Лев александрович тихомиров



жүктеу 411.11 Kb.
бет1/3
Дата22.04.2019
өлшемі411.11 Kb.
  1   2   3

ЛЕВ АЛЕКСАНДРОВИЧ ТИХОМИРОВ
СОЦИАЛЬНЫЕ МИРАЖИ СОВРЕМЕННОСТИ
Предисловие
Должно сказать несколько слов о том противоречии, в котором иногда находятся высказываемые мною мысли с воззрениями юристов-государственников.
Я обрисовываю как социальные миражи то, что в курсах государственного права считается верхом современного государственного прогресса. То самое явление, которое большинству практических наблюдателей ясно представляется как демократический парламентаризм, как правление представительной демократии, рассматривается юристами как конституционная монархия или конституционная республика. Это не одна разница в названиях, а разница в понимании самого смысла и содержания современной политической эволюции.
В классическом труде Блюнчли3 («Общее государственное право») выражается уверенность, что «теперь снова получает всеобщее признание античная государственная идея... Государство снова становится народным, но в более благородных формах, нежели в древности. Средневековое сословное устройство служит преддверием нового представительного государства, в котором весь народ представляет себя в лице лучших и благороднейших своих членов».
Достаточно этих последних слов, чтобы, при всем уважении к уму и учености столпа современного государственного права, видеть, что он рассуждает чисто кабинетным способом. Даже и политиканы ему кажутся «лучшими и благороднейшими членами» народа. Это для всякого практического наблюдателя звучит просто оскорбительной насмешкой над несчастными народами. Только чистой теоретичностью объяснимы также определения Блюнчли, будто бы «конституционная монархия заключает в себе все другие государственные формы», то есть он соединяет лучшие стороны монархии, аристократии и демократии в гармоническом единении. Таковы, однако, господствующие ныне учения государственного права.
1 Впервые статья была опубликована в июльской книге журнала «Русское обозрение» за 1891 г. Позднее вошла в состав книги «Демократия либеральная и социальная» (М., 1896).

2 Предисловие к сборнику 1896 г., в котором была опубликована статья «Социальные миражи современности».

3 Блюнчли Иоганн Каспар (1808–1881) – швейцарский юрист, специалист по государственному и международному праву. Развивал идеи органической школы права. Профессор ряда европейских университетов: Цюрихского (1833–1848 гг.), Мюнхенского (1848–1861 гг.), Гейдельбергского (1861–1881 гг.). Автор книг «Современное международное право цивилизованных народов» (1868 г.) и «Общее государственное право».
Наш Чичерин точно так же повторяет, будто бы «ограниченная монархия представляет сочетание монархического начала с аристократическим и демократическим. В этой политической форме выражается полнота развития всех элементов государства и гармоническое их сочетание» («Основы государственной науки»). Идея государства здесь будто бы достигает высшего развития. Понятие о сложной верховной власти, о том, что субъектом верховной власти может быть целая система учреждений, путает взгляды умнейших современных государственников. К сожалению, такое воззрение на парламентаризм становится уже прямо школьным. В государстве старого порядка, учат нас ныне даже монархисты, типом которого выставляют французскую монархию XVIII века, вся полнота верховной власти сосредоточивалась в одном лице, и эта власть была потому личной и надзаконной. Современное же государство такой власти не знает и рас-

пределяет основные функции государственной власти между несколькими органами, из которых поэтому ни один не обладает неограниченной властью.


Этот эпитет – «современное» – ео ipso1 делается для юристов синонимом «наиболее совершенного», «высшей ступенью развития» и т.п. Совершенно понятно далее, что достижение этой «высшей ступени» делается со стороны учеников предметом практических стремлений, которым академическая наука дает свою санкцию и поддержку.
Без сомнения, такие практические стремления были бы вполне основательны, если бы академическая наука была права в своем понимании современной политической эволюции. К сожалению, ее анализ, как и ее обобщения, а потому и цели, указываемые ею, несомненно, совершенно ошибочны. Я осмеливаюсь утверждать, что смысл современной политической эволюции состоит не в выработке смешанной формы верховной власти (задача, полагаю, и по существу абсурдная), а в замене монархического принципа демократическим, самодержавия единоличного – самодержавием народа. Осмеливаюсь думать, что представители государственной науки очень плохо оценивают гениальную проницательность Ж.-Ж. Руссо, которому все его парадоксы и софизмы не мешают быть истинным представителем политических стремлений XVIII и XIX веков. То, что представителям государственного права XIX века кажется стремлением к сочетанию монархического принципа с аристократическим и демократическим, есть в действительности постепенное уничтожение первых двух в пользу последнего.
Только книжность изучения позволяет ученым не видеть, что столь восхваляемые ими «гармонические сочетания» суть не более как минутные компромиссы между постепенно слабеющими, но еще живыми «старыми» принципами и торжествующим «новым». Не думаю, чтобы хотя один практический политик нашего времени сомневался, что Европа идет именно к полному торжеству демократии.
Кое-где эти «гармонические сочетания» уже кончились упразднением монархии и аристократии, кое-где (как в Англии) еще только клонятся к этому. Но общая тенденция эволюции совершенно ясна и ныне для всякого, кто наблюдает факты, а не сочиняет кабинетные теории.

1 Тем самым, в силу этого (лат.).
Эти факты, к сожалению, гораздо менее утешительны, нежели кабинетные теории «гармонических сочетаний». Далеко не возрождение античных государственных идей имеем мы в том, что наука указывает нам в «современных» идеалах. Действительность современной эволюции представляет больную мечту, стремление к химере, погоню за социальными миражами. Не к созданию «высших» форм государственности идет она, а к истощению государственной идеи, к постепенному разложению всякого разумно организованного государства, с окончанием его либо в анархии, либо в деспотическом социализме. Настоящая идея современной эволюции именно в этом.
Я обрисовываю ее кратко, без сомнения, даже слишком кратко... Но то, что я обрисовываю, во всяком случае, есть плод наблюдения самой эволюции, какова она есть, а не натягивание на факты каких-либо собственных желаний. Что касается этих последних, то есть желаний, они у меня, быть может, не далеки от тех, которые подсказывают «государственникам» их иллюзии. Правильное и гармоническое сочетание в государстве основных элементов власти, без сомнения, составляет залог полноты жизни государства. Но дело в том, что наше время именно менее всего думает о таком сочетании. Сверх того, позволю себе остаться при убеждении, что сочетание монархического, аристократического и демократического элементов никак не может быть производимо собственно в верховной власти, которая, по существу, может быть только едина и нераздельна. Это сочетание возможно лишь в организации управления, а потому наиболее достижимо, полагаю, именно при неограниченной монархии как такой форме верховной власти, которая допускает наиболее спокойное искание общественного блага при наибольшей свободе от эгоистических стремлений тех или иных классов народа.
I

В конце XVIII века передовые представители социальной мысли сознавали

себя пред некоторой «новой эрой», которая хоронила все старые «предрассудки» и

впервые ставила человечество на настоящую дорогу, «разумную» и вместе также

«естественную». Эти два понятия сливались в чем-то несказанно сильном и ве-

ликом. Горделивое чувство радости наполняло тогда сердца людей перед тем, что

казалось великим, еще небывалым откровением разума. «Мой милый, милый ба-

тюшка, – пишет тогда Камилл Демулен1 отцу, – вы не можете составить себе даже

представления о той радости, которою наполняет меня наше возрождение... Как

я благодарю небо, – восклицает он, – за то, что родился в конце этого века!»2.

Таково было общее чувство. «Все говорит нам, – пишет Кондорсе3, – что мы

вступаем в эпоху одной из величайших революций рода человеческого... Совре-

менное состояние просвещения гарантирует нам ее счастливый исход»4.

1 Демулен Камиль (1760–1794) – журналист, видный деятель Великой французской революции. Один из инициаторов штурма Бастилии в 1789 г. Депутат Конвента. Казнен.

2 «La France libre» («Свободная Франция») (прим. Л. Тихомирова).

3 Кондорсе Жан Антуан де (1743–1794) – маркиз, французский философ-вольнодумец. Покончил с собой в тюрьме. Автор книги «Эскиз исторической картины прогресса человеческого разума» (1794 г.).

4 Кондорсе Ж. Progres de l’esprit humain (Прогресс человеческого разума). Вступление

(прим. Л. Тихомирова).
Да и как было думать иначе! Люди уверились не только в том, что «совершен-

ствование человека бесконечно (indefinie)», но что «движение этого совершенство-

вания отныне не зависит уже ни от какой силы, которая вздумала бы его остано-

вить, и не имеет другого конца, кроме конца существования земного шара».

«Природа, – говорит философ революции, – неразрывно соединила прогресс

просвещения с прогрессом свободы, добродетели, уважения к естественным

правам человека»; эти «единственно реальные блага», в прошлом разъединяемые

«предрассудками», становятся неразрывно связанными с момента, как просвеще-

ние достигло известной степени развития. Блаженный момент наступил и кладет

начало новой эре. «Это объединение уже совершилось в целом классе просвещен-

ных людей», который ускорит совершенствование и счастье человечества1.
Светлой картиной развертывалось будущее перед мысленным взором рефор-

маторов. С этой поры горделивых мечтаний прошло сто лет. Два века, не жалея

ни крови, ни нервов, работали над осуществлением царства свободы и равен-

ства. Либеральный демократизм, олицетворивший новые принципы, сделался

господствующим на всем пространстве европейской культуры. Политическая и

социальная жизнь народов переделана сверху донизу. Но тяжко было бы пробуж-

дение кого-нибудь из пророков XVIII века, если б он мог, восстав из гроба, посмо-

треть на действительность осуществленных мечтаний его!


Не будем уже говорить о счастии, о довольстве. Оставим в стороне субъек-

тивные взгляды, но как не похоже осуществление на мечты даже с чисто объек-

тивной точки зрения! А ведь для XVIII века это были не мечты, это казалось тогда

реальнейшей изо всех реальностей! Не фантазия «предрассудков», а разум тогда

пророчествовал. Что же должно думать, когда его пророчества ни на одном пун-

кте не оказываются верными? Ни одно предвидение не осуществилось, и разви-

тие жизни идет в противоречии с ними несмотря на то, что старается именно их

осуществлять и даже думает, будто их осуществляет. Проницательный ум проро-

ков и софистов XVIII века был бы поражен, может быть, более всего именно этим

«неразумным» состоянием умов их же собственных учеников и последователей.

Объединение разума и просвещения со стремлением к реализации «естественных» прав, которое XVIII век объявил уже готовым фундаментом бесконечного прогресса, прежде всего оказывается мифом. Продолжатели дела XVIII века, современные демократы и революционеры, конечно, по старой памяти продолжают воображать себя интеллигенцией и воспевают себе гимны под видом Аrmeе de la pensee, Armee toujours sacree, Qui fait par le progre Marcher l’humanite!2

1 Кондорсе Ж. Указ. соч. (прим. Л. Тихомирова).

2 Армия разума, армия всегда священная, которая заставляет ради прогресса маршировать человечество!

(франц.).
Но в действительности настоящая «armee de la pensee» XIX века, представители его точных знаний и развивающейся мысли, люди науки все столетие только и делают, что подрывают основы, на которых строились политические и социальные идеалы XVIII века и либерального демократизма нашего времени. Этиидеалы и наука разъединились в полную противоположность XVIII веку. Требуя вободы, равенства и демократии, Руссо или Кондорсе, казалось им, основывались на точном анализе природы человека и природы общества. Они могли математически ясно показать, как, например, естественная свобода личности, проходя сквозь общественный договор, сказывается затем в известных формах

политических вольностей, подобно тому как луч света, проходя сквозь призма-

тическую среду стекла, проявляется на экране в виде того или иного спектра.

Требование демократического строя являлось не произвольным делом личного

вкуса, а простым указанием объективного закона социальной природы. Ничего

подобного не существует ныне. Выводы о необходимости политических вольно-

стей затвержены наизусть, но посылки, из которых они только и вытекают, совер-

шенно разрушены наукой. Выводы стали предметом общего верования, но висят

на воздухе со всеми признаками ненавистных XVIII веку «предрассудков». Говорят

и нынче о естественных правах, но в качестве совершенно бессмысленного выра-

жения, которое еще годится для оратора, но никак не для человека науки. Говорят

о народном представительстве, о том, что правление без представительства есть

узурпация, о том, каковы наилучшие формы выборов, о том даже, что и мень-

шинство не должно оставаться без представительства. Но почему вообще нужно

представительство и даже что, собственно, оно «представляет» – ни один человек

не сумеет объяснить. Говорят нынче о свободе, но откуда она взялась и что озна-

чает – никому не известно, и меньше всего специалистам-психологам, которые

гораздо охотнее и толковее расскажут нам о роковых влияниях, принудительно

определяющих действия человека. В этом отношении контраст двух веков рази-

телен. Тогда разум и политическое действие, как формулировал Кондорсе, слива-

лись неразрывно. Теперь между ними не улавливается никакой ясной связи.

Единение оказалось несколько менее продолжительным, нежели жизнь зем-

ного шара! Оно длилось один момент и сменилось все более резким расхождени-

ем. Пути движения материалистического разума и духовных «естественных прав»

пересеклись на мгновение в одной точке, блеснув в ней иллюзией «объединения»,

и столь же быстро снова расходятся на все более расширяющееся расстояние.

Одновременно с этим быстро расшатывается, истрепывается либеральный демо-

кратизм, который в XVIII веке представлялся чем-то вечным. Ему на смену вы-

ступает более «разумный» социальный демократизм, уже и ныне оспариваемый

отрешившимся ото всякого «разума» анархизмом.


II

Никогда в жизни покойный И.С. Аксаков не находил более счастливого вы-

ражения, как назвав современное обществом «обществом христианским, но от-

рекшимся от Христа». В этом вся суть, вся оригинальность, все судьбы общества,

вводимого в историю «новой эрой». По многому множеству обстоятельств разви-

тие мысли в странах европейской культуры пошло по линии материализма. Ре-

альное существование духовного мира, мистического элемента мировой жизни,

стало для людей сказкой и фантазией. XVIII век вполне усвоил это течение мысли.

И, однако же, перестав верить в Бога христианского, люди все-таки оставались

его созданием. Их душа со своим нравственным содержанием оставалась душой

христианина, хотя бы искаженной. Отрешиться от того нравственного содержа-

ния, которое дала душе человеческой христианская выработка или, по крайней

мере, воздействие, люди не могли и до сих пор не могут. Стремления, создаваемые

этим содержанием, требуют себе места и удовлетворения. XVIII веку принадле-

жит первая попытка гармонически слить эти стремления с чисто материалисти-

ческим содержанием жизни. Отсюда кажущаяся оригинальность его. На самом

деле основные понятия, на которых XVIII век начал строить новое общество, все

составляют отголосок христианства. Понятие о достоинстве личности, ее свобо-

де, общем равенстве, правах человека, предшествующих общественным правам,

идея о природном совершенстве и усовершаемости человека – все это осталось

от христианства, с теми необходимыми искажениями, какие сами собой явля-

лись при отрицании реальности духовного мира. В самых понятиях XVIII века об

обществе явно материализированное воспоминание о Церкви. С церкви скопиро-

вано представление об обществе как о некоторой коллективности, определяемой

исключительно духовной природой человека. Космополитизм нового общества,

таинственная народная воля, будто бы насквозь его пропитывающая, всем непо-

нятно управляющая и при всех частных ошибках остающаяся непогрешимой, –

все это отголоски христианской церкви. Это на всех пунктах «Царство не от мира

сего», втискиваемое в не вмещающие его рамки именно «сего мира»...
Современное общество, раздираемое этим основным противоречием, умом

не сознает его и даже отрицает. Материалистическое понимание жизни укорени-

лось так прочно, что люди большею частью просто неспособны серьезно принять

во внимание действие духовного элемента. Какое же тут, говорят, противоречие?

Действительно, ценный элемент христианства составляют его нравственные по-

нятия, высокая концепция личности. Новая эра именно и удержала их. Она от-

бросила лишь отживший, мистический элемент христианства. Не естественно

ли это? Не так ли совершается в мире всякий прогресс, удерживая из пережитого

все ценное и отбрасывая ненужную ветошь? На этом-то, однако, и ошибается ны-

нешний век. Он не понимает, что из христианства нельзя выбросить его мисти-

ческого начала, не уничтожая тем самым социального значения создаваемой им

личности. Христианские нравственные понятия исторически в высшей степени

благодетельно отразились на земной, социальной жизни. Однако же это происхо-

дит лишь в том случае, когда христианин остается вполне христианином, то есть

живет не для земной жизни, не в ней ищет осуществления своих идеалов, не в нее

вкладывает свою душу. Совершенно иное получается, если христианин остает-

ся без руководства божественным авторитетом, без духовной жизни на земле и

без окончательных загробных целей этой духовной деятельности своей. Он оста-

ется тогда с безмерными требованиями перед крайне ограниченным миром, не-

способным их удовлетворить. Он остается без дисциплины, потому что ничего в

мире не знает выше своей личности, ни перед чем не преклонится, если нет для

него Бога. Он не способен уважать общество как явление материальное, не пре-

клонится и перед большинством таких же, как он, личностей, потому что из их

суммы еще не получается личности более высокой, чем он. Участь и социальная

роль такого человека самая несчастная и зловредная. Он или является вечным

отрицателем действительной социальной жизни, или будет искать удовлетво-

рения своих стремлений к безмерному в безмерных наслаждениях, безмерном

честолюбии, в стремлении к грандиозному, которое так характеризует больные

XVIII–XIX века. Христианин без Бога вполне напоминает сатану. Недаром образ

неукротимой гордыни так прельщал поэтов XVIII века. Мы все – верующие или не

верующие в Бога – настолько Им созданы, настолько неспособны вырвать из себя

заложенного Им божественного огня, что нам невольно нравится эта духовная,

безмерно высокая личность. Но посмотрим с холодным вниманием рассудка.

Если нам нужно лишь хорошо устроить земную, социальную жизнь, если кроме

нее ничего не существует – тогда с какой стати называть высокими, возвышенны-

ми те качества и стремления, которые с земной точки зрения только фантастич-

ны, болезненны, не имеют ничего общего с материальной действительностью?

Это качества человека ненормального. Он, скажут, полезен уже своим вечным

беспокойством, стремлением к чему-то другому, не тому, что есть. Но это стрем-

ление было бы полезно лишь при реальных в основе идеалах. Беспокойство же

христианина, лишенного Бога, выбивает мир из status quo лишь затем, чтобы

тащить его каждый раз к материально невозможному.

Ошибаются те, которые видят в XVIII–XIX веках возрождение античных госу-

дарственных идей. Язычник был практичен. Его идеи не усложнялись христиан-

скими стремлениями к абсолютному. Его общество могло развиваться спокойно.

Участь же общества христианского по нравственному типу личности, но отрек-

шегося от Христа в приложении своих нравственных сил, по справедливому вы-

ражению И.С. Аксакова, сводится к вечной революции.

К этому привела и попытка XVIII века создать новое общество. Философия

успела поставить такой идеал общества, пред которым личность, выработанная

восемнадцатью веками христианского воздействия, согласилась преклониться.

Но что же это за общество? Чистый мираж. Оно построено не на действительных

законах и основах социальной жизни, а на фикциях, выведенных логически из

духовной природы человека. Как только попробовали устроить такое общество,

немедленно оказалось, что предприятие немыслимо. Правда, успели разрушить

старый исторический строй и создали новый. Но каким путем? Оказалось, что

это новое общество живет и держится только потому, что не осуществляет своих

иллюзорных основ, а действует вопреки им и в новой форме воспроизводит лишь

основы старого общества.
III

Стоит действительно сравнить фактические основы либерально-

демократического строя с теми, которые ему предписывает создавшая его поли-

тическая философия. Противоположность полнейшая!

Руссо, конечно, фантазировал, толкуя о народной воле, которая будто бы еди-

на, всегда хочет только добра и никогда не заблуждается. Но не нужно забывать,

что он говорил вовсе не о той народной воле, о какой толкуют наши депутаты, из-

биратели и журналисты. Руссо сам вырос в республике и в такие ловушки не по-

падался. Он заботливо оговаривается, что «часто есть разница между волею всех

(volonte de tous) и общею волей (volonte generale)»1.

Волю всех, на которой воздвигнут наш либеральный демократизм, Руссо ис-

кренне презирал. Устройство и правление, учил он, совершенны лишь тогда, ког-

да определяются общей волей, а не эгоистической, устрашаемой и подкупаемой

волей всех. Для создания нового, совершенного общества необходимо достигнуть

обнаружения и действия именно общей воли.

Но как же достигнуть этого? Тут Руссо становится опять в коренное противо-

речие с практикой своих учеников. Он требует прежде всего уничтожения част-

ных кружков и партий. «Для правильного выражения общей воли нужно, чтобы в

государстве не было частных обществ и чтобы каждый гражданин выражал толь-

ко свое личное мнение» (n’opine que d’apres lui). Только в этом случае из множества

частных отклонений получается известный осадок общей воли и обсуждение

всегда окажется хорошо. С появлением партий все пугается, и гражданин выра-

жает уже не свою волю, а волю данного кружка. Когда начинают чувствоваться

такие частные интересы и «малые общества (кружки, партии) начинают влиять

на большое (государство), общая воля уже не выражается волей всех». Руссо тре-

бует поэтому уничтожения партий или по крайней мере численного обессиления

их. Как самое крайнее условие, уже безусловно необходимое, нужно, чтобы не

существовало такой партии, которая была бы заметно сильнее остальных. Если

не достигнуто даже этого, если «одна из этих ассоциаций (партий) настолько ве-




Достарыңызбен бөлісу:
  1   2   3


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет