нашу империю дешёвыми кредитами. Ну что – складывается пасьянс в твоей голове?



Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   29


©kzref.org 2017
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет