Лучше поздно, чем никогда или комендант города Бад Шандау. В



жүктеу 301.75 Kb.
Дата26.03.2019
өлшемі301.75 Kb.

Лучше поздно, чем никогда

или комендант города Бад Шандау.


В



Казаков И.Г.
жизни человека бывают моменты, в корне меняющие сложившиеся у него взгляды, устои и правила поведения.

Так уж было предназначено судьбой, что за свою продолжительную жизнь я не знал своих родственников, кроме матери, двух родных братьев и сестры. Никогда не видел ни бабушки, ни дедушки по линии отца и матери. И, конечно, ничего не знал о дальних родственниках.

И вдруг я встречаюсь с людьми, которые посвящают меня в родословную моих предков! От услышанного от них у меня пошла кругом голова. Оказывается, у меня много близких родственников!

На родине своих родителей я был всего три раза, и то по исключительным случаям. Впервые я там оказался в связи с похоронами матери в 1979 году. В другой раз – когда устанавливали надгробный памятник и ограду. Так мама ещё при жизни пожелала похоронить её в одной могиле со своим отцом, который в глубокой старости приехал с Алтая, чтобы умереть на своей родине в селе Федотьево Спасского района Рязанской области.

Жизнь у него оказалась такой же непредсказуемой и одинокой, как у дочери. В далёких тридцатых годах, как зажиточного крестьянина его сослали в Алтайский край, и всю свою долгую жизнь он прожил на чужбине вдали от родимых мест.

Так уж случилось, что в то жуткое время в конце тридцатых годов моя мать с отцом и с тремя малолетними детьми вынужденно переехала жить на лесоразработки в Каменский кордон, расположенный в центре Мещёрской низменности, в сплошном лесу и далеко от проезжих дорог.

Оттуда-то выбраться было чрезвычайно трудно. Настоящая глухомань! Связь с миром - это около тридцати километров хода пешком до ближайшей железнодорожной станции посёлка Голованово - дача, куда только раз в сутки по узкоколейке из районного центра Тумы ходил товарняк за пиловочником.

Жизнь в таёжной глуши, вдалеке от других населённых пунктов, текла однообразно и в постоянных людских заботах: накормить, обуть, одеть детей, а на другое дело не хватало времени. Тем более во время войны, когда отца взяли на фронт, мать осталась одна с четырьмя малолетними детьми. А вскоре пришла похоронка, что мой папа погиб под Сталинградом. Матери стало ещё сложнее. Так и прошла вся её молодость и зрелость, вдали от малой родины и близких родных. А когда мы, дети, выросли и разъехались кто куда, ей уже было не до поездок: внезапно надвинулась старость, стали постоянно одолевать хвороба и болезни, и было уже тяжело передвигаться даже на транспорте.

Вот так и получилось в её жизни, что она практически ни разу не была на своей родине, тем более – я. А у отца и матери там жили братья и сестры, но никакой связи с ними не было.

Только с годами, ближе к старости ощущаешь острую потребность в познании самого себя, того, кто ты есть, откуда родом и кто твои предки и близкие родные. В молодости на эти «мелочи», как правило, не обращаешь никакого внимания. Так и проходит жизнь в постоянной суете и круговерти, в активной занятости своим делом и другими, кажется на первый взгляд, большими проблемами. Мать на такие темы никогда не заводила со мной подобный разговор, а меня тогда они и мало интересовали. Только иногда возникало желание больше узнать об отце. Я знал, что он до войны работал на Каменском кордоне лесорубом, валил деревья, распиливал их с напарником двуручной пилой на брёвна, заготавливал для отопления дрова.

Н

Коробов С.К.
о почему он оказался на лесозаготовках, хотя имел какое-то образование, чтобы работать по своей специальности? У меня часто возникал этот вопрос. Отца я в своей жизни не видел. Он погиб в бою с фашистами, когда мне шёл второй годик. Но с тех пор, как я чуточку подрос, и поныне я помню, что в углу чулана на деревянном полу валялась большая груда разных объёмистых и старинных книг.

Позднее я задавался вопросом: откуда у рабочего лесоруба было столько книг, и как они оказались здесь, во всеми забытой лесной глубинке? Он неслучайно их сюда завёз. По-видимому, он очень любил читать и имел в них особую необходимость. Кто он и как оказался здесь в заброшенном лесном крае? Я всё чаще и чаще задавал один и тот же вопрос и не находил на него ответа.

Мать иногда рассказывала об отце, что он на десять лет старше её и родился в конце девятнадцатого века, в 1895 году в большом и зажиточном селе Федотьево, застроенном сплошь домами и амбарами из добротного жёлто-коричневого плотного кирпича. Жилое поселение находилось в двадцати километрах от города Спасск-Рязанский.

Этот район Рязанской области был в своё время центром Рязанского края. Именно на спасской земле первоначально стояла Рязань-столица обширного рязанского княжества. В селе Федотьево до 1938 года находился и Успенский храм с красивой и высокой колокольней. На ней находились куранты, которые каждый час отмечали особым боем. Раньше это село было центром близлежащих деревень и расположено в сорока пяти километрах от совремённой Рязани.

До революции отец учился в Санкт-Петербурге, где жили его родные тётки, которые вымерли с голода во время войны. И больше ничего. Дальше – полная неясность. Был ли он офицером, получил ли он техническое или гуманитарное образование – до сих пор мне ничего не известно. Но можно с уверенностью сказать, что он был весьма образованным человеком. Об этом говорят те книги, которые остались после него в рабочем посёлке, откуда он ушёл на войну.

Будучи оба раза в Федотьеве, мне так и не представилась возможность поговорить с односельчанами матери об отце. Я лишь познакомился с её сёстрами – тётей Таней, умной и инициативной женщиной. Когда мы привезли гроб с телом, она быстро организовала, чтобы срочно выставить его у тёти Пани, в доме родного брата, которого тоже уже не было в живых. И сразу она направила своих мужиков рыть могилу, а сама начала читать молитвы об упокоении души.

Тогда был очень жаркий летний день, и она приняла решение хоронить сразу, как только выкопают могилу. Я был тогда в полной прострации. Во-первых, от потери родного человека, а во-вторых, чувствовал себя очень скверно, еле держался на ногах, после перенёсшей страшной ангины.

Тётя Саня, худенькая, седовласая и с выразительным лицом потомственной аристократки, старенькая женщина, окружила меня теплотой и заботой. Сколько же она знала всего! Обладала феноменальной памятью, могла часами наизусть читать стихи Пушкина, Лермонтова, Есенина. Говорила, что недавно вернулась из Москвы и жила у сына.

Все её сыновья получили высшее образование и работают на высоких должностях: один в Центральном комитете партии, другой живёт в Подмосковье, в городе Раменское. «Я там, в городах жить не могу, потянуло меня опять домой, в деревню, и вот я живу здесь и помру на своей родине». Я её тогда слушал краем уха и совсем невнимательно, а теперь очень сожалею об этом.

Сегодня, спустя почти целых десять лет, я вновь приехал в это село. Так собираешься-собираешься поехать на могилу матери и вдруг не получается – то одно, то другое дело, и поездка откладывается.

И вот, 27 августа 2011 года, мы с сыном и дочерью приехали на старое сельское кладбище. Заехали к нему как обычно, с правой стороны, но пройти внутрь не смогли – его огородили высоким забором. А когда вошли через центральный вход, я долго искал могилу матери. Уж стал сомневаться: не похоронили ли на её месте какого-нибудь другого покойника. Сын отыскал могилу раньше меня.

Могила находилась в удовлетворительном состоянии, хотя была стеснена соседней оградой, где был похоронен её брат. Ограда могилы дедушки и матери, покрашенная зелёным цветом, полностью сохранила свою окраску и занимала место всего два метра в длину и чуть больше одного метра в ширину.

На мраморной плите, приклеенной к бетонному столбику, выделялись две фотографии. С них смотрели на нас два близких человека: проницательные глаза дедушки – светло-русого, богочестивого старца, с выразительным лицом и седой редкой бородкой клинушком, и его дочери – моей матери, женщины, среднего возраста с головой, покрытой тёмным платочком, и с задумчивым видом, озадаченным заботой.

На земле, рядом с памятником, практически не было сорной травы. Чувствовалось, что кто-то всё это время ухаживал за могилой. Я протёр фотографии от моха, промыл мраморную плиту, очистил бетонную цветочницу, а дочь с сыном покрасили крест и ограду чёрным лаком. Затем мы посадили многолетний цветок и, окончив все работы, я предложил заехать в деревню, в надежде там отыскать кого-то из своих родственников.

На пригорке перед домом, где раньше жили мамин брат с тётей Паней, рос густой тёрн, плоды которого никто не обрывал. На покосившейся двери дома висел старый амбарный замок. Постояв немного, я попытался найти дом тёти Кати, у которой мы были лет десять назад в гостях, когда привозили памятник из Воскресенска и устанавливали его на старом кладбище. Миновав несколько вековых каменных строений, мне показалось, что где-то внутри очередного дома послышались голоса.

Я толкнул калитку рукой, поднялся вверх по тропинке и увидел женщину, которая что-то делала возле входа в жилое помещение. Она вопросительно уставилась на меня. Я спросил её: «Вы не знаете, где здесь, в каком-то из домов, раньше жила учительница, её звали Екатериной. Лет десять назад на деревенском кладбище мы устанавливали памятник матери, останавливались у тёти Пани, и она в тот раз приглашала нас к себе на чай. Мы и сегодня приехали на могилу матери, кое-что там сделали, и я вот пришёл узнать, жива ли тётя Катя или нет, прошло уже с тех пор достаточно много лет».

«Вы – дядя Миша? Ой! Минуточку, сейчас позову их. Одну минуточку! Они вот там»,- засуетившись, она показала рукой на соседний двор и побежала туда, зовя: «Мама, мам идите скорее, посмотрите, кто к нам пришёл!» И из открытого проёма показались две пожилые женщины. Одна бодро шагала впереди, другая, чуть-чуть прихрамывая, следовала по её следам. В ней с трудом и, к великой моей радости, я узнал тётю Катю.

Боже мой, что с людьми делает старость! Тогда она оперативно ухаживала за моей женой, у которой случился больной приступ живота. А теперь она стояла рядом и постоянно повторяла: «Как же ты вспомнил про нас, господи! Пока я жива-то! Как ты вспомнил и зашёл к нам. Вот, радость-то, какая! Тут жарко, пойдём в дом, там прохладнее!»

И, действительно, конец августа был на редкость жаркий. Солнце нещадно палило лучами, накаляя воздух, как бывает иногда в середине лета.

– Какой ты молодец, Миша, что не забыл нас!

– После кладбища, я решил отыскать ваш дом и всю дорогу думал, живы вы или нет. И отлично, что вновь увидел вас. Тетя Катя, да вы не беспокойтесь на счёт дома, мы ненадолго, давайте на улице посидим.

– Ну, хорошо,- вмешалась в разговор её спутница,- сейчас Лида всё уберёт со стола, и мы поговорим здесь, в тенёчке за столиком.

Мы расселись вокруг стола, и завязалась тёплая беседа. Незнакомая мне женщина оказалась родной сестрой тёти Кати и двоюродной мне. Надежда Андреевна взяла инициативу в свои руки и повела интересный для меня разговор.

– Иван Григорьевич Казаков твоей матери был двоюродный брат, а тебе – троюродный брат, он у нас был военный, полковник. Сегодня сорок дней, как он умер. Мы его похоронили в Химках. Полковник, заслуженный человек! В Германии, в бывшей ГДР, улица в одном городе названа его фамилией, его именем. Он воевал в Германии, освобождал небольшой город от фашистов и после его взятия Советскими войсками Ивана Григорьевича назначили комендантом этого города. Два года назад у него умерла жена, она тоже наша, федотьевская, и вот он прожил без неё два года и один месяц. Ему было девяносто два года, и он находился до конца жизни в здравом уме. В последнее время тихо разговаривал, а я ему говорю: «Когда-то в Академии военных наук читал политэкономию, а сейчас говоришь еле слышно». Старший его сын был музыкантом, дирижёром военного оркестра. Четыре года он работал в Германии, рано умер.

Я

Князев Н.И.
иногда задумываюсь над тем, что наш род «пчелиновых» какой-то загадочный, не такой уж выдающийся, но у нас все вышли в люди с образованием. У тёти Сани Князевой, сестры вашей матери, было два сына: младший, Василий Иванович, с 1940 года, живёт в Раменском. Старший сын, Николай Иванович Князев, был высоким партийным деятелем. Сразу после войны поступил учиться в Рязанский Педагогический институт, потом армия. На гражданке сначала вторым, а потом становится первым секретарём Перовского горкома ВЛКСМ. Затем партийная работа, заместитель заведующего организационным отделом Ждановского райкома партии, г. Москва, ответственный сотрудник МГК КПСС, инструктор, заведующий сектором Общего отдела ЦК КПСС. Последнее время работал в Кремле в системе Лукьянова. Когда произошёл государственный переворот, он очень переживал и страдал о случившемся и через несколько лет умер. Захоронили его на элитном Троекуровском кладбище, на линии видных коммунистов. У него тоже два сына, и все мы, двоюродные и троюродные, хотя нечасто встречаемся, но по телефону мы постоянно друг друга поздравляем.

Теперь вот мы – Козыревы: мать, Татьяна Егоровна, талантливая от природы женщина, совершенно без какого либо образования, самоучкой познала нотную грамоту и руководила церковным хором. У неё был абсолютный музыкальный слух, сильный голос оперной певицы. А когда мы стали взрослыми, она нам рассказывала, как из-за этого чуть не пострадала жизнью.

Во время войны она организовала молитвенный дом, где молодёжь собиралась по вечерам и пела разные песни, а после этого читали божественные молитвы. В деревне её прозвали святой, и кто-то донёс на неё в областной центр. Приехали представители из органов, чтобы её арестовать. Парторгом у нас был приезжий ветеринар – умный, смелый секретарь парткома Пётр Сергеевич. Благодаря его действиям она буквально чудом осталась в безопасности.

Работники Управления внутренних дел, прибыв из Рязани, в первую очередь, зашли к нашему партийному лидеру. Он предложил грозным гостям: «Давайте мы сначала её пригласим сюда и послушаем, как она поёт. Она очень активная, на все руки от скуки. Исполняет и светские песни, и религиозные, хотя уже имеет двух подростковых детей. А молодая была – возглавляла обычный хор, спектакли устраивала».

Когда мать появилась перед властью, Пётр Сергеевич сказал: «Татьяна Андреевна, исполните свою любимую песню», и мать запела «Сулико», затем последовали другие песни. Потом Петр Сергеевич говорит: «Кого вы хотите арестовать? Она просто хочет приподнять настроение людям! Вот соберутся все, которые неграмотные, попоют, богу помолятся, отведут душу и расходятся. И никаких тебе гулянок, грубостей нет, немного успокаиваются от тяжёлого крестьянского труда, а с утра идут вновь на работу и этим дело заканчивается». И после этого её оставили в покое.

Она читала псалтырь и пела церковные песни до самой смерти. Любила это дело и воспитала своих детей в строгости, и привила нам любовь к отечеству и порядку. Помню, мне хотелось идти погулять и за мной зашли подруги и, если в доме не убрано, и не помыт пол, то она скажет: «Никуда ты не пойдёшь, пока не вымоешь пол!» И избави Бог, чтобы намочить щели между досок – получишь нагоняй! Так она нас приучала к качественному исполнению своих обязанностей».

Это я почувствовал сразу, когда вошёл в квартиру к Надежде Андреевне. Хозяйка любит чистоту и опрятна, сразу натянула на себя какую-то светлую кофту. У неё в квартире был полный порядок. И особенно блистала чистотой кухня. Она меня пригласила с ней пообедать, а когда мы поели, она все наши тарелки сразу помыла и не просто подержала их под горячей водой, а промыла их с жидким мылом. Только потом поставила на полку, каждую на своё место.

– В нашей семье все кроме меня получили высшее образование. Сестра, Екатерина Андреевна, окончив педагогический институт, всю жизнь работала в Федотьеве учительницей начальных классов. Брат, Козырев Василий Андреевич, живёт в Санкт-Петербурге, преподаёт в институте. Второй брат, Николай Андреевич, – лётчик, трагически погиб с моим мужем, Акининым Николаем Ивановичем, в автомобильной катастрофе. У него тоже два сына: старший, ему сейчас сорок восемь лет, работает преподавателем в Военной Академии им. Фрунзе. Второй сын был также военным лётчиком, участвовал в Афганской войне, вывозил оттуда раненых, сейчас по льготе вышел на пенсию, живёт за городом близ аэродрома «Чкаловский». И все мы как-то поддерживаем родственные отношения и общаемся между собой».

Вот пишу я этот очерк и глубоко задумываюсь и размышляю над нашей родословной. Мощное генеалогическое древо, истоки которого прослеживаются с конца семнадцатого века. Я рассматриваю семь разных фамилий: Дорохины, Казаковы, Жуковы, Князевы, Буйновы, Козыревы и Коробовы, которые как паутиной увязаны прочной сетью родственных взаимоотношений почти целой сотней различных людей, разных характеров.

Все они обладают повышенным жизненным тонусом, имея внутри себя прочный, устойчивый стержень, и что-то необъяснимое двигало этими людьми, заставляло их лучше познавать мир и достигать определённых вершин в обществе. Среди них есть военные и музыканты, педагоги и инженеры, высокие партийные деятели и служащие, лётчики и экономисты, транспортники и простые рабочие, долгожители и те, которые трагически погибли, уйдя из жизни раньше положенного срока.

У

Коробов А. С.
дивительная вещь: среди этих людей была и есть необъяснимая тяга к небу. Некоторые из них молодыми ребятами, не общаясь между собой, выбрали для себя опасную и ответственную профессию управлять летательным аппаратом. Кроме названных выше пилотов мой средний брат Александр тоже мечтал стать лётчиком, но у него всего было три класса начальной школы. По не зависящим от него обстоятельствам он не мог продолжать учёбу, но от природы был способным юношей, рано пошёл работать и по учебным пособиям постиг многие технические специальности: автомеханика, киномеханика, получил права на управление автомобилем сначала третьего класса, а затем довёл самостоятельную учёбу и сдал экзамены на первый класс.

Он был исключительно классным водителем автобуса, любил работать без сменщика. Старый, кем то, брошенный автобус, отработавший полностью свой моторесурс, восстанавливал и опять возвращал к жизни. Перебирал полностью двигатель, рулевое управление, трансмиссию и ходовую часть, доводил его до нормального состояния и работал на нём на пригородных линиях. Во Владимирском автобусном парке он считался лучшим шофёром. Его даже представляли к награждению орденом Ленина, но этого не произошло по личной причине: по очередному запою, неделю не выходил на работу. Несмотря на эту его беду, его очень ценили в автоколонне. Пристрастился он к спиртному неожиданно, пытался с этим бороться, временами водку по полгода в рот не брал, но потом срывался и понеслось. Всё чаще это повторялось, когда ему уже было за пятьдесят.

Он был любознательный, любил путешествовать, часто менял своё место жительство. Несколько лет поработает во Владимире, собирает свой чемодан и переезжает на работу в город Рязань, а затем в Ярославль и дальше повторяет свой пройденный маршрут.

Везде его хорошо знали и с удовольствием брали на работу водителем автобуса. Он был по натуре очень добрым, сердечным и отзывчивым человеком. Во всех этих трёх городах о нём очень хорошо отзывались пассажиры его автобуса, и не было, пожалуй, случая, чтобы он кого-то не подобрал на дороге и не довёз до места назначения.

А для меня он был и остался вместо отца, любящий и заботливый брат. На Чарусском кордоне была только начальная школа, куда я с Пустошки лесом ходил учиться за пять километров, а когда окончил выпускной четвёртый класс, мы с ним шли двадцать пять километров, целый день пешком в Головановку, где была семилетка. Он там точил пилы лесорубам и ему двадцатилетнему молодому парню дали комнату. Мы там жили вдвоём с матерью, когда он перебрался во Владимир.

Потом он меня и туда перетащил. Мы тогда жили с ним в частном доме у татар, спали вдвоём на русской печке. Он устроил меня на работу учеником автослесаря в свою автоколонну, а затем отправил на учёбу в Ивановский учебный комбинат. Так последовательно и целенаправленно вёл меня по жизни вплоть до института. Он очень любил спорт, увлекался волейболом, штангой и прыжками на лыжах с небольшого трамплина, до двадцати семи лет не знал, что такое водка, ни грамма не употреблял спиртного, вёл даже личный дневник, заносил в него свои путевые заметки.

Судьба у него сложилась трагично. Несчастная любовь из строптивого характера. Он любил девушку значительно моложе своих лет, и она его тоже сильно любила. Однажды из ревности он её выгнал из своего автобуса, и его Лида от страшной обиды отравилась уксусом. Врачи еле-еле спасли ей жизнь. Её братья запретили ему больше с ней встречаться.

Я тогда жил вместе с ним и он часто мне говорил: «Вот, Миш, хорошая жена для тебя!» А я был тогда молодой, учился в вечерней школе, работал слесарем в его автобазе и был неопытный в таких вопросах. Мне бы надо с ней встретиться и поговорить об их взаимоотношениях, и может быть его жизнь оказалась бы совершенно другой. Интересно бы знать, как сложилась и её судьба после их окончательного разрыва…

Он был слишком гордый, очень переживал и страдал после этого случая, хотя ему тогда было всего двадцать семь лет. В скором времени он женился на другой женщине, которую не любил и стал выпивать. Сначала понемногу, а потом запоем, неоднократно лечился, но до конца победить эту страшную болезнь не смог, нажил ребёнка, разошёлся с женой, жил потом один в каком-то маленьком брошенном домике на окраине города и при пожаре сгорел, Ему тогда было чуть больше шестидесяти. Насколько я знаю, это был единственный случай в нашей родословной, когда человек совсем спился, стал алкоголиком и погиб по этой причине…

Любовью к небу воспылали и сыновья старшего моего брата Василия. Они, окончив гражданское и военное училище, стали командирами вертолётов Ми-8. Александр долгое время работал в Тюмени, а сейчас инспектирует вертолётную базу «Газпромавиа», живёт в ближайшем Подмосковье. Его сын Антон, продолжая традицию отца, окончил лётное училище и работает на самолёте «Як-42». Анатолий воевал в Афганистане, сейчас на пенсии и подрабатывает в одной коммерческой организации во Владимире.

Старший мой брат Василий Сергеевич после войны смог окончить только четыре класса, работал пилоточем на лесоразработках, затем шофёром на грузовой машине в поселке Красное Эхо Владимирской области. Всем своим четырём детям он дал возможность получить высшее образование. Его младший сын Владимир закончил технический вуз, дочь Вера – педагогический.

– Значит, у вашей матери, мы её называли тётей Машей, она была старше нас, три сына, а вы сейчас живёте в Восресенске? - опять уточняет тётя Катя, - Миша, вы – Коробовы! Бабка Лента (прозвище такое), бабка Прасковья – вы ей доводитесь внуком. Никого их тут нету, дом продали, сноха умерла, дети в Рязани…

Казаков Иван Григорьевич, как стало мне известно, из разговора с Надеждой Андреевной, в Подмосковных Химках - легендарный человек. Он – почётный гражданин этого города и его гордость. Эта нерядовая личность меня очень заинтересовала не только, как родственник, но и тем, что он в первые дни после войны совершил такое исключительное в Германии, что немцы русскому офицеру присвоили звание Почётного гражданина своего города

Возвратившись из Федотьева, я решил поискать о нём печатные материалы. На следующий день после приезда из Рязани я отправился в Химки и в Государственном газетном фонде просмотрел подшивки городской газеты «Вперёд!» за несколько лет, но ничего нужного не нашёл.

А несколько дней спустя я обратился в Германское посольство с просьбой о возможности получения, каких-либо документов о Казакове, как о коменданте города Бад Шандау сразу же после войны.

Позже я выяснил, что в Химках издавалась ещё одна газета – «Химкинские новости», в которой в 2010 году была напечатана статья Людмилы Бухаловской с названием: «Под Сталинградом». Из неё я узнал несколько важных подробностей из жизни Ивана Григорьевича Казакова и использую их в данном очерке.

Мне стало известно, что после окончания Великой Отечественной войны он служил в Химкинском штабе гражданской обороны. Окончил военно-политическую академию и долго преподавал в ней, готовил офицеров для стран содружества. В настоящее время в ней создаётся музей боевой и трудовой славы её сотрудников, в котором будут использованы личные архивные материалы Казакова.

Несмотря на преклонный возраст, он практически до самой смерти был очень активен, встречался с городскими школьниками, рассказывал им о том, что такое фашизм и какой ценой нашей стране далась Победа, о которой он знал не понаслышке, а сам принимал активное участие в боевых операциях.

Иван Григорьевич прошёл долгий, трудный, но чрезвычайно интересный жизненный путь. Родился 3 июня 1919 года в деревне Мжакино (в трёх километрах от Федотьева) Спасского района Рязанской области и этим очень гордился, называя себя: «Я – мужик рязанский». Как крестьянский сын, умел всё: пахать, бороновать, сеять, косить и стоговать сено и солому. В родной деревне окончил начальную школу. Учиться хотелось дальше, и потом окончил школу рабочей молодёжи, семилетку. И, чтобы учёбу продолжить, в техникум попасть, нужно было в колхозе год отработать.

– Отработал, - вспоминает Иван Григорьевич, - и меня направили в железнодорожный техникум. А чтобы поступить в институт, надо было три года отработать на одной из важнейших строек. И я уехал на строительство БАМа. Укладывал там пути - шпалы, рельсы. Жили не одной романтикой: зарабатывали хорошо – получали зарплату более семисот рублей, спецодежду, обувь нам выдавали бесплатно. Каждый месяц матери посылку в деревню отправлял».

Конечно, трудового опыта он там приобрёл сверхдостаточно, получил серьёзную жизненную закалку. Его бригада своё дело выполняла качественно, в срок и на совесть, поэтому, когда трёхлетний срок истёк, и молодых людей нужно было отпускать на учёбу в Ленинград, начальник Забайкальской железной дороги Гундобин напутствовал: «Пока вы учитесь, будете получать от меня стипендию сто рублей (раньше в вузах она была тридцать два рубля), а по окончании учёбы опять вернётесь сюда и будете в Чите работать на железной дороге».

После успешной сдачи вступительных экзаменов, за два дня до Великой Отечественной войны, Казаков был зачислен студентом первого курса института, но учиться ему не пришлось, не позволило одно чрезвычайно важное обстоятельство, о чём позднее фронтовик рассказывал своим внукам: «Приехали мы в Ленинград сдавать экзамены, а тут – война. Пошли в военкомат. Там посмотрели, что мы грамотные, и отправили на дальнейшую учёбу. Меня - в Высшее Военно-инженерное училище на ускоренный курс подготовки офицеров инженерных войск.

За время учёбы, когда враг на Западном фронте подходил к Москве, курсанты училища привлекались к минированию переднего края обороны наших войск по левому берегу канала Москва-Волга от города Дмитрова до города Химки и его водохранилища. А с 6 декабря 1941 года, когда началось контрнаступление наших войск в Московской битве, они разминировали проходы в наших минных полях и минных заграждениях противника.

20 апреля 1942 года контрнаступление наших войск остановилось по всему фронту, и наши войска перешли к обороне. Сапёры наряду с минированием, устраивали проволочные заграждения, завалы в лесах и другие препятствия. В июле 1942 года немецко-фашистские захватчики усилили огневые налёты по нашим войскам, наземной артиллерией и авиацией с воздуха. В одну из таких бомбёжек лейтенант Казаков был легко ранен, но сильно контужен и проходил лечение сначала в Калуге, а потом в тыловом госпитале города Орехова-Зуева.

После излечения 20 августа 1942 года лейтенант Казаков прибыл в сражающийся Сталинград, командиром взвода 43–ей отдельной Инженерно-Сапёрной бригады специального назначения. Он принял участие в исторической битве на Волге, где две многомиллионные армии схлестнулись в смертельной схватке. Произошло страшное противостояние советского солдата против фашистов, завоёванных Германией стран и поставивших ею под ружьё мужчин практически со всей Европы.

По архивным данным истории второй мировой войны к началу ноября 1942 года немцы имели на советско-германском фронте 266 дивизий, в составе которых насчитывалось 6,2 миллиона человек, около 51,7 тысяч орудий и миномётов, 5080 танков и штурмовых орудий, 3500 боевых самолётов и 194 боевых корабля.

К этому же сроку в действующих войсках Советского Союза было около 6,6 миллионов человек, 77,8 тысяч орудий и миномётов, 7350 танков, 4544 боевых самолёта. В стратегическом резерве Ставки к этому периоду накопилось 27 стрелковых дивизий, 5 отдельных танковых и механизированных корпусов, 6 отдельных стрелковых бригад.

Большая часть всего этого воинского арсенала была стянута с обеих сторон под Сталинград, причём с вражеской стороны выступали обученные войска, прошедшие испытания в боевой обстановке и получившие большой военный опыт во многих сражениях.

– Нельзя недооценивать врага - говорил полковник в отставке своим молодым слушателям в учебных заведениях, - иначе никогда его не победить. Немцы, когда нападали на Советский Союз, были хорошо обучены, и опыт боевых действий имелся – прошли всю Европу. Техника у них была новейшая, а сами они не сдавались по одному крику: «Хенде хох!», сражались до последнего.

А под Сталинградом страсти накалились докрасна. Военная ситуация для нас была чрезвычайно сложной. Нам нужна была только победа, поскольку за этой битвой под Сталинградом с содроганием наблюдал весь мир. Обстановка тяжёлая так, как 84 процента города уже занимали фашисты и только 16 процентов – советские воины. И всё же устоять мы сумели. Я тогда служил в 43-й отдельной инженерно-сапёрной бригаде, воевал командиром взвода инженерной разведки. У нас был организован 28-й отряд собак-истребителей танков. Там были и собаки-миноискатели, собаки-санитары»…

Иван Григорьевич освобождал также Донбасс, Ростов-на-Дону, Крым, юг Украины, Польшу, Чехословакию, Германию. Пошёл на войну рядовым, заканчивал – лейтенантом.

В Германии рота инженерной разведки 2-й мотоштурмовой инженерно-сапёрной бригады освобождала город Бад Шандау. Ею командовал Казаков. По старой воинской традиции первый офицер, вошедший в захваченный город, становился комендантом. Так, Казаков на полтора месяца, с 9-ого мая по 18 июня 1945 года, стал во главе населённого пункта Бад Шандау.

Он, как хозяин города, проявил не только большую терпимость, великую русскую гуманность к гражданскому населению, но и настоящее мужество. Так, пройдя долгими кровавыми дорогами войны, видя своими глазами тысячи порушенных городов, сёл, миллионы смертей и море слёз своих сограждан, двадцатипятилетний боевой офицер хорошо осознавал, сколько горя и страданий нашим людям принесла немецкая нация.

И, в тоже время, отчётливо понимал, что нужно выполнить свой священный долг перед безоружным и несчастным населением, нельзя сорваться и наделать глупостей. И он делал всё возможное и даже невозможное по обеспечению нормального, человеческого отношения подчинённых ему войск к побеждённым – бывшим солдатам и раненым немецким воинам, поскольку война была уже закончена, и был подписан, и объявлен мир.

За это время Иван Григорьевич сумел отправить домой сто тысяч беженцев, а это большой труд: на каждого нужно было оформить документы, найти деньги на дорогу, организовать сухой паёк. Кроме того, были вылечены две тысячи немецких солдат, восстановлены все городские коммунальные службы.

– Обязанность хорошего коменданта – не только следить за порядком, назначать комендантский час и ловить нарушителей - вспоминал Иван Григорьевич, - Самое главное – накормить многотысячный город вместе со ста двадцатью тысячами беженцами, плюс пять тысяч брошенных немецких раненых. Надо ухитриться найти достаточно медикаментов и продовольствия, защитить население от мародёров, помочь городу войти в более-менее размеренную жизнь, сформировать местную власть.

Первые полтора месяца были самыми тяжёлыми для молодого русского офицера. И Казаков с честью справился с этой нелёгкой задачей. А когда прибыл новый назначенный советским руководством комендант, Иван Григорьевич сдал город в образцовом порядке.

Только через четверть века вспомнили в этом городе о первом военном представителе советской власти. Через двадцать семь лет учитель городской школы Бад Шандау вместе с учениками в местных архивах обнаружили папку с приказами русского коменданта Казакова за 1945 год. И учитель, и его ребята были настолько потрясены их разумностью и гуманностью, что решили поставить вопрос о присвоении ему почётного гражданства.

Так в 1972 году Иван Григорьевич стал почётным гражданином немецкого города Бад Шандау. После этого местная администрация трижды приглашала Казакова к себе на день города. Грамота о присвоении ему этого звания с тех незабываемых дней хранится в его квартире с самыми драгоценными документами и наградами.

А наград у него большое множество, они не помещаются даже на одном полковничьем мундире, а висят также на другом, выходном праздничном костюме. У него награды не только от советского правительства, но ещё есть польские, чешские, Германской Демократической республики.

После войны Казаков проходил военную службу в органах, частях и учреждениях местной Противовоздушной обороны (МПВО) и Гражданской обороны СССР. В штабе МПВО города Химки, в отдельном полку МПВО и ГО в п. Новогорск, на высших Центральных офицерских курсах (ВЦОК) Гражданской обороны СССР.

В 1972 году уволен в запас по возрасту и выслуге лет. Находясь на заслуженном отдыхе начал писать мемуары. Об этом я узнал от председателя Совета ветеранов Академии Государственной защиты в Химках Макалова. Геннадий Николаевич сам ветеран Российских вооружённых сил, участник четырёх локальных войн, чрезвычайно серьёзный с военной выправкой, коренастый, богатырского телосложения, человек рассказал мне о воспитательной роли своего учителя среди школьников и молодых людей города. Потом любезно передал мне документ, о присвоении Казакову звания Почётного гражданина немецкого города Бад Шандау и другие, интересующие меня, рукописные материалы.

Я хочу привести несколько коротких зарисовок автора о деятельности коменданта немецкого города, которые были опубликованы Е.Александровой в городской газете 7 февраля 1998 года под заголовком: «Чем я лучше маршала Жукова?»

- Казаков до сих пор удивляется (до 1998 года, М.К.), как это произошло, что на волне перестройки лишились своего почётного гражданства освободители Берлина маршалы Жуков и Конев. А он, простой лейтенант, заслужил такое долгое, не подвластное никаким политическим передрягам уважение. Иван Григорьевич получает письма из Германии, из своего Бад Шандау. Вот, только что пришло поздравление с Новым годом от нынешнего бургомистра. Тот передаёт последние городские новости и длинный список приветов от тех, кто ещё помнит военного коменданта, и тех, кто знает о нём только по рассказам. Каждая весточка оттуда – новый повод перебрать старые письма и фотографии и вспоминать, вспоминать. И его воспоминания ложились на бумагу:

Победители.

В город вошли вечером. 8 мая 1945 года, переодевшись в немецкую форму и пристроившись ко вражеской колонне. Никто не заметил «лишних немцев», и восемь разведчиков разошлись по улицам. Местом сбора Казаков назначил заброшенный сарай на краю города - вроде, очень удобно. Но рядом оказался ночной кинотеатр, и вот из-за него пришлось изрядно понервничать. Время сбора подходит, а троих всё нет. Думали: всё, попались или убиты. А они, оказывается, сидят в тёмном кинозале и «Девушку моей мечты» смотрят, позабыв о времени, о задании.

А в одиннадцать часов вечера по радио на всех языках начали передавать сообщение о капитуляции Германии. И в заброшенном сарае началось нечто невообразимое: обнаруживать себя нельзя, кругом враги, а всех просто распирало от счастья. Так хотелось поорать во всю глотку, пострелять в проклятое немецкое небо, да хоть попрыгать! Но – нельзя. Поэтому ликование ребят было больше похоже на пляски немых сумасшедших.

Приказа занимать город не было, главное - разведать все дороги, план местности и снять часовых у моста через Эльбу. Но неожиданно вышло совсем по-другому. Наш солдат, поставленный вместо снятого часового, случайно проговорился по-русски, и немцы услышали. А тут ещё сообщение о капитуляции.

По городу понеслось: «Русские идут», поднялась паника, и все немецкие части попросту сбежали, бросив в городе пять тысяч своих раненых. Так горстка разведчиков неожиданно заняла целый город. Утром подошли наши войска, и Казаков, как первый офицер, вошедший в город, стал его комендантом.

Это комендантство свалилось на него совершенно неожиданно. Идя на разведку в тыл немцам, он и не помышлял о таком. Просто он получил очередное задание и думал только о том, как его выполнить, а потом тихо, без потерь убраться восвояси. Казаков – войсковой командир, а не хозяйственник, и не знал, радоваться ему своей неожиданной власти или бояться её.

Город хоть и небольшой, но если добавить к нескольким десяткам тысяч жителей ещё 120 тысяч немецких беженцев и пять тысяч раненых, можно и растеряться. Но Казаков не растерялся. По крайней мере, с чего начинать, было ясно. Приказом номер один нового коменданта стал приказ: «О капитуляции»: немецкие граждане, безоговорочно принимающие капитуляцию, должны вывесить на своих домах белые флаги. Вывесили все.

Бургомистр.

Первым к русскому коменданту явился местный столяр. Держа перед собой красную книжицу, он торжественно объявил, что является представителем коммунистической партячейки в этом городе и желает во всём помогать герру коменданту, долгожданному собрату по партии. И Казаков, недолго думая, сделал активиста бургомистром: хоть и простой столяр, да свой, в некотором роде, человек.

Коммунистическая ячейка Бад Шандау состояла из четырех человек, и вот, наконец-то, они смогли открыто провести своё партсобрание. Первое его постановление гласило: «Запретить всем бывшим членам нацистской партии ловить в Эльбе рыбу» Это судьбоносное решение принесли на утверждение коменданту, однако войдя в роль рачительного хозяина, Казаков ответил вполне здраво: если партячейка сможет снабжать своей коммунистической рыбой весь город, всех беженцев и госпиталь – пожалуйста, запрещайте. Партийцы ретировались.

Полицмейстер.

А потом пришёл к Казакову комиссованный немецкий солдат. Солдат был одноруким инвалидом, но тоже очень хотел помочь Он проникся к русским расположением за время, проведённое в советском плену. Казаков раз пять на дню выслушивал трогательные воспоминания немца, которые понимал с большим трудом по причине слабого знания немецкого, о том, как хорошо за ним ухаживали русские врачи и как здорово и не больно ему ампутировали руку. Ему, вражескому солдату!

Однорукого солдата Казаков сделал полицмейстером и выделил ему винтовку, правда, без патронов – немец, всё же. Местные ребятишки - проныры сразу прознали про это дело и очень доставали бедного инвалида. Сначала тот отбивался прикладом, но ведь разбираться с пацанами - одно, а с бандитами – совсем другое. И выпросил-таки у коменданта боеприпасы. С ними дело пошло куда веселей.

Мародёры.

Печально, но мародёры – это наши. Мародёрство – неизбежное зло любой войны, и в городе, переполненном беженцами всех мастей, разбоя Казаков ожидал в первую очередь именно от них. А безобразничали - то в основном как раз простые советские люди. Возможно, этому способствовал сталинский приказ о том, что любое брошенное имущество советский солдат в размере посылки может отправить домой. Никто, разумеется, «брошенного имущества» не искал, брали всё, что лежало и плохо, и хорошо.

Солдаты, прошедшие всю войну, насмотревшись фашистских зверств, не стеснялись. Насилия тоже было немало, но немки редко жаловались – боялись. Встречались и отчаянные. Однажды прибежала к Казакову, размахивая разным тряпьём, разъярённая здоровущая немка. Походя, сообщив об изнасиловании, она громко требовала возмещения материального убытка, причинёнными ей русскими в виде вот этой некогда прекрасной, а теперь – видите, видите, герр комендант – порванной юбки!

Казаков ущерб возместил. А в другой раз коменданту донесли, что некая особа при виде русских выскакивает во двор и выкрикивает нехорошие слова. Пошёл разбираться. Оказалось, кто-то посоветовал бедной шестидесятилетней немке, дабы избежать позора, сообщать потенциальным насильникам, что её «нецензурное слово – капут». Вот она и старалась.

А как-то наши солдаты учинили набег на местного часовщика. Не слушая непонятное немецкое лопотанье старика, выгребли все, что нашли, и были таковы. Тот к Казакову. «Объясните же им хоть вы, герр комендант, часы не ходят, они в ремонте!» И Казаков объяснял, восполнял материальный ущерб, успокаивал, наказывал. Надо заметить, хоть разбоев и мародёрства было предостаточно, случаев избиений, тем более - убийств, практически не было.

Убийство случилось лишь однажды: защищая от своих же, советских, мародёров немецкую семью, погиб лейтенант Юра Померанцев. Уже послал письмо домой со своей «победной» фотографией, как Казакову вслед пришлось писать похоронку. Было и такое…Временами среди наших солдат находились и настоящие мстители – террористы.

Через Бад Шандау Казаков переправил немало демонтированных немецких заводов, предназначенных России в счёт контрибуции. Так редко какому заводу удавалось «уйти» целым: или станки взорвут, или вагон подожгут. Раз немецкое - не жалей, уничтожай. Спасались от терроризма по-разному, иногда и наглядной агитацией. На одном из стульев в импровизированной штаб-квартире коменданта висел такой плакатик: «Солдат! Не трожь этот стул! Он наш советский!» «Этот» стул не тронули ни разу.

Если простые солдаты тащили сумками, то старшие начальники брали, случалось, и вагонами. За грабёж можно было угодить под трибунал, но искушение, видно, было слишком велико. Казаков помнит, как попался с несколькими награбленными вагонами один генерал, который вёз из Германии целое имение. Генерал оказался не просто генералом, а мужем известной тогда певицы Лидии Руслановой. И загремел он вместе с женой на десять лет.

Хозяйство.

Городское хозяйство – вторая по силе головная боль коменданта после мародёрства Растерянные и напуганные обыватели только и знали, что сидеть взаперти в своих домах, не делая ни малейшей попытки хотя бы свой забор починить. Город был весь перерыт траншеями и завален мусором, ни одно городское заведение не работало и, похоже, работать не собиралось. Казаков вывесил приказ: «Всем – на работу!» Тогда бюргеры зашевелились. Почистили собственные дворы, принялись за улицы.

А однажды к Казакову пришла молодая немка. «Я вот ваш приказ выполняю, работаю, а у меня молоко пропало, и ребёнка мне из-за этой работы кормить нечем». Комендант вошёл в положение, молодая мамаша стала регулярно получать сверх пайка литр коровьего молока, а за всеми малыми детьми в городе был организован централизованный догляд.

Одним за другим подписывались приказы об открытии магазинчиков и лавочек, почты, а потом и цирка, местного театра и даже духового оркестра. Пришлось коменданту и немножко менеджером побыть. В Бад Шандау работал лодочный заводик, который во время войны перешёл на оборонку и выпускал люки для подводных лодок. Пришёл к Казакову его хозяин советоваться: что сейчас выгоднее производить – лодки или люки, и куда уважаемый герр комендант посоветует эту продукцию сбывать? Сошлись на лодках, а уж рынок сбыта проклятый капиталист искал сам.

Организация питания тоже доставляла немало хлопот, тем более, что окрестные крестьяне объявили настоящий бойкот городу. Как ни просил Казаков фермеров помочь – ноль внимания. Пришлось применить террор. Первого случившегося на ту пору в городе фермера комендант хватает, сажает в подвал и пишет свой комендантский приказ: «с каждого фермера – по подводе хлеба». Немцу поставил условие: пока продукты не привезут – не выпущу. Тот посидел в подвале, посидел, да делать не чего: позвонил домой, велел подводу снаряжать. А довольный Казаков позвал немца, и, как первого «снабженца», водкой напоил. Тот выпил стакан, закусил, а потом и говорит: «А спроси, герр переводчик, нашего коменданта, нельзя ли ещё немножко в вашем подвале посидеть? Очень водка у вас хорошая». Хитрого крестьянина обратно не посадили, но зато продовольствием город теперь обеспечивался регулярно.

Танцы.

Немцы вообще народ интересный. Без приказа пальцем не шевельнут, даже ради своей же пользы. Дворы расчищать – приказывай. Вот организовал Казаков городской духовой оркестр. Раз есть оркестр – значит, и танцы должны быть. Тем более, что после поражения под Сталинградом, Гитлер запретил все увеселения, и немцы уж и танцевать разучились. Наивный комендант, думая обрадовать своих горожан, вывесил объявление: дескать, приглашаю вас, господа немцы, пожалуйте на танцы. День объявление висит, другой – внимания никакого. Наконец свои же и надоумили: без приказа делать ничего не будут, даже танцевать. Вот и пришлось всех загонять веселиться. Зато как Приказ комендант вывесил, танцплощадку забили до отказа. Ради такого случая Казаков не поленился и пригласил наш, советский, настоящий военный оркестр.



Тюрьма.

Честно говоря, тюрьма-то не горожанам требовалась. Американцы через Эльбу на нашу сторону переправили бывших власовцев и прочую предательскую нечисть. Среди них немало попадалось и бывших советских проституток из немецких борделей. Вот ради этих отбросов и вынужден был Казаков тюрьму открыть. Кстати, не брезгуя немецким женским телом, наши солдаты в сторону борделевских профессионалок только плевались. Хотя те очень старались им понравиться.

Госпиталь.

В Бад Шандау остался брошенный на произвол судьбы немецкий госпиталь с пятью тысячами раненых. Казаков старался помочь, как мог, и через полтора месяца, две тысячи немцев, под конец его комендантства, снабжённые лекарствами и продуктами, были отправлены на родину. Остальные три разобрали родственники, которых вызвал в Бад Шандау госпитальный доктор. Счёт за марки, между прочим, доктор тоже предъявил Казакову. Как видите, русскому коменданту отдыхать было некогда.

Узнав получше своего начальника – «оккупанта», местные жители каждый день выстраивались перед дверью его кабинета, уверенные, что тот выслушает и решит их проблемы, пусть даже самые смехотворные. За полтора месяца его знал в лицо каждый мальчишка, и с уважением, а не страхом говорил: «Гутен таг, герр комендант!». Когда подошли советские оккупационные войска, Казаков без громких слов сдал дела новому, уже постоянному коменданту и отправился за своей частью дальше, в Чехословакию, где и окончил войну.

Все эти примеры из жизни двадцатипятилетнего молодого человека, старшего лейтенанта Советской армии, Казакова Ивана Григорьевича, представленные журналисту химкинской газеты, говорят о, не по возрасту, мудром, человечном и здравомыслящем гражданине и отважном, и бескомпромиссном воине.

Эта исповедь военного человека только малая толика того, о чём он записал в своём дневнике: о войне и о долгой, активной до конца своих дней, гражданской жизни, которую бог подарил ему за благодатные поступки и добросердечное отношение к людям.

Я страшно доволен этой третьей поездкой на родину своих предков. Надежда Андреевна, несмотря на свои восемьдесят пять лет, оказалась очень активной и разговорчивой. Когда мы уже собрались уезжать от дома тёти Кати, она проявила желание прокатиться с нами до поворота другой улицы. Шустро взгромоздилась на переднее сиденье автомобиля и скомандовала: «А теперь, поехали!»

Не преодолев и двухсот метров, как она приказала: «А тут можно остановиться!» Выходя из машины, я обратил внимание, на фасаде крайнего дома висела табличка с надписью: «Улица Казакова»…

Мы прошли какое-то расстояние и задержались у небольшого кирпичного дома с полисадником, заросшим кустарником, и она произнесла: «Здесь, Миша, родилась твоя мать, а теперь тут живут другие люди».

Потом мы углубились в другую сторону, и она остановила нас, указав рукой на деревянный, полуразрушенный домик, который стоял в запущенном состоянии, покрытый бурьяном и высокой крапивой. Рядом торчал сгнивший корень огромного векового дерева. «А вот на этом месте мы всегда собирались с подругами, когда шли из школы, и Иван Константинович, старший брат твоего отца, всегда приветливо встречал нас и был рад нашему приходу. Так, что, Миша, это место должно быть важным и для тебя, поскольку в этом доме родился твой отец. Сейчас в нём никто не живёт».

Как же замечательно познать свою родословную! Как говорится, лучше поздно, чем никогда!



За этот ясный, солнечный, августовский день я получил незабываемых и душевных впечатлений столько, сколько не имел за всю свою жизнь. Я здесь почувствовал себя так легко и уютно, как будто побывал дома у родной матери, и целых три последующих дня жил наслаждениями от приятных воспоминаний.

Достарыңызбен бөлісу:


©kzref.org 2017
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет