Книга первая Шушкевич Ю. А. 2016 Исправленная редакция 2016 года + адаптация для html предыдущее издание



жүктеу 7.03 Mb.
бет9/29
Дата02.04.2019
өлшемі7.03 Mb.
түріКнига
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   29

— В полной мере!— решил я отшутиться.— Думаю, что теперь ты намерен предложить мне отправиться в Париж, чтобы штурмовать хранилища Национального Банка? Я готов, только, боюсь, что немцы его уже опустошили.

Но Тропецкий, подготовившийся к длительному разговору, на мою шутку даже не отреагировал.

— Всё гораздо хитрее, Платон,— продолжал он как ни в чём не бывало.— Наш царь не был дураком, чтобы отдать подобную ценность за какие-то кредиты, пусть даже и весьма солидные. Взамен французы уступили акции своих крупнейших финансовых обществ. Которые, согласись, в наш век немного поинтереснее иерусалимских древностей. Так вот, за прошедшие полвека те французские общества сами много раз успели вложиться и многократно разбогатеть. И среди вложений этих, то есть в их активах – не только билеты самарского пароходства, которые, как ты понимаешь, были отродясь никому нужны, а прежде всего – лучшие банки Германии, Англии и Америки. Плюс финансовые проекты Лиги Наций – например Banque des Reglaments Internationaux [Банк международных расчётов (фр.) – первый в истории международный банк, созданный по инициативе Лиги Наций в 1930 г. Штаб-квартира размещена в швейцарском Базеле. По сей день этот банк считается одним из наиболее закрытых финансовых учреждений, он освобождён от уплаты налогов и располагает собственной разведывательной службой] и так далее. Ну а дальше – дальше, кто владеет капиталом учредителей, тот владеет и тем, что на этом капитале удалось учредить и заработать. И так до бесконечности.

Многозначительно приподняв подбородок, Тропецкий замолчал, чтобы утолить жажду очередным глотком. Чувствовалось, что он сам восхищён распахиваемым передо мной тайным знанием, все детали которого до этого момента ему приходилось держать мучительно и глубоко внутри себя. Пока всё шло гладко, и я решил просто слушать, тем более что слушать Тропецкого отныне было действительно интересно.

— Итак,— продолжил Тропецкий, явно довольный произведённым на меня впечатлением,— тайная договорённость о компенсации за ценности тамплиеров была достигнута ещё при жизни Александра III. Однако французы, как обычно, всячески тянули с её выполнением, а затем и вовсе заявили, что выданных ими кредитов России должно быть достаточно. Лишь летом 1907 года, когда Николаю II пришлось твёрдо дать им понять, что если прежнее обязательство не будет выполнено, то он не подпишет оборонительного союза с Англией и Антанта распадётся, они вновь зашевелились. Правда, уверен, что они бы и в этот раз всё свели к пустым разговорам, если б ни президент Фальер [Р.Фальер – президент Франции в 1906-1913 гг, известен своим происхождением из бедной рабочей семьи], который недолюбливал буржуазию и был не прочь немного подпортить обедню своим банковским воротилам.

— Каким, интересно, образом?

— Самым простым. В один прекрасный день Фальер взял – и передал России акции и закладные французских банков, которые лежали у государства! И перед нами лицо сохранил, и своих толстосумов немного привёл в чувства – чтобы меньше, думаю, таскали взяток в Елисейский дворец.

— Невероятно! Но я слышу об этом в первый раз!

— Немудрено – всё держалось в глубочайшей тайне. Помимо самого императора, у нас о том ведали буквально несколько человек. Так сложилось, что мой родной дядя был как раз в числе трёх поверенных, которые ездили в Париж оформлять сделку. Дядя – а он был банковским юристом – отвечал за подлинность бумаг и правильность оформления их передачи, а двое других занимались отбором закладных и векселей, чтобы их стоимость соответствовала оговорённому размеру компенсации. К двенадцатому году работа была завершена.

Я поймал себя на том, что рассказ Тропецкого не просто увлёкает, но и возвращает мои мысли к России. Я снова ощущал себя на родной земле, совершенно забыв, что отделён от неё тысячами километров и чудовищной войной.

Между тем Тропецкий продолжал удивлять.

— Полученные от французского правительства ценные бумаги были сведены в особый фонд, который затем передали на хранение в швейцарский филиал Caisse des Depots [французский государственный банк развития, созданный в 1816 году]. Правда, когда в четырнадцатом началась заваруха, фонд от греха подальше перевели в филиал швейцарского госбанка в Лозанне. Но самое интересное в том, что Николай II, по первоначалию оформив фонд, разумеется, на собственное имя, вскоре отдал его в управление группе успешных промышленников, которым он благоволил. Предводительствовал там небезызвестный тебе, я думаю, господин Второв, и в группе той не было ни иноземцев, ни старообрядцев, которых в окружении царя не терпели и за глаза считали тайными иудеями. Так вот, тогда у Второва со товарищи сразу же дела пошли в гору – сначала повыгоняли иностранцев с нефтяной биржи, потом большую часть промыслов прибрали и перевели на Нобеля Эммануила [Эммануил Людвигович Нобель (1859-1932) - один из ведущих российских промышленников и инноваторов, возглавлявший крупнейшую нефтяную компанию своего времени “Товарищество братьев Нобелей”, завод “Русский дизель” и ряд других передовых предприятий. Являясь родным племянником знаменитого Альфреда Нобеля, Э.Л.Нобель родился в Санкт-Петербурге и имел российское подданство. Покинул Россию после 1917 года], у которого был русский паспорт и которому царь лично симпатизировал. Ну а затем начали строить новейшие заводы на уровне “Сименса” – “Сименс” бы удавился, но ни за что не стал бы строить у нас то, что едва успел запустить в Германии, а эти ребята – они делали всё подобное легко и быстро. Электротехника всякая, химия, особая военная металлургия, передовые сплавы... Я до сих пор не перестаю поражаться, насколько гениальным и благородным было то решение царя – отдать деньги в руки тех, кто действительно умеет их приумножать, а не жрать икру с шампанским и таскать по номерам актрис МХТ …

— Особенно если учесть, Герман, что теперь эти деньги достались тебе,— не мог я удержаться, чтобы не ввернуть шпильку.— Если бы вклад остался записан на царя Николая, то, боюсь, ты бы прозябал на чердаке в пролетарском парижском предместье, а деньгами вовсю бы пользовались его европейские родственнички.

— Зря ты ёрничаешь – неужели у меня нет права по чести оценить чужой поступок? Фабриканта Второва, которого царь назначил управляющим, все в голос называли “русским Рокфеллером” и прочили его начинаниям грандиозное будущее. Думаю, там было ещё много тайн, о которых мы никогда не узнаем. Кстати – обрати внимание: Николай Второй и Николай Второв даже пишутся почти одинаково, так что если что – можно сослаться на каллиграфическую ошибку, сечёшь?.. Мне иногда кажется, что и без высших сил тут не обошлось...

— Всё может быть,— поспешил я согласиться.— А как же затем наш “рокфеллер” распорядился царскими сокровищами?

— А никак! В восемнадцатом он погиб – якобы его застрелил из револьвера какой-то сумасшедший студент, которому не хватало денег на билет в Тифлис. И это при том, что Второв был буквально обласкан советской властью: большевики у него не только ничего не отобрали, но незадолго до своей гибели он даже с подачи Ленина открыл в красной Москве фондовую биржу.

— Ты шутишь? Я помню Москву в восемнадцатом – какие к чёрту там были биржи?

— Это была закрытая биржа для иностранцев. Под его имя и авторитет на этой бирже иностранные собственники, прежде всего немцы, с которыми у нас тогда, после Бреста, вновь были мир и дружба, имели возможность за несколько месяцев до национализации продать свои русские акции.

— Ты хочешь сказать, что Второв оплачивал за большевиков их беззакония?

— Не упрощай, Герман, ты же умный человек! Вся непримиримость Советов выплёскивалась на доморощенных буржуев, а сильно ссорится с иностранцами они по ряду вполне понятных причин не желали. Думаю, что у Ленина со Второвым была договорённость – наш “рокфеллер” помогает большевикам избежать международной изоляции, а в обмен на это советская власть выдаёт ему что-то вроде мандата на управление всем российским хозяйством.

— Я бы не согласился такой мандат принять.

— Перед Второвым, думаю, не стояло выбора – соглашаться или не соглашаться. Если не согласишься – в лучшем случае удерёшь за границу, но при этом потеряешь всё, что построил в России, и что значительно хуже – что задумывал и хотел совершить. А планы у него были феноменальные – в такой-то стране, с таким народом – ведь горы можно свернуть! Ну а коль согласишься – думаю, на этот случай у Второва имелась надежда, что советская власть – а ведь в ней, помимо горлопанов, Платон, были и весьма неглупые люди!– так вот, могла быть надежда, что новая власть предоставит ему больше возможностей, чем при прежнем строе.

— И тогда бы лавры индустриализации достались не Куйбышеву с Орджоникидзе, а Второву?

— Вполне. Да и страна могла и должна была сделаться другой. И пили бы мы с тобой пиво сегодня не в Берлине, а где-нибудь в неузнаваемом Петрограде... Только не считай, что я распускаю слюни. Той страны уже нет, точка! Из-за твоих замечаний мы зациклились на Второве, а вопрос ведь не в нём, а в том, что России-то нашей нет!

— Это не новость для меня.

— Не новость! Не лукавь, я знаю – ты со своими друзьями-евразийцами продолжаешь считать, что Советы – это продолжение России, а это совершеннейшая неправда! Россия, может быть, и существует, только от нас она отреклась, а её народ – изгнал нас и проклял! Даже если отдельные её представители, Платон, и нуждаются пока в твоих услугах и даже готовы за них что-то обещать и давать награды – это ещё ни о чём не говорит. России и русского народа нет, о них нужно забыть раз и навсегда!

Я был сильно удивлён таким неожиданным поворотом и сменой тона моего собеседника. Впрочем, это мог быть просто нервный срыв, и я решил не обращать внимание.

— Что-то тебя в сторону увело,— посетовал я, изображая циничное равнодушие к прозвучавшим словам.— Давай-ка лучше о деньгах. Сколько, по-твоему, может стоить этот фонд?

— По номиналу где-то двести пятьдесят миллионов золотых франков или сорок-пятьдесят миллионов долларов. Но эти суммы ни о чём не говорят. Реальная стоимость фонда выше в десятки, а то и в сотни раз, если её вообще возможно оценить – ведь лежащие там бумажки уже сегодня позволяют властвовать едва ли не над половиной мира, а весьма скоро – и надо всем миром целиком.

— Как такое может быть? Ты не ошибаешься?

— Возможно, но только ошибки, боюсь, здесь могут быть лишь в меньшую сторону. Ведь учреждение фонда удивительно точно совпало с грандиозным финансовым ростом! Скромные на первый взгляд бумаги, которые в него легли, сегодня представлены, насколько я помню, акциями Banque de France, Банка Англии, крупнейших колониальных банков, знаменитого Городского банка Нью-Йорка, обществ вроде “Кун и Лёб” – всего не пересказать. От них тянутся нити к тысячам и миллионам других банков и компаний. Если правильно распутывать этот клубок, то ниточки приведут к таким тузам, как Гугенхаймы, Дюпоны, Морганы, Ротшильды... Конечно, я не имею в виду, что теперь к ним ко всем можно вламываться в особняки и, потрясая векселями, диктовать свою волю. Но вот грамотно воздействовать на решения финансовых воротил – это вполне реально.

— Может быть. Только боюсь, что когда ты придёшь к Ротшильду, то он не согласится с твоими доводами и объяснит, что заработал свои капиталы значительно раньше всей нашей истории.

— Не волнуйся, все они отлично знают, что раньше они успели заработать лишь мизерную часть своих состояний! Невиданный никогда прежде мировой финансовый рост начался в конце XIX века – как раз когда во Францию вернулись тамплиерские сундуки. Как иначе объяснить, что эта страна из аграрной, с несовершенной и безнадёжно устаревшей промышленностью – которая, кстати, даже накануне войны нынешней так и не смогла приблизиться к германской,– вдруг в одночасье сделалась мировой финансовой державой? А следом за ней – и никому не известная Америка? Так что все, все, кто схожим образом фантастически обогатился за последние полвека, должны быть благодарны тем сундукам...

Ты хочешь, чтобы я тоже воспылал благодарностью? Увы, привилегия фантастического обогащения меня не посетила.

— Я о другом,— с прежней серьёзностью продолжал Тропецкий, не распознав издёвки.— Вот ты не голодаешь и имеешь над головой кров – а разве это всё, чего ты достоин? Ты расшаркиваешься перед любым гестаповцем, ты боишься немецкого начальства, ты не знаешь будущего – а почему? Потому что у тебя, у человека отнюдь не бедного, нет власти. Деньги сами по себе обеспечивают лишь жалкую иллюзию власти, но не власть как таковую. Власть дают только очень, очень большие деньги. И именно такие деньги сегодня, не смейся, имеются у меня.

Сказать, что изложенное Тропецким заинтересовало меня и взбудоражило – ничего не сказать. Внутри меня одновременно вскипали и боролись целых три чувства – недоверия, которое проистекало не столько от услышанного, сколько от моей не очень-то большой к Тропецкому привязанности, а также чувства восторга и зависти. Ведь если сообщённое им хотя бы даже на один процент являлось правдой, то возникал законный вопрос – почему подобное сокровище не попало в распоряжение государственных организаций, причём неважно – советских или иностранных, или почему оно не в руках более достойных людей?

И поскольку слушать панегирики золотому тельцу мне больше не хотелось, то я решил изменить направление разговора и попросил Тропецкого рассказать, каким образом фонд Второва, будучи столь тщательно скрытым от постороннего ведения, вдруг оказался у него в руках.

— Милый Платон,— ответил он на этот мой вопрос, чётко и повелительно выговаривая каждое слово.— Есть вещи, о которых не узнает никто, и о которых я сам при первой же возможности постараюсь забыть. Жизнь, равно как и политика с революциями и гражданскими войнами, не делаются в перчатках. И ещё не забывай: в том хаосе всё это могло пропасть и сгинуть навсегда, и лучше от подобного исхода, поверь, не стало бы никому.

В тот момент я не на шутку испугался прямоты своего последнего вопроса и того, что Тропецкий теперь может отвернуться и замолчать. А мне, каюсь, начало чертовски хотеться услышать, что же эдакое он задумал и какого рода участие намерен мне предложить.

— Не обижайся, я просто должен был задать тебе этот вопрос,— поспешил я исправить положение.— Наше старое воспитание, сам понимаешь,– заноза надолго. Сентенции о мировой гармонии и слезе ребёнка прочно засели в башке.

— А я и не обижаюсь. Ты философствуешь так потому, что ты смуту пережил с минимумом потерь – пересидел в Москве, а в двадцать первом с купленным в Чрезвычайке разрешением укатил заграницу в международном вагоне... А вот я, Платон, почти три года по фронтам грязью и кровью умывался. Я убедился, что святая в нашем прежнем понимании человеческая жизнь отныне не стоит и гроша. И не просто там из-за войны или душевного помутнения человеков, а оттого что в её воспевании и сбережении нет ни малейшего смысла! Согласен, в прежние времена существовал смысл проявлять человеколюбие – хотя бы в расчёте на встречное благородство. Теперь же благородства в мире нет и не предвидится. Да, я не скрываю, что заплатил золотом, чтобы спастись и уплыть из Новороссийска, и что вполне сознательно оставил свой калмыцкий полк погибать под комиссарскими шашками. И мне ни капельки за этот поступок не стыдно, потому что либо другие поступили бы со мной аналогичным образом, либо сгинули бы все. В нашей теперешней жизни жалости и сострадания не предусмотрено! Тот, у кого сила, берёт и будет брать верх – и горе побеждённым, vae victis, как совершенно справедливо уразумели древние. Уразуметь-то уразумели, а воплотить до конца не смогли, поскольку у них не оказалось силы настоящей, не оказалось той железной и безразличной ко всему мощи, которая имеется сейчас. Оттого и сдулась в одночасье великая Римская империя, когда один фантазёр начал учить, что, получив по щеке, надо-де подставить другую… Хотя прояви Рим тогда твёрдость – стоял бы и поныне, и железа бы у него достало, чтобы держать за горло целую вселенную! А сегодня совсем и не железо нужно, Платон. Подлинная сила сегодня – уже не мечи, не пулемёты или линкоры, а великие и бесконечные деньги! Когда деньги в мире ограничивались небольшим запасом золота, люди наивно полагали, что благородство и сострадание будут способны в грядущие времена обуздать наживу. Никто не понимал и ещё не понимает до конца всей страшной, необузданной силы денег, которая только и знает, что растёт! А сила эта в том состоит, что при всякой сделке тот, у кого денег больше, всегда имеет больше прав, чем все те, что должны производить и продавать, дабы не сдохнуть с голоду. Ведь покупатель всегда свою волю диктует продавцам! В прежнем патриархальном мире, где люди большей частью работали на себя, а сделки были редки, этот неизбежный обман со стороны тех, кто платит, уравновешивался всевозможными податями и покаяниями. Но времена меняются, сделки происходят с нарастающей быстротой, торгуются теперь не только товары, но и права, обязательства, честь, перепродаётся само будущее людей! А ныне прикинь – сегодня тот, кто способен создавать бесконечность денег, рано или поздно благодаря этому механизму приобретёт без остатка целый мир! И очень скоро в мире не останется ничего, кроме неограниченной и бесконтрольной воли сильнейших!

Тропецкий на несколько секунд замолчал, неподвижно глядя прямо мне в глаза. Потом взял лежавшую на коленях салфетку, вытер ею вспотевший лоб и продолжил:

— Поэтому меня мало волнует, что происходит сегодня на фронтах – в Африке ли, в России или в Китае, все эти новости с фронтов, будоражащие умы публики,– ничто в отношении к тем величайшим открытиям и переменам, которые скоро свершатся в человеческих головах необратимо, когда люди поймут, что они все – жалкие рабы волшебных бесконечных бумажек, заменяющих любые богатства вселенной. Уразумеют, начнут протестовать, проклинать – а поделать ничего не смогут! Мир только начинает догадываться, Платон, что означает всемирная власть денег, способная подмять под себя любую техническую мощь, он ещё не услышал грозной проповеди грядущей эпохи! Даже Ницше, пред которым ныне все через одного пресмыкаются,– для меня не более чем мелкий предтеча, редкие крупицы истины в речах которого напрочь забиты рефлексиями умирающей цивилизации. Понимаешь, к чему я клоню? Новый мир будет не просто страшным – он будет чудовищным. Я даже думаю, что обычные люди не смогут прожить в нём ни дня, если не обзаведутся, скажем, бронированными телами или не научаться общаться и думать посредством каких-нибудь зашифрованных радиоволн. Мы даже не можем представить, что должно произойти и что непременно произойдёт, какими станут те немногие человеческие существа, которые заберут в свои руки власть над миром! Стальные викинги фюрера покажутся им, гениям грядущего, ограниченными и жалкими фиглярами...

— Окстись, Герман! У нас в Берлине не принято высказываться о фюрере в подобном тоне.

А мне плевать на фюрера, ибо я знаю нечто большее, о чём он способен догадываться даже в самых провидческих своих снах! Я сегодня никого и ничего не боюсь – если меня схватит гестапо, я найду, что им сказать, чтобы оставить их всех с открытыми ртами...

— Тем не менее не вводи меня в грех и оставь фюрера в покое. Даже не знаю, что тебе ответить... Я всё понял. Но ты ведь прилетел сюда не просто для того, чтобы этим со мною поделиться?

— Разумеется. Вот поэтому теперь – о самом главном. Только пусть ещё пива принесут. Кстати – что те пятеро на сцене так заупокойно играют?

— Репетируют клавирные концерты Баха, если мне не изменяет память.

— Бах, Бах... Да, видать, сильно засели в нас дурацкий романтизм и сентиментальность... В двадцатом веке пора научиться что-нибудь другое слушать вместо этой мертвечины.

— Например, “слушать музыку революции”, как призывал Маяковский,— ввернул я.

— Не Маяковский, а Александр Блок, как ни странно... Хотя, между прочим, академик символизма уши имел чистые и в конечном счёте оказался полностью прав. Он только революции перепутал.

— Я плохо разбираюсь в том, что называется совдеповской литературой,— ответил я, недовольно поморщившись,— но всё же предпочёл бы немецкую классику любому футуризму.

— Воля твоя. Но ты не печалься! То, что я только что говорил про будущее, случится не скоро, случится не с нами, и не нам в том стальном мире жить предстоит. Но чтобы нас с тобой не сожрали и не затоптали сегодня, мы должны не плестись в общем потоке, а стать во главе него. Сейчас я изложу тебе свой план. Готов слушать?

— Я весь внимание.

— Отлично. Смотри: открытием более гениальным, чем физика деления урана, стало умение печать на бумаге полновесные деньги. Любое обычное сокровище, которое прежде клалось в обеспечение денег, можно было измерить и обозреть, поэтому напечатать полновесных денег больше, чем это сокровище стоило, было невозможно. Испанцы, как ты знаешь, в своё время сидели на горах золота, и где теперь эти горы, где всё их богатство? Так вот, главнейшее открытие нашей эпохи состоит в том, что эмиссионное сокровище должно быть абсолютным и не подлежащим ни малейшему оспориванию. Я не знаю, чем в своё время набили тамплиеры свои сундуки, однако пятьдесят лет назад припасённое ими реально помогло Франции стать главным мировым кредитором. По-настоящему, Платон, помогло! Затем кредитная власть понемногу начала перетекать в Америку и Англию. В середине двадцатых, если ты помнишь, Франция на сей счёт очень переживала и была готова чуть ли ни снова воевать, однако сегодня, когда Франция низложена, вся мировая кредитная власть – окончательно за Ла-Маншем и далее за океаном, с этим фактом не поспоришь. Однако остались, как любят выражаться янки, “инвестиционные права”, на основе которых французские деньги в своё время легли в основу американо-английских капиталов. И половина – да, именно ровно половина этих прав,– она сегодня в моих руках! Поскольку именно о таком распределении шла речь, когда Александр III и Сади Карно совершали свою тайную сердечную сделку! И это не просто какие-то миллиарды, Платон, на которые можно жрать и покупать любовь самых прекрасных женщин. Это – власть над половиной мира!

— Хорошо, но ведь остаётся и вторая половина?

— Да, это так. Небольшая часть прав сегодня в руках у Германии, остальные – в частных руках. Посвящённые в эти вопросы немцы последнее обстоятельство хорошо понимают и оттого столь яростно преследуют евреев, поскольку хотят забрать себе растворённые среди тузов всемирного еврейства судьбоносные векселя. Я открою тебе по секрету, Платон: через полгода, максимум, через год Германия приступит к тотальному, к полному физическому уничтожению еврейской нации. Решение страшное, но оно уже принято, и оно полностью в духе того, о чём я тебе только что говорил. Пока нацисты лишь выборочно расстреливают евреев на занятых землях, чтобы поддерживать напряжение. Но совсем скоро миллионы невинных людей будут умерщвлены и перемолоты, как геологическая порода, на специальных фабриках, от вида которых содрогнётся земля! И всё для того, чтобы несколько семейств, обладающих этими векселями, в конце концов отдали бы их фюреру в обмен на собственную жизнь. Ещё раз повторяю — решение уже принято.

— У тебя есть план, как спасти евреев?

— Нет, мне плевать на евреев, равно как плевать на судьбу русских и немцев, перемалывающих друг друга на фронтах. Я хочу заключить сделку с фюрером, и с помощью бывшего царского фонда лишить англосаксов их главного оружия – всемирных денег. И ты, Платон, необходим мне именно для этого.

— Однако ты даёшь!— едва не сорвавшись на громкий возглас ответил я, будучи готовый услышать от своего собеседника что угодно, но только не это.— Ты хочешь, чтобы я изложил всё это за чашкой чая Герингу или супруге Гиммлера? Но меня же немедленно объявят сумасшедшим! А потом – побеседуют с тобой и обвинят ровно в том же. Если сразу не прихлопнут, то будем коротать остаток жизни в одной дурке, а твоими векселями займётся гестапо.

— Ты правильно рассуждаешь, я это тоже прекрасно понимаю. Чтобы подобного не произошло, мы должны исключить из игры очевидность. А для этого следует подключить к ней крупного и неуправляемого из этих мест игрока. Понимаешь, к чему я клоню?

— Не совсем.

— Надо подключить Советы.

— Ты офонарел!

— Пусть все по первоначалию так и считают. Но через включение в игру Советов мы, во-первых, гарантируем свою неприкосновенность, поскольку объясним немцам, что мы не просто обладаем исключительными знаниями, которые, если нам вдруг не повезёт, можно будет вытащить из нас под пыткой, но и что часть ключей к векселям находится по ту сторону фронта. А часть ключей, Платон, действительно лежат в Москве. Кроме того, пока идёт война, Германия, даже завладев абсолютно всеми векселями, не сможет быстро заместить международных банкиров и управляющих на своих людей, дабы положить конец политике, проводимой Черчиллем и Рузвельтом. У Германии имеется только один путь, чтобы сокрушить “атлантистов” – помириться с Советами и вновь договориться о союзе, только на сей раз о союзе военно-финансовом. Поэтому действовать надо быстро и решительно, пока немцы не взяли Москву и Петроград – иначе умножившиеся обиды русских лишат их возможности договариваться о новом мировом порядке.



Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   29


©kzref.org 2017
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет