Лежат вот наши предки, сверху, на косогоре, им всё видать, кто что делает



жүктеу 1.11 Mb.
бет1/8
Дата14.02.2018
өлшемі1.11 Mb.
  1   2   3   4   5   6   7   8

Часть девятая. Период становления.
- Люба, девочка моя, ты прости меня, но нам надо торопиться. Мы ещё не один раз приедем сюда. Всё будет нормально. Садись, Дмитрий, за вожжи, я что-то плохо себя чувствую сегодня, – сказал Семён.

Не словом, не обмолвившись о ночных звуках, Семён открыл тайник, как только они проехали вымоину на обрыве у речушки, и достал револьвер, зарядив его, поставил на предохранитель. Дмитрий знал о существовании тайника и его содержимом, Люба, от природы своей большая умница, не дрогнула ни одним мускулом лица, не удивилась даже глазами, будто видела такое каждый день, по несколько раз. Семён шёл рядом с бричкой, оглядывая окрестности, отмечал для себя возможные точки огневой атаки. Это могли быть заросли, скальные образования, русла ручьёв, наконец, даже пригорки.

Но до самого двора Иннокентия, в Каргалах, всё было спокойно. Семён усмехнулся про себя, за свою сверхбдительность. Положил всё опять в тайник, закрыв доской с потайкой. Иннокентий как-то странно повёл себя, не разговаривая, как во вчерашний вечер, а больше слушая, что скажет Семён.

- Что случилось, Иннокентий? Я что-то сделал не так? Почему ты со мной такой сегодня? – спросил его Семён.

Иннокентий лишь отмахнулся от этих вопросов, продолжая пребывать внутри себя. Фёкла, жена Иннокентия, подошла к Семёну и шёпотом сказала ему:

- Не трогай его, он что-то слышит, но не может разобраться в этом. Потерпи, чуток.

И действительно, как только они сложили приготовленные культурные саженцы, подписали, связали шпагатом по сортам, по видам, яблоньки и грушки, а их оказалось больше полсотни. Накрыли корни саженцев в бричке соломой, чтобы не подсыхали. Иннокентий пригласил всех, приехавших, в хату.

- Я не пойму, что твориться, Семён. Вчера с обеда идёт какой-то постоянный фон, какая-то волна, всё это связано не со мной, а с тобой, Семён. Расскажи подробно обо всём, пока ещё не село солнце, это важно.

Семён подробно, но без мелочей, рассказал всё, что происходило в Антоновке, начиная с осмотра вымоины, обрыва, посещения дома Кислицыных, сельского Совета, кладбища, ночных звуков и клочка рукава полушубка.

- Я не знаю, - сказал Семён, - но я с ночи в таком волнении, просто не хотел пугать детей понапрасну. Ощущение какой-то тревоги, может быть, даже некоторого страха. Я всегда пью в таких случаях отвар трав, мне его посоветовали умные люди. Всегда помогало, а в этом случае, нет, не помогает.



- Умные люди тебе посоветовали правильно, но эти умники не были людьми знающие магию. Нет, не чёрную, неблагодарную магию, а белую, светлую, радостную магию. Вот ты, Семен, почему прицепился за моими санями в извозе? Не знаешь, а я знаю. Потому что надо было, чтобы ты и я встретились. У тебя не нервы шалят, не какие-то неврозы, психозы, тебя одолевают. А ты от природы чувствительный человек, тебе подвластна музыка, ремёсла, деньги, любая задача по плечу. Но не это главное в твоей жизни. Главное в твоей жизни, это слышать, слушать, помогать людям. Ты не занимаешься с людьми, ты не помогаешь им, как надо. Ты, Семён, послан на Землю не для того, о чём ты сейчас себе представляешь. Не куришь, не пьёшь, организм чист, не зашлакованы ни нервные окончания, ни органы твои, ни головной мозг. Люди многое бы отдали за то, чтобы иметь такой дар. А тебе оно дано просто так, дар от Бога. И тебе надо распорядиться этим даром Всевышнего с умом, благородно, не обижая Создателя. Но об этом попозже. Сейчас надо решать другое. Ты наступил на больную мозоль Матвея Ряснянского, да я теперь скажу тебе правду всю, чтобы знали вы об этом все, но никому не надо говорить. Матвей виновен в гибели отца и матери этой девочки. Он взял большие деньги, но не хотел их отдавать, придумал, как убить Кислицыных, а потом свалить на большой буран, мол, упали в промоину. Они были уже мертвы оба, когда Матвей повёл коня к промоине и столкнул туда вместе с санями и лошадьми. Не хочется поднимать скандал, но если бы откопать тела, то обязательно найдутся пули в их головах. Скандал этот ничего не даст. Сейчас не то время. Никому это не надо. Всё дорожает, цены растут, как на дрожжах, только человеческая жизнь ничего не стоит. Самое главное, что мы знаем, как погибли бедняжки. Но Матвей не учитывал того, что Кислицын Василий очухается и начнёт двигаться, найдёт жену свою Раису и, обняв её, будет отогревать своим уже убывающим теплом. Так их нашли тогда, рядышком сидящих, а то, что были следы огнестрельных ранений в головы, никому это не надо было. Всё это списали на птиц, зверей. Кто готовил тела к погребению, они видели след огнестрельных ранений в черепах усопших. Теперь Матвей не находит себе места, ты прижал его, Семён, он не ожидал такого оборота событий. Матвей думал, что вторая расписка, оставшаяся у Кислицына Василия, не сохранилась. А тут Люба вспомнила, где лежали всегда расписки, куда их прятали. Он не один раз был в доме у Кислицыных, но и подумать не мог, что икона, список чудотворной Божьей матери, хранит в чреве своём его расписку. Сейчас он негодует. Матвей не тот человек, кто успокоиться, не доведя дело до конца. Кстати, посмотри, чьи расписки ещё были там, в иконе. Так ещё шесть расписок. Какие суммы? Одна на 5 рублей, одна на 12 рублей, ещё на 3 рубля, опять на 5 рублей, ещё на 10 рублей и опять пять. Всего на сорок рублей. А он один взял пятьдесят рублей, да ещё под такой высокий процент залога. Оно и выпирает сейчас на 300 рублей. А чем ему рассчитываться? У него дом столько не стоит, я знаю его дом. Ему сейчас надо вырвать у вас расписку, чтобы вам нечем было доказывать правоту свою. От Антоновки до Каргалов он вас пропустил, чтобы не было на него подозрения. Сегодня его нет вблизи Каргалов, он ночует дома. Готовиться ко дню завтрашнему. В отличие от тебя, Матвей человек пьющий. Сейчас уже пьяные сопли размазывает по морде разъевшейся. Давайте ужинать и спать ложиться. Утро вечера мудренее, а завтра посмотрим, что он предпринимать будет. Пока только угрозы и всё.

Люба отдыхать легла с Фёклой, а мужики, как и в прошлый раз, все на полу. Семён не мог прийти в себя после беседы с Иннокентием. Лезло в голову всё то, что не могло помочь в завтрашнем деле.

Наконец он успокоился и уснул крепким сном. Встали по-тёмному. Собирались не торопясь. Тщательно запрягали Гнедка деда Фёдора, коня сильного и спокойного. Дед Фёдор, когда были ещё желания и силы, на нём не только работал на заимке, но и в сезон ездил на охоту. Собак гончих у них не стало, где-то, с уходом в армию Семёна, но с ружьём он любил поездить по Кызылке. Гнедко до того был спокойным конём, что даже с верха мог стрелять дед Фёдор по дичи.

Позавтракали. Начало развидняться. Пропадали звёзды с небосклона. Заалел Восток. В саду Иннокентия раздавались голоса птичек, на разные голоса, восхваляя очередной счастливый день на Земле бренной.

Иннокентий отошёл от уезжающих на почтительное расстояние и начал крутиться вокруг своей оси, то расставляя руки, то опуская их вниз. Закончив с поисками Матвея, только ему известным способом, он подошёл к ним и сказал, как отрезал.

- Дома Матвея уже нет. Он движется по равнине от Антоновки, параллельно вашей дороге. Едет один, на гнедом мерине, верхом. У него переломка - ружьё, полный патронташ патронов. Попоил коня в большой речке, ну, наверное, это Лепса, она идёт через Лепсинск, здесь через Каргалы и уходит восточнее Антоновки километров на восемь в сторону Саратовки. Значит, Семён, Матвей идёт, напересёк вам, где-то на уровне Андреевки, но на Лепсинском тракте. Раз не хотите оставаться, то с Богом! Чем мог я вам помог, не обессудьте. Саженцы, мой подарок, мне ничего не надо!

Сказав эти слова, Иннокентий резко развернулся и пошёл в хату, будто бы не было в его дворе гостей.

- Ему надо отдохнуть, - пояснила Фёкла, - слабеет с годами. После своего занятия ему обязательно надо чуточку поспать. Ну, досвиданье, люди добрые, счастливого пути вам.

Поднявшись от Каргалов, по теперь уже знакомой дороге, до самого Байзерека, ничего пугающего путникам не встречалось. Однако, спускаясь вниз к Лепсинскому тракту, на северном направлении виден был всадник, разобрать какой масти лошадь было невозможно. Но по направлению его движения, она шла параллельно им.

- Ты, Дмитрий, не отвлекайся, вожжи не дёргай. До всадника километра четыре не меньше. Прямо держи на Каркаралы, на перевал. Дорог здесь хватает, смотри, их до десяти накатали следов. Я, кажется, уже знаю, где он нас будет встречать. Через перевал Каркаралы есть узкое место, только одна дорога, но она проходит под каменным выступом горы, ну под скалой, обходит эту скалу полукругом и крутым подъёмом выходит на верхнюю точку. Дальше дорога идёт на спуск до самой Надеждовки. Это узкое место всегда облюбовывали любители лёгкой наживы, скалы - слева, справа - непроходимые выходы каменных глыб, подъём - резкий и крутой. Лошади, ямские, на которых перевозили почту, грузы, пассажиров, преодолевали этот участок с большим трудом, скользя подковами по скальному массиву и падая на колени. Этот участок, коренное население, в основном, нападавшее в начале освоения Степного края на ямские тройки, так и назвало «Шайтансай». Шайтансай – означает чёртово ущелье. Проехал Шайтансай благополучно, значит живой. Матвей, старой волк, не мог не знать этого места на Лепсинском тракте. Это был капкан, ловлёнка, беспроигрышная карта. Кто знает, может быть, и он промышлял грабительским делом в молодости своей. А потом, с годами, тракты стали проходить не по горам, непосредственно вдоль границы, а по предгорьям, по более удобным дорогам равнинного ландшафта. Тракты стали без жутких подъёмов и спусков, тяжёлых для транспортных животных. А власти изысками возможность сопровождения ямских троек и охрану двигающихся обозов. Помимо всего прочего тракт в начале определённый в семь вёрст (7,4676 км) отрезками между станциями, протянулся теперь до 30 вёрст (32,004 км) то есть до дневного перехода парной бычьей повозки.

Матвей лишь пару раз ещё показался на гребне вершины перевала Каркаралы и исчез из вида. Семён, когда повозка не была видна с вершины гребня перевала, остановил лошадь, заставил всех сойти на землю. И из подручных средств постарались сделать макет человека. Свернули полушубок, связывая его в нескольких местах шпагатом, завернули воротник вверх, а в воротник вложили булку домашнего хлеба, белого, ноздрястого, который дала им Федосия Ильинична в Антоновке, на подарок. Затем, пододвинув аккуратно саженцы к задней стороне, положили чучело на дно брички, а сверху накинули брезентовый плащ с башлыком. Получилось, что даже на близком расстоянии, сооружённое чучело можно было принять за спящего человека. Вожжи замотали за ручицу, чтобы они не попали под колеса. Лошадь, даже от чмоканья губами, способна была начинать ход, а на слово «стой» останавливалась, как вкопанная. Подведя лошадь до последнего поворота перед Шайтансаем. Семён сделал знак Дмитрию, остановить коня, как и договаривались предварительно перед этим. Самим прижаться, как можно ближе, под нависшую скалу, сидеть и не высовываться. А Семён пошёл по руслу речушки протекающей за нависшей скалой над дорогой. Выйдя из-за поворота, он вначале услышал, а потом и увидел привязанного мерина гнедой масти, который охотно обгрызал кусты краснотала, аппетитно хрумал тонкими веточками с набухшими почками. Но где был хозяин мерина? Матвея не было видно. Только сверху скалы покатился вниз вначале один камешек величиной с кулак, а потом несколько, чуть поменьше. Всё было ясно, Матвей занял огневую позицию, сейчас ложился поудобнее, на исходном рубеже, подготавливаясь к отстрелу. Семён взял небольшой камешек с куриное яйцо и бросил в сторону стоящего за изгибом русла своего коня с бричкой. Стало слышно, как металл ободов колёс бьётся о скальный грунт, да подковы отбивают неровную дробь. Звуки двигающего конного транспорта, дополнялись беззаботным пением птиц да порывами весеннего ветра. И в считанные секунды после этого Семён из-за скалы увидел, как Матвей приподнялся на локтях, положил ружьё на каменный выступ и, прицелившись, выстрелил. Этих секунд было достаточно, чтобы Семён прицелился в правый висок Ряснянского и нажал на курок. Всё происходило, как на занятиях по стрельбе, прицелился, задержал дыхание и выстрелил. Матвей, как-то неестественно мотнул головой и, выронив из рук винтовку, уткнулся лицом в каменный выступ. Семён неторопясь, не убирая с мушки голову лежавшего Матвея, подошёл ближе и выстрелил ещё. Пуля вторая, вошедшая Матвею в темечко, не возымела никаких действий, Матвей был мёртв. Только весенний ветерок играл его давно нестриженной шевелюрой, да в незакрытых глазах отражалось солнце.

Семён глянул на дорогу, его Гнедко дошёл до крутого подъёма и остановился будто, действительно, поджидая хозяина. «Стой, Гнедко, сейчас, сейчас!» – прокричал Семён. Краем глаза, увидев, как поднимаются молодые к нему, Семён убрал револьвер, перевернул Матвея, сняв с него патронташ, полностью набитый заряженными патронами, поднял ружьё и подал их Дмитрию.

- На, сынок, возьми на память, это для нас было приготовлено. Клюнул-таки на чучело в бричке. Меньше пить надо было, тогда различил бы. Сколько зла у человека от природы, сколько желчи. Как собаку, его хоронить не надо, пусть его съедят звери на этой скале, да склюют птицы. Посмотри, Дмитрий, у него партамонет вчерась был в сельском Совете, а в ней затёртая расписка. Давай её сюда, она теперь ему не нужна будет. А партамонет положи опять в карман. Нам лишнего ничего не надо. Вот смотри, клок рукава от полушубка собака ночью вырвала, Матвей приходил во двор к Сырцеву Ивану, когда мы ночевали там. Если бы не собака, то Матвей мог и навредить чем-то нам. Собака, молодец у Сырцева Ивана, не допустила Матвея осуществить пакостное дело. Неси патронташ, ружьё, спрячь в бричке. Люба успокойся девочка, теперь некому будет ваших деток сиротить. Матвей приказал долго жить всем нам. А могло быть иначе, не встреться в жизни с Иннокентием, вот тебе и верь, не верь. Всё рассказал нам, всё разжевал. А когда предупреждён человек, значит вооружён. Не ожидал Матвей, что мы всё знаем.

Семён спустился вниз в кусты краснотала. Мерин Матвея смотрел, не мигая, на подошедшего незнакомца, не зная, что ожидать от него.

-Гнедко, Гнедко, узнал меня, узнал. – Нарочно голосом жалостливым произносил Семён. Мерин мотнул головой и тихо заржал, явно признав в Семёне хозяина.

Это был крупный конь, с хорошо развитой мускулатурой, упитанный и ухоженный. Копыта на все четыре подкованы самодельными шипованными подковами. От мерина исходил приятный запах пота, животное здоровое всегда издаёт приятный запах пота. Семён отвязал мерина от куста краснотала и вывел на дорогу. Без особых усилий сел в седло, и подъехав к Любе с Дмитрием, которые разглядывали расстрелянное чучело Матвеем, сказал лишь одно слово: «Пошли…» Уставший конь с большим трудом одолел крутой подъём с бричкой и остановился, ожидая подходивших.

-Давай, спускайтесь с крутого спуска, а там перепряжём этого, он не так устал чем наш.

Съехав чуть в сторону от полосы дорожных наездов, Семён снял с коня седло, быстро перепрягли лошадей и двинулись дальше. Свежий конь, не измотанный долгой грязной дорогой, волочил за собой бричку с саженцами и молодыми. Они о чём-то разговаривали между собой, чтобы не мешать им, Семён поехал верхом чуть скорее, пока не скрылся из вида. За Надеждовкой, доехав до Селюмеевой балки, где они начали посадку молодого сада, подождал бричку с саженцами. И махнув Дмитрию, поворачивать к саду, опять поехал вперёд. На сердце было муторно и противно. Сегодня он впервые за всю свою жизнь убил человека. Хотя если, по правде сказать, то его трудно назвать человеком. Если бы не раскрыл всё Иннокентий, то теперь лежали бы их головы там, где лежит Матвей. Всё-таки, как ни говори, а пригодился револьвер, спас не только их, но и ещё многих от злодеевых замыслов. Ряснянский был создан для того, чтобы сеять на земле зло, беду, горе людское. Сколько людей пострадало от него, а сколько бы полегло ещё…

Въехав на территорию сада, Семён вспомнил, о старой копани, на берегу ручья, протекающего через новый сад по Селюмеевой балке. Туда и сложили аккуратно садовые саженцы, с драгоценным культурным годичным привоем. Чтобы не высыхали корни, закидали их соломой, замокшей от дождя и снега.

- Ну, вот и всё, теперь домой можно ехать. Как конь, сильнее нашего?- Спросил он Дмитрия.

- Конечно, Семён Фёдорович, - отвечал Дмитрий.- Он эту бричку и не чувствует даже.

В усадьбу Молочайкиных вначале заехал верховой, а через полчаса одноконная бричка. Разобрать ехавших, уже нельзя было. Быстро темнеет, в наших, межгорных сёлах. Однако в усадьбе Молочайкиных, их ждали. Ежедневная помывка в бане, накопались ямок за эти дни. «Может быть, и саженцев не привезут столько» – не один раз высказывалась мысль вслух. Однако саженцы уже в саду, прикопаны и ждут посадки. Надо только отдать должное пасхальным праздникам.

В воскресенье, Светлое Христово Воскресенье. Пасха. Потом начинается Светлая седмица – сплошная. Понедельник Светлой седмицы, Вторник Светлой седмицы, и так далее. В первые три дня пасхалии не работали ни в поле, ни дома. Исключение составляло только приготовление пищи для домочадцев, а так же уход и кормление домашних животных.

За эти дни, когда пост самый серьёзный и жёсткий, когда в пищу используется только вода и хлеб, когда Православные христиане ограничивают себя во всём, ежедневные посещения церкви были бы, конечно, кстати, но такой возможности уже не было. Поэтому все эти дни Семён налегал на предписанный отвар по сложной прописи, да отбивал поклоны перед иконостасом, читал подолгу молитвы. Поскольку он не видел большой разницы между христианством Православным и иудизмом (а разница была принципиально огромной). То на этом он особо не зацикливался, старался душу свою окунуть в атмосферу той веры, которую он знал с детства, она была более близкой к нему, более понятной и доступной. За эти дни, после поездки в Антоновку, Семён осунулся, под глазами появились круги, даже взгляд был какой-то необычный. Оксана заметила это сразу, но старалась не подавать вида, не заостряла внимание на этом. Особо он не разговаривал в эти дни, быть вместе не позволяли правила многодневного Великого поста. Разговаривать Семён начнёт, как только оттает его сердце, об этом Оксана знала давно. А сейчас напрашиваться на скандал, на распри, не было никакого смысла. Что-то случилось чрезвычайное, не входящее в обычные рамки житейских забот, молчал Семён, молчали и Дмитрий с Любой. Им молодятам, видимо, было приказано не открывать рот, до поры, до времени.

Когда прошло несколько дней, Семён отмяк, начал заглядывать в люльку к маленькому Гришаньке, разговаривать с отцом Фёдором подолгу, и, ложась спать, не сразу отворачивался и старался уснуть, а советовался с Оксаной о посадке сада, о пасеке, задуманной ещё в молодости, о детях. Детей у них было много своих, Оксана рассказала мужу, что беременна, значит трое. Да племянников с племянницами, четверо. Надо что-то делать? А то и делалось, посадить надо молодой сад, большая работа, потом весенний сев на заимке. Затем Татьяна с Ульяной поедут домой в Учарал, Емельян в извоз.

Матрёна с Андреем в их дом в Андреевке. А… И тут планы рушились. Дмитрий ещё совсем молод годами, хотя у него и хватка, и степенность взрослого мужика, и сила недюжинная в руках, а всё ж молод…



В одну из ночей они с Оксаной проговорили долго, за полночь. И в заключение всего разговора стало ясно, что всё равно надо начинать обговаривать варианты дальнейшей жизни, работы совместной, бизнеса, извоза. Иначе просто нельзя.

- То, что не надо говорить, озвучивать незачем, - советовала Оксана, - оно никому не нужно. Чем меньше люди будут знать, тем более родственники, тем лучше. Я сейчас думаю так, ты расскажи всю правду – матушку всем, завтра неизвестно какая будет жизнь, какие будут между нами отношения. Сейчас они кушают, Семён, с твоей руки, а вот придёт время, когда ты придёшь к ним за куском хлеба, как они себя поведут? Береги себя, Семёнушка, береги сладенький, думай и о нас больше, нас теперь уже пятеро. Девочка, наверное, будет, я так Ирочкой ходила. Отец Фёдор совсем плох становиться. Кушать ничего не кушает, когда тебя нет дома. Старый человек он видит, что с чем-то вы приехали, тяжёлый груз пришёл с вами. А ещё я тебе скажу, Семён, раз мы уже заговорили об этом, - большая, чёрная зависть в старообрядских сёлах всегда была, как говориться, испокон веков. Сколько людей и молодых, и здоровых забрано на первую и убито, многие не вернулись, то смерть нашёл на гранате, то на мине, то пуля попала, то газом траванули, то утонул в болоте, то от тифа скончался. Смерть она, Семёнушка, причину найдёт. А кто пришёл в Герасимовку: хромой, слепой, без руки, без ноги, осколками напичканный, да контуженный. А ты у нас, миленький ты мой, пришёл целёхонький, слава Богу, за все мои страдания, за потери всех близких, хоть Всевышний наградил меня, что ты здоров и жив. Я тебе это говорю, что ты у нас немножко с гордецой, с изюминкой. Ты же не сядешь с селянином, не возьмёшь в руки цигарку – как теперь модно, не поставишь бутылку водки на стол – как сейчас принято. Вот тогда бы тебе сказали правду – матушку друзья – приятели. А ты оторван от села, ты как листок от ветки, летаешь, куда тебя ветер кинет. А ты не думаешь, что упадёшь на дорогу, а на тебя и наступит кто-то ногой. Тяжёлые времена мы пережили здесь без тебя, Семён. Люди друг против друга шли с саблями, с ружьями, брат против брата, отец против сына. Ты не обижайся, я твоя жена и мне не безразлично, что думают о моём муже. Всё правильно. Ты работящий, не пьющий, не курящий. Сильный, умный, ловкий. Красивый, завидный. Но этого мало, Семён. Я тебе уже не раз говорила об этом, спустись немножко ниже к людям, будь попроще к простым смертным, они не любят высокопарных и несносных. Раньше ты играть на инструментах ходил на вечёрки, показывался в центре, когда был дома, а сейчас ни ты - никуда, ни к тебе - никто. Только бизнес, только работа. У самого нет хорошей одежды, мы обнищали, стыдно по двору уже ходить. Сказать неудобно, даже тебе. Мои панталоны, от них одна резинка осталась, всё поистёрлось. Уже Иринке скоро замуж выходить, дочери нашей, а я всё хожу в Дягилевском приданном. Ты вроде такой разумный, такой грамотный, но какой-то ты далёкий, далёкий. Ты – царь, ты – Бог, а мы все букашки, так это же мы домашние. А чужие люди на тебя так не смотрят, они не молчат, как мы годами, да десятилетиями, они на тебя чхать не хотели, кому ты там носочки одевал в Питере – им наплевать, самому императору или его наследнику. А тут, в Герасимовке, ты селянин, живущий среди таких же, как и они, людьми, крестьянин, переселенец. Грамотный да, одарённый да. Но не возноси же себя выше живущих рядом. У нас не было такого слова в Константиновке «рэмство», «зависть», когда я там жила в родительском доме. А в Герасимовке, как и в любом старообрядческом селе, все друг о друге знают, даже больше, чем ты сам знаешь о себе. Они знают, что делала прабабушка того-то, когда ей было пятнадцать лет, они знают, с кем гулял прадед такого-то, а на ком женился. Почему молодые срываются в Гавриловку? Да потому что там их никто знать не знает. С кем спала прабабушка в молодости, а на ком женился прадедушка, их не интересует. Поэтому и рвутся молодые в город Верный, там людей, говорят, как в муравейнике муравьёв: все бегут, все спешат, все торопятся, никто никого не знает, только выполняют работу и всё. Кто, с кем, и когда, и каким образом – никто и знать не знает. Вот, золотой муженёк ты мой, а слово рэмство, зависть чёрная, людей завистливых, завидущих, оно в таких сёлах как наше, способно убить человека, лишить его покоя, сна, жизни, наконец. Жизнь, сложная штука, Семён, я вот до тебя никого не знала, не только что целоваться, за руку парня не взяла, ты был мой первый, ты - мой муж, ты будешь и последним. Чтобы с тобой не случилось, мне никто не нужен кроме тебя. Но когда мой муж, отец моих детей, делает что-то не так, ведёт себя не сообразно обстановке, я считаю вправе ему высказать всё, что я об этом думаю. Потому что от этого зависит моя судьба, моя жизнь, судьба и жизнь наших с тобой детей. А сейчас на нас люди рэмствуют по страшному. Сам здоровый, сильный, не пострадавший на войне, вокруг него снохи, жёны старших братьев, племянники и племянницы, чужих детей собирает, сирот. Надо что-то решать, Семён. На чужой роток - не накинешь платок. Всем рты не позакрываешь. Сейчас пока праздники, работать нельзя, походи по людям, пообщайся. Не кури, не пей, но угости людей, встреться с друзьями.

До утра после разговора с женой Оксаной не мог уснуть Семён. В голове роились всякие мысли, но чтобы кто-то вот так высказывал ему прямо в глаза, такого не было. Действительно, в одни руки всё не схватишь, в этом права жена. Если бы кто-то другой ему высказывал претензии, тогда можно и не думать над ними, но Оксана, его жена Оксана, говорила ему, видимо действительно чаша терпения превысила всякие допустимые нормы наполнения. Утро следующего дня встречал Семён со значительным отклонением компаса от будничной жизни.



Достарыңызбен бөлісу:
  1   2   3   4   5   6   7   8


©kzref.org 2017
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет