Мышление в реальной



жүктеу 125.46 Kb.
Дата11.09.2018
өлшемі125.46 Kb.

Б. М. Теплов УМ ПОЛКОВОДЦА // Теплов. Б.М. Проблемы индивидуальных различий. М., 1965
Деятельность полководца предъявляет исключительно высокие требования к уму. Совершенно прав был Клаузевиц, когда пи­сал: «На высшем посту главнокомандующего умственная дея­тельность принадлежит к числу наиболее трудных, какие толь­ко выпадают на долю человеческого ума» (Клаузевиц, 1941).

В то же время ум полководца является одним из характернейших примеров практического ума, в котором с чрезвычайной яркостью выступают своеобразные черты последнего. Изучение умственной работы полководца представляет поэтому не только практический интерес, но и большое значение с точки зрения построения психологии мышления. В настоящей работе делается попытка наметить первые, ориентировочные шаги этого изучения.

Принято думать, что от полководца требуется наличие двух качеств — выдающегося ума и сильной воли (причем под словом «воля» разумеется очень сложный комплекс свойств: сила харак­тера, мужество, решительность, энергия, упорство и т.п.). Эта мысль совершенно бесспорная.

Наполеон в свое время внес в нее новый важный оттенок: не в том только дело, что полководец должен иметь и ум, и волю, а в том, что между ними должно быть равновесие, что они должны быть равны. «Военный человек должен иметь столько же характера, сколько и ума». Если воля значительно превы­шает ум, полководец будет действовать решительно и мужествен­но, но мало разумно; в обратном случае у него будут хорошие идеи и планы, но не хватит мужества и решительности осущест­вить их.

[…]

Здесь имеет место одно очень распространенное заблуж­дение. Функцией ума считается выдумывание планов, функцией воли — исполнение их. Это неверно. Исполнение планов требует ума не меньше, чем воли. А с другой стороны, в деятельности полководца задумывание плана обычно неотделимо от его ис­полнения. В этом одна из самых важных особенностей интеллек­туальной работы полководца.



Обычное понимание проблемы «ум и воля у полководца» имеет в основе своей одну чрезвычайно важную ошибку. Ум и воля рассматриваются как две разные способности, как две — пользуясь любимым выражением древних греков — «части души». Предполагается — и это наиболее важно для темы моей работы, — что можно иметь хороший и даже выдающийся ум полководца, не имея, однако, соответствующих волевых качеств: решительности, мужества, твердости и т.п.

Первым предложившим деление всех психических способностей на два класса: познавательные способности и движущие способности (способности чувствования, желания и действования) был Аристотель. От него ведет свое начало противопостав­ление ума и воли. Но очень прочно усвоив это аристотелевское деление, психология, как я уже говорил, прошла мимо одного из важнейших понятий аристотелевского учения о душе, того понятия, которое уничтожает возможность разрыва между умом и волей, мало того, понятия, в котором осуществляется подлин­ное единство воли и ума. Я имею в виду уже знакомое нам по­нятие «практического ума».

Задаваясь вопросом, что является двигателем волевого дей­ствия, Аристотель приходит к выводу, что таковым не может быть ни стремление само по себе, ни ум сам по себе. Подлинным двигателем волевого действия является «ум и стремление» или «разумное стремление». Практический ум есть «способность к деятельности, направленной на человеческое благо и осуществляющейся на основе разума» (Аристотель, 1884).

Интересно отметить, что, продолжая дальше анализ волевого действия, Аристотель выдвигает еще одно понятие, более высо­кое, если так можно выразиться, чем понятие воли. Он обозна­чает его словом, которое по-русски можно перевести словами «решение» или «намерение».

Решение Аристотель определяет как «взвешенное (или обдуманное) стремление к тому, что в нашей власти», или еще коро­че, как «стремящийся разум».

С точки зрения интересующего нас вопроса можно сказать: для Аристотеля практический разум есть одновременно и ум, и воля; его своеобразие как раз и заключается в единстве ума и воли.

Ум полководца является одной из конкретных форм «практи­ческого ума» в аристотелевском смысле этого термина; его нель­зя понимать как некий чистый интеллект, он есть единство интел­лектуальных и волевых моментов.

Когда говорят, что какой-либо военачальник имеет выдаю­щийся ум, но лишен таких волевых качеств, как решительность или «моральное мужество», то это значит, что и ум у него не тот, который нужен полководцу. Подлинный «ум полководца» не мо­жет быть у человека безвольного, робкого и слабохарактерного.

*

* *


«Стихия, в которой протекает военная деятельность, — это опасность» (Клаузевиц). В этой «стихии опасности» работает ум полководца, и психологический анализ не может пройти мимо этого обстоятельства.

Принято думать, что в состоянии серьезной опасности, там, где имеется повод для возникновения страха, качество и продуктивность умственной работы понижаются. Но у всякого боль­шого полководца дело обстоит как раз наоборот: опасность не только не снижает, а, наоборот, обостряет работу ума.

Клаузевиц писал: «Опасность и ответственность не увеличи­вают в нормальном человеке свободу и активность духа, а, на­против, действуют на него удручающе, и потому, если эти пере­живания окрыляют и обостряют способность суждения, то несом­ненно мы имеем дело с редким величием духа».

Повышение всех психических сил и обострение умственной деятельности в атмосфере опасности — черта, отличающая всех хороших полководцев, хотя проявляться она может очень раз­лично.

Бывают полководцы с относительно ровной и неизменной умственной работоспособностью: их ум производит впечатление работающего всегда на полной нагрузке. Таковы, например, Петр Первый или Наполеон, но эта «ровность», конечно, лишь относительная, и у них обострение опасности вызывает повышение умственной деятельности. «Наполеон, по мере возрастания опасностей, становился все энергичнее», — замечает Тарле (1941).

Другие полководцы характеризуются чертой, которую можно назвать своеобразной «экономией психических сил». Они умеют в острые моменты осуществлять максимальную мобилизацию всех своих возможностей, в обычное же время кажутся равнодушными, вялыми и малоактивными. Правда, в это время у них может развертываться большая подготовительная работа, но она имеет глубоко скрытый, подпочвенный характер. Таков был Кутузов, в спокойные минуты производивший впечатление ленивого и беззаботного. Но особенно показательны для нас в данной связи те воена­чальники, которые только в атмосфере опасности, только в об­становке боя могли обнаружить свой военный талант и силу своего военного ума. Таков, по-видимому, был Конде, который «любил пытаться совершать невозможные предприятия», «но в присутствии противника находил такие чудесные мысли, что в конце концов все ему уступало». Таков был маршал Ней, о ко­тором Наполеон писал: «Ней имел умственные озарения только среди ядер, в громе сражения, там его глазомер, его хладнокровие и энергия были несравненны, но он не умел так же хорошо приготовлять свои операции в тиши кабинета, изучая карту».

Такие лица, конечно, не являются первоклассными полковод­цами; они непригодны для самостоятельного решения крупных оперативных задач, но едва ли в их ограниченности можно видеть некое прирожденное свойство. По-видимому, здесь дело идет об отсутствии достаточных знаний и, главное, об отсутствии необходимой культуры ума. Несомненно, однако, что у этих лиц чрезвычайно ярко выражена одна из важнейших сторон военного таланта — способность к максимальной продуктив­ности ума в условиях максимальной опасности.

*

* *



[…]

В военном деле конкретность мышления необходимое условие успеха. Подлинный военный гений — это всегда и «ге­ний целого», и «гений деталей».

В основе решения всякой задачи, стоящей перед полководцем, лежит анализ обстановки. Пока не выяснена обстановка, нельзя говорить ни о предвидении, ни о планировании. Сведения об обстановке — это те данные, исходя из которых должна решаться всякая стратегическая, оперативная или тактическая задача.

Но можно ли указать другую отрасль человеческой деятель­ности, где данные, из которых исходит планирующий и прини­мающий решение ум, были бы так сложны, многообразны и трудно обозримы, как данные об обстановке на войне? Я не касаюсь еще пока ни малой достоверности этих данных, ни их постоян­ной изменчивости. Я имею в виду только огромное количество их, сложность их взаимоотношений, взаимную противоречивость и, наконец, просто многообразие их содержания. Сведения о про­тивнике, получаемые из самых разных источников и касающиеся самых разных сторон состояния его армии, его действий и наме­рений, многообразнейшие данные о своих силах, данные о мест­ности, в отношении которой иногда одна малозаметная деталь может иметь решающее значение, — во всем этом и еще во мно­гом должен разобраться анализирующий ум полководца, прежде чем принять решение.

Таким образом, первая особенность интеллектуальной работы полководца — колоссальная сложность материала, подлежаще­го анализу.

Вторая, не менее характерная ее особенность — простота, точность, определенность продуктов этой работы, т.е. тех планов, комбинаций, решений, к которым приходит полководец. Чем проще и определеннее план операции или сражения, тем при прочих равных условиях лучше.

Итак, для интеллектуальной работы полководца типичны: чрезвычайная сложность исходного материала и большая простота и ясность конечного результата. Вначале — анализ сложного материала, в итоге — синтез, дающий простые и определенные сложения. Превращение сложного в простое — этой краткой формулой можно обозначить одну из самых важных сторон в работе ума полководца.

Успешное разрешение в труднейших условиях войны той задачи, которую я условно назвал «превращением сложного в про­стое», предполагает высокое развитие целого ряда качеств ума. Оно предполагает прежде всего очень сильную способность к анализу, дающую возможность разбираться в самых запутанных данных, обращать внимание на мельчайшие детали, выделять из них такие, которые остаются незамеченными для более поверхностного взгляда, но могут при данных условиях иметь решающее значение.

Оно предполагает далее умение видеть сразу и целое, и все детали. Иначе говоря, оно предполагает мощную синтетическую силу ума (одним взглядом охватывать целое), соединенную, однако, с конкретностью мышления. Здесь требуется синтез, осу­ществляющийся не с помощью далеко идущей абстракции, — тот синтез, который можно видеть у многих ученых, особенно ярко у математиков и философов, — а конкретный синтез, видящий целое в многообразии деталей. В этом отношении ум полководца имеет много общего с умом художника. «Мой гений состоял в том, — писал Наполеон без несвойственной ему скромности, — что одним быстрым взглядом я охватывал все трудности дела, но в то же время и все ресурсы для преодоления этих трудно­стей; этому обязано мое превосходство над другими».

В психологии широким распространением пользуется класси­фикация умов на аналитические и синтетические.

Большие полководцы всегда характеризуются равновесием между анализом и синтезом.

В чем же психологическая природа этого «равновесия»?

Синтез не только следует за анализом, но и предшествует ему. Анализ, характерный для больших полковод­цев, это всегда анализ с какой-то точки зрения, анализ в свете каких-то идей и комбинаций. При этом, однако, — здесь мы ка­саемся пункта исключительно важного — требуется величайшая гибкость и свобода ума. Ум полководца никогда не должен быть заранее скован и связан этими предварительными точками зре­ния. Полководец должен иметь достаточный запас возможных планов и комбинаций и обладать способностью быстро менять их или выбирать между ними. Человек, склонный превращать работу анализа в подтверждение заранее принятой им идеи, че­ловек, находящийся во власти предвзятых точек зрения, никогда не может быть хорошим полководцем.

* *

*

Составление планов войны в целом, отдельных операций, каждого предстоящего сражения — важнейшее слагаемое в ра­боте полководцев и их штабов. Но военное планирование — это планирование особого рода. Здесь с чрезвычайной яркостью вы­ступают те исключительные трудности, с которыми связана ин­теллектуальная работа военачальника.



«Происходящее (на войне) взаимодействие по самой своей природе противится всякой плановости», — писал Клаузевиц. И как бы в подтверждение этой мысли Наполеон говорит о себе, что он «никогда не имел планов операций». Однако это говорит тот самый Наполеон, который постоянно подчеркивал, что вся­кая война должна быть «методической». Но можно ли вести вой­ну «методически», обходясь без планов?

На самом деле работа полководца является постоянным и непрерывным планированием, хотя «природа войны» столь же постоянно и непрерывно противится этому планированию.

Прежде всего военное планирование требует от полководца большого воздержания. Он должен воздерживаться от того, что­бы планировать слишком подробно.

Но отсюда, конечно, нельзя сделать вывод, что, чем менее подробен план, тем он лучше. Если бы дело обстояло так, то задача полководца была бы очень проста. На самом деле идеаль­ный план определяет все, что только можно определить, и чем больше он определяет, тем он, говоря принципиально, лучше. Но если план определяет то, что в данных условиях нельзя ответ­ственно предвидеть, то он может оказаться не только плохим, но даже вредным планом.

Знаменитый пример слишком подробного плана — вейротеровский план сражения при Аустерлице. «Диспозиция, составлен­ная Вейротером в Аустерлицком сражении, — пишет Л.Н. Тол­стой, — была образцом совершенства в сочинениях этого рода, но ее все-таки осудили за ее совершенство, за слишком большую подробность». Но беда не в том, что ее осудили люди, а в том, что ее осудила сама жизнь, что она не выдержала проверки практикой. И осуждена она была не за сам факт ее подробности, а за то, что автор сделал ее подробнее, чем имел к тому основания.

Суворовская диспозиция к штурму Измаила была еще по­дробнее: в ней «указано было все существенное, начиная от состава колонн и кончая числом машин и длиной лестниц; определено число стрелков при колонне, их место и назначение, так же как и рабочих; назначены частные и общие резервы, их места и условия употребления; преподаны правила осторожности внутри крепости; с точностью указаны направления колонн, пре­дел их распространения по крепостной ограде и проч.» (Петрушевский, 1900). И эта чрезвычайно подробная диспозиция блес­тяще выдержала испытание. Трагедия Вейротера заключалась, во-первых, в том, что он плохо предвидел, во-вторых, — и это, пожалуй, особенно важно, — в том, что свое планирование не соотносил со своими возможностями предвидения.

Те же возражения, которые делаются против слишком по­дробных планов, делаются и против планов, заглядывающих слишком далеко вперед. Это относится и к тактике, и к стра­тегии.

«Лишь начало боя может быть действительно полностью уста­новлено планом: течение его требует новых, вытекающих из об­становки указаний и приказов, т.е. вождения» (Клаузевиц).

Когда к Суворову в бытность его в Вене приехали четыре члена Гофкригсрата с изготовленным планом кампании до реки Адды, прося Суворова именем императора исправить или изменить проект в чем он признает нужным. Суворов зачеркнул крестом записку и написал снизу, что начнет кампанию перехо­дом через Адду, а кончит, «где Богу будет угодно» (Петрушевский, 1900).

Чрезвычайно поучительно познакомиться ближе с манерой планирования Наполеона, который более чем кто-либо требовал «методичности» в работе полководца и сам принадлежал к полководцам «рационалистического» склада.

Тарле так характеризует наполеоновскую манеру планирова­ния: «Наполеон обыкновенно не вырабатывал заранее детальных планов кампании. Он намечал лишь основные «объективы», глав­ные конкретные цели, хронологическую (приблизительную, конечно) последовательность, которую должно при этом соблюдать, пути, которыми придется двигаться. Военная забота охватывала и поглощала его целиком лишь в самом походе, когда ежеднев­но, а иногда и ежечасно он менял свои диспозиции, сообразуясь не только со своими намеченными целями, но и с обстановкой, в частности с непрерывно поступавшими известиями о движе­ниях врага» (Тарле, 1941).

Что давало Наполеону возможность обходиться без предва­рительной разработки детальных планов?

Во-первых, его умение с феноменальной легкостью сочинять планы. Сила воображения, комбинаторные способности, наконец, просто творческая энергия были в нем исключительно велики. И, кроме того, он непрерывным упражнением развил в себе эти черты до уровня величайшего мастерства.

Во-вторых, не совсем точно будет сказать, что Наполеон, предпринимая операцию или даже готовясь к ней, вовсе не имел сколько-нибудь подробного плана. Он не имел одного плана, но зато он имел несколько возможных планов. И момент «создания плана» нередко бывал в сущности только моментом выбора наи­лучшего из видевшихся ему возможных планов.

В-третьих, Наполеон тратил массу энергии и времени на со­бирание тех конкретных данных, которые должны служить мате­риалом при выработке плана. Он стремился иметь исчерпываю­щее знание неприятельской армии и той страны, в которой ему предстояло вести войну, давать сражение.

Благодаря всем перечисленным качествам, Наполеон получал очень ценные преимущества перед большинством своих против­ников, которые заранее связывали себя определенным планом действия.

С этой точки зрения наиболее, может быть, поучительная Регенсбургская операция 1809 г. с ее замечательными маневрами у Абенсберга и Экмюля, которую сам полководец считал «своим лучшим маневром». «План Наполеона, — пишет Левиц­кий, — намечал сосредоточение армии на Верхнем Дунае до р. Лех. Дальнейшие действия Наполеон ставил в зависимость от обстановки» (Левицкий, 1933).

Очень интересно сравнить поведение маршала Бертье, на ко­тором лежало главное командование впредь до прибытия Напо­леона к армии, с поведением Наполеона после прибытия в Штут­гарт. Бертье мучительно старается принять какой-либо план действия, начинает разного рода передвижения и маневры. На­полеон немедленно прекращает всю эту суету и, как хищник перед прыжком, замирает в ожидании того момента, когда он получит достаточные данные о намерениях и действиях против­ника; только тогда он составляет план и немедленно приступает к его выполнению.

* *

*

Мы начали с утверждения: деятельность полководца предъявляет очень высокие требования к уму. В дальнейшем мы сде­лали попытку доказать, развить и конкретизировать это поло­жение. Теперь, подводя итоги, мы должны внести в него неко­торое уточнение: для полководца недостаточно природной силы ума; ему необходимы большой запас знаний, а также высокая разносторонняя культура мысли.



Умение охватывать сразу все стороны вопроса, быстро анали­зировать материал чрезвычайной сложности, систематизировать его, выделять существенное, намечать план действий и в случае необходимости мгновенно изменять его — все это даже для са­мого талантливого человека невозможно без очень основатель­ной интеллектуальной подготовки.

Не менее прав был Наполеон, когда из всех «даров, которыми наделила его природа», особенно выделял свою исключительную работоспособность. «Работа — моя стихия, — с гордостью гово­рил он, — я рожден и устроен для работы. Я знаю границы воз­можностей моих ног, знаю границы для моих глаз; я никогда не мог узнать таких границ для моей работы».



ЛИТЕРАТУРА

Аристотель. Никомахова этика. Пер. Э. Радлова. Спб., 1884.

Клаузевиц. О войне, т. I. Изд. 5-е. М., 1941; т. II. Изд. 3-е. М., 1941.

Левицкий Н. А. Полководческое искусство Наполеона. М., 1933.



Петрушевский А. Генералиссимус князь Суворов. Изд. 2-е, Спб., 1900.

Тарле Е. Наполеон. М., 1941.

Достарыңызбен бөлісу:


©kzref.org 2017
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет