Не только в обоих Нориках не спали в ту ночь люди



жүктеу 0.76 Mb.
бет4/4
Дата07.02.2019
өлшемі0.76 Mb.
1   2   3   4

Чудеса я нарочно творил по описанным в священном писании образцам, от себя же старался не придумывать. Зачем мне было стремиться к оригинальности, если копирование в большей мере придавало мне ореол святого?.. Не вздрагивай, Луцилл! Дай мне последние свои часы говорить своим голосом, не произнося слова Бог или Писание с такой слезой и таким преклонением, словно сейчас растекусь по полу келейки! И сам привыкай так думать, вопреки привычке, хотя говорить тебе придётся по-прежнему...

Случались иной раз неожиданные препятствия. Так, умер в Квинтанисе пресвитер Сильвин, и правильно сделал, потому что был помехой моему делу. Но мне нужно было обезвредить и его преемников из белого духовенства, а отправить их вдогонку за ним я не мог, да к тому же нельзя было пренебрегать людьми гра­мотными, влиятельными, тем более что город был в зоне постоян­ных алеманнских налётов. Решил я совершить специально для преемников Сильвина чудо. Вместе со вторым пресвитером и диаконом я всю ночь пел у носилок с телом псалмы, потом отпра­вил их передохнуть, да и сам хотел перевести дыхание перед свер­шением задуманного, — и вдруг ощутил, что в церкви кто-то есть помимо меня и смотрителя. Дважды посылал я его на поиски и только на третий раз он обнаружил спрятавшуюся девушку — из тех, которые обречены на безбрачие посвятившими их богу идиотами-родителями. Я, как вы знаете, принимал в монастырь только мужчин. Женщинам место в миру — пусть рождают детей, рождают новые поколения...



«Рождают» звучит громче, чем «рожают»... Велика их роль в жизни и нельзя им от неё отказываться. Я отпускал им грехи, в крайнем случае заставлял поститься и молиться сверх обычного, но в монастырь не брал, и вам не советую, разве что самый крайний случай придёт для создания женской обители. Ещё раз напоминаю — в Норике куда больше «людей-углей», чем «людей-золы», ибо многие здесь родились от отборных мужчин — как римлян, так и варваров, как подобру, так и от насилия. И каждый норикский римлянин или каждая римлянка-норичанка подобны отборному зерну на поле человеческом, не то что очень многие потомки римлян в других местах. Мало беречь их от смерти, нужно ещё, чтобы они жили и порождали новую жизнь. Запомните это, новые вожди римлян Норика...

А эта девушка, наслышанная о моих чудесах, хотела тайно увидеть одно из них. И сама бы не увидела, и меня бы невольно разоблачила. Пришлось выставить её из церкви. Потом я пристроил её в сборщицы десятины среди женщин — дело это добровольное и очень трудоёмкое, семейным оно не всегда по плечу... А пресвитер и диакон вернулись, я довёл их до нужного состояния — уже умел это делать в считанные минуты, практика помогла, — и приступил к главному. Они с двумя при­вратниками стояли у самого гроба. И когда я внезапно сказал по­койнику: «Во имя господа нашего Иисуса Христа, святой пресви­тер Сильвин, говори с твоими братьями!» — незримые волны моей воли захлестнули их сознание, сковали тело, и они увидели, что покойник открыл глаза, и услышали, как он сказал, что на том свете лучше и чтобы я его больше не беспокоил. А потом он закрыл гла­за и умер окончательно — для них. Но если бы та девушка, не замеченная и не изгнанная мною, смотрела из своего укрытия — она бы этого не увидела и не услышала — эти волны быстро гаснут, как круги на воде, теряют силу — до неё они бы не докатились...



Я вообще не стремился к слишком широкой огласке моих чудес — о них знали те, для кого я их устраивал, а вширь должна была распространяться уже только моя слава, а не подробности моих деяний — ведь враги и просто скептики следили за мной. Чем меньше они будут знакомы с подробностями моих действий, тем легче мне будет с ними бороться. А силы нужны для дела, а не для излишней для этого дела победы. Учтите это. И с предсказаниями то же самое. Вы знаете, что Одоакру я предсказал в Италии великое будущее и что он меня за это поистине боготворил. Но не ему одному я такое предсказал. Живые молчат и ждут своего часа, ибо огласить предсказанное — значит, лишить предсказание силы. А мёртвые молчат по другой причине...

Гораздо важнее чудес и исцелений та цель, средством достижения которой они были.

И к моменту падения верхних крепостей руги прочно осели против входа в долину Данубия, истребив или изгнав скамаров, взяв округу Фавианиса и Комагениса под защиту, перекрыв путь не только герулам и прочей мелочи, но даже готам, которые так и не сунулись тогда во избежание не стоящих добычи тяжёлых потерь. Алеманны на западе набегов не прекратили, но за выкуп несколько раз отпускали пленников. Вы помните, что однажды я даже сумел при личной встрече так подействовать на Гибульда, что он отпустил всех имевшихся пленников без выкупа. Власть его над соплеменниками куда больше, чем у того же Флакцитея или Февы — попробовали бы они так задеть права своих подданных! Костей бы не собрали. А ему сошло... Десятинные фонды не только помогали бедным или шли на выкуп пленников — как-то удалось откупиться ими и от осадивших Тибурнию готов — конечно, случай помог, что собранная Максимом десятина ещё не была отправлена ко мне, но и то, повторяю, важно, что Максим и другие вожаки в этой моей сети относятся к людям высшего качества и могут в трудную минуту решать сами, и сами же могут выполнять своё решение, что это поистине люди из людей, не ради своих шкурных интересов, а ради ближних и дальних своих ношу на себя взваливающие.

А вот с монахами дело иное. Монастыри и келейки покрыли запад и восток Прибрежного Норика и все монахи слушались меня беспрекословно — кроме известного вам случая в Бойотро. Тот случай особо важен для меня — в нём таится угроза. Помните, я говорил, что цель моя — спасти римлян, ибо их опыт и знания выше, чем у варваров, и если они погибнут, то человечество обеднеет в несравненно большей степени. Погибнет память о пройденном пути и опасностях на нем. Но оказалось, что для спасения носителей памяти и разума нужно сначала выбить из них память и разум — иначе они не дадут себя спасти. Так бьют веслом по голове тонущего, прежде чем втащить его в лодку — иначе он может её перевернуть.

Пресвитеры в Астурисе были носителями разума, когда высмеивали меня и моё обращение к их пастве. Другое дело, что им следовало самим иметь агентов в Паннонии, которые со­общили бы им о движении ругов и готов, ибо город был порубежный и гроза на Недао гремела небывалая. Но то, что я их пастве говорил, действительно опровергалось с позиций разума. А спасти и их, и весь Норик я иначе не мог...



Во всяком случае, от монахов моих мне требовалось беспрекословное повиновение, слепая вера в меня. Эти же трое в Бойотро оказались умнее, смелее и упорнее, в десятинной цепи они были бы драгоценнейшими звеньями, а тут — они начали рассуждать, а открыться им я не мог. Ведь даже если бы один против тысячи поставить на то, что они не примут моего плана спасения норикцев — и это было бы непростительным риском.

Им самим — не спасти. Я — могу спасти только так. А спорить некогда, и огласка недопустима... Пришлось срочно плыть из Фавианиса с тремя братьями — точнее, с тремя палачами, чтобы изгонять из них Дьявола и притом не одними лишь молитвами и постом, и не только моим внушением. Сильные и достойные это были люди, а пришлось их ломать, стирать с их душ написанное на них жизнью. Потом-то именно они во время набега Гунимунда прикончили памятного вам нахала-пресвитера и подбросили в баптистерий той самой базилики, из-за которой у меня с ними началось расхождение. Потом-то они сражались в первых рядах под Батависом и погибли как герои…



Но о чём они думали в последние мгновения жизни, ещё не увидев бегущих врагов?.. И я не переставал думать об этом случае никогда. Ведь после нас могут найтись, даже обязательно найдутся желающие вот так ломать несогласных с ними умных и сильных людей и будут при этом ссылаться на меня и на случай в Бойотро. Не я один так поступал, но мне это не оправдание. Так не рою ли я сам ту яму, куда когда-нибудь упадут спасаемые мной сейчас люди? Одна надежда — что тогда, в будущем, найдутся свои Северины, которые вступят в схватку с той грядущей бедой... Слабая, признаться, надежда — трудно быть Северином... Опять завещаю — старайтесь предугадать последствия любого своего нынешнего действия в будущем. Ибо любое нынешнее несомненное добро со временем станет злом. И наоборот тоже может случиться, так что не всякое нынешнее зло спешите уничтожить — вдруг оно когда-нибудь обернётся добром, вдруг нынешний враг станет союзником. Уничтожить — просто, а воскресить и я с моей подготовкой не могу... Подумайте о подготовке людей для будущего. У себя ли, у иных ли союзников своих. Ищите готовящих… Тайно!

Во Внутреннем Норике я перед самыми событиями смог прове­сти на пост епископа Тибурнии верного мне Паулина. В Лавриаке же поначалу повезло, когда стал епископом Мамертин, но он быстро умер, и я подозреваю, что не без помощи своих заместителей. Их бы разогнать с этих постов стоило, но это тоже грозило осложнениями… Вот и не успел Мамертин уберечься. И я не успел вмешаться, как уже выбрали Констан­ция, эти мерзавцы знали своё дело… И остались Лавриак и Йовиако самыми слабыми звеньями в скованной мною цепи — не хватило времени и сил на их укрепле­ние.

В этой зоне не было келеек и монастырей, даже десятинные мои сборщики были скованы, ибо лавриакское духовенство только что открытой войны против меня не вело, здесь лишь тайные мои агенты передавали вести с запада в Фавианис и — когда я оказался в верхних крепостях — сумели передать туда очень вовремя вести с востока. Зато неожиданно огромен оказался успех в Италии. Тут началось с паломничества к новоявленному святому, с переписки, но ведь даже если бы я сумел повлиять на императора и он пожелал бы обеспечить приём и наделение землёй десятков тысяч норикцев, то у меня не могло быть ни малейшей уверенности, что завтра этого императора не свергнут войска по приказу Рикимера, а позже Гундобада. А потом пойдёт очередная резня по всей Италии по поводу смены администрации, и повиснем мы в воздухе, ещё не научившись летать в италийском небе.

А небеса над Италией – до самого седьмого – в руках папы и его окружения, и кому-кому, но такому вольному охотнику, как я, в них летать опасно, куда опаснее, чем в Норике. И тем, кто со мной, тоже опасно. Вот без меня, с одним моим светлым образом в памяти, но с повадками, угодными тамошним властителям небес – дело другое. Вам как раз и придётся такие полёты готовить… Так что и то, что сейчас происходит, на пользу дела – лучше я сам это скажу, чтобы вы не пугались этих слов, когда они придут вам в голову – не могут не придти!

К тому же переселяться-то мы бы смогли лишь после сосредоточения всех жителей хотя бы одной долины Данубия в округе Фавианиса-Комагениса под прикрытием ругов, а ругам нас выпускать было бы невыгодно, а готы всё ещё грозили ругам и нам — никак не совпадали все необходимые условия для переселения в Италию.



Даже сравнить не с чем такой разброс необходимостей, которые все до одной должны совпасть для успеха этого дела. Ведь даже сейчас, когда многое совпало, а прочее движется к совпадению, всё ещё остаются годы, потребные для полного совпадения. Годы, которых у меня уже нет... Как ни нелепо, но сейчас я вижу, что для спасения норикских римлян требовалось падение Римской империи, точнее — создание в Италии прочной власти, чего уже не мог ни один император.

А тут неоднократно битые и ограбленные готами их соседи в отчаянии объединились и попытались расквитаться с ними сразу за всё. И руги тоже послали своих воинов ломать готскую силу. Только кончилось всё это завалами из трупов на берегах Болии и окровавленными её водами, пробившимися через запруды из тел, хотя дрались союзники по коалиции яростно и дружно.



Ругам повезло больше других — хоть и молод был тогда Фердерух, но не случайно доверил ему Флакцитей вести воинов в такой бой, хотя мог бы найти воеводу поопытнее и старше. Не только потому, что сын... Он не потерял головы и вовремя понял, что творится на поле битвы... скорее — бойни, когда готская железная лавина истребляла со­юзников как раскалённое железо плавит снежный сугроб. А поняв, сумел с сотней отборных бойцов проложить путь к спасению всем ругам и кое-кому из их союзников. Пожалуй, тогда он и стал задумываться о судьбе своего народа, когда его заслуженно назвали спасителем своих соратников, щитом и мечом своего народа признали... Только и я стал в мыслях своих всё чаще в его плоть облекаться, за него думать. До этого не приходилось, а тут стал он моей постоянной головной болью...

Готы после Болии наведались в земли всех своих противников и вырезали несчётные тысячи. Гибли не только роды и семьи — целые племена были фактически уничтожены, от них лишь осколки уцелели, вроде скиров, свавов Гунимунда, аланов Бевки и Бабая – тех через три года добил вернувшийся из заложников к отцу Теодерих... В другое время осколки эти дали бы большое пополнение скамарам, но сейчас в наших местах скамарам негде было бы собраться — их место было занято Ругиландом, и самим ругам становилось тесно, многие уходили в Италию ещё до Болии, а племя в целом — рискнуло ввязаться в коалицию против готов именно с расчётом на расширение территории в сторону Паннонии, чтобы разлиться западнее Норика и стать для обеих провинций тем, чем пока были только для двух городов. Ругская броня с норикской подпиткой — это было бы вполне возможно в случае разгрома готов.

Но вышло обратное, теперь руги тоже ждали прихода готов и своей гибели, а пока через их земли бежали от готских карателей чудом выжившие беглецы из земель недавних союзников. Флакцитей и я — оба мы ждали прихода готов, и оба знали, что это смерть для ругов и норикцев. Но он мог надеяться на Бога и на меня, а мне не на кого было надеяться. Я мог только следить за вестями из Паннонии и гадать — куда готы направят очередной удар. Я тянул с решительным ответом-пророчеством на вопросы Флакцитея, советовал ему думать о душе, о своём арианстве, которое де может привести его душу в ад, — самому себе был противен, а добрых вестей всё не было. Вместо них — сотни и тысячи беглецов из опустошённых готами земель шли через Ругиланд и Норик, увлекая за собой и кое-кого из ругов — сверх тех, которые ещё раньше в Италию перебрались.

Вот чего я не знаю со всей очевидностью — сами ли те руги в Италию шли за счастьем, или Флакцитей потихоньку из них готовил для себя троянского коня в Италии. Он мне крепко верил, как и я ему, но были такие дела у обоих, о которых мы друг другу сказать не могли, понимали это и не обижались. Племя росло. Ругиланд становился тесен, и избыток населения струйками, а не заметным для готов потоком, вливался в Италию. Но само ли собой это получилось, или же была в этом тайна королевской политики? Это важно для нас, но точного ответа у меня нет...

А пока что — беглецы с Болии были теми же скамарами, только вместо шаек, смотрящих лишь на возможную добычу, они становились единой ордой на службе империи, совершенно для этой орды чуждой. И империя сама их вооружала, объединяла, выдвигала из их среды таких атаманов, как Рикимер... Своих могильщиков... Бред какой-то, я сам себе не верил иной раз, но приходилось принимать и эту невероятную реальность и строить свои расчеты, опираясь на неё...

Многие беглецы сворачивали к моей келейке — получить на дорогу благословение святого, чья слава и до их племён дошла, а иных в Ругиланде надоумили. И я их благословлял, напутствовал, присматривался к ним, примечал сильных и умных и делал им особые предсказания в глубокой тайне, без свидетелей. И среди них оказался сын короля скиров Эдики — Одоакр, одетый тогда беднее многих, в потёртые шкуры. Но что одежда — просто он сам за собой следить ещё не привык, да и бегство после гибели его народа тоже учесть надо, он не в первых покинул землю племени, а в последних, немало перенёс, а лицо у этого великана было умное, и я видел, чувствовал, что он может далеко пойти, если дать ему веру в успех. Ведь скиры, уже добравшиеся до Италии, соберутся вокруг сына своего короля, создадут в имперской армии скирскую партию, скирское землячество. И я предсказал ему успех, дав, конечно, ряд высоконравственных советов... Вы знаете, что он добился успеха не самыми нравственными путями, но чтобы выжить в том гадючьем клубке нужно было самому яд в зубах иметь. Как и я в своё золото нередко медь приплавлял — вы уже кое-что услы­шали сегодня... Но он верит, что это я обеспечил ему успех, так что земля Италии может нас принять сейчас, пока он у власти. Увы, мы как раз не можем сейчас уйти отсюда...

А после Болии всё шаталось на краю пропасти. Готы могли в любой момент придти, но если уж собирались нести потери, то не из-за пары приданубийских городов и голого чувства мести. И остготы эти, и вестготы были слишком сильны и по-своему, даже в убийствах, добродушны, не то что герулы или скамары, способные озвереть до полной потери человеческого облика — так нужно было им утвердиться в собственных глазах, как некой силе перед попавшими в их власть слабаками...

Все же прочие земли вокруг Паннонии были готами выжраны и выжжены, нужно было им искать себе другое поле для грабежей и славы. Я не выпускал их из внимания, мои разведчики держали руку на пульсе готского народа. Смешно, но в эти страшные дни я так погрузился в готские дела, так влезал в шкуры вождей и рядовых готов для выведения той линии, по которой они двинутся, что полюбил в какой-то мере этот могучий народ, как любят слона, хотя он в любой момент может не глядя раздавить любящего. И я узнал о разделении готов на две части и о намерении Видимера идти в Италию через Внутренний Норик и перевалы, а Тиудимера — на Византию. Тогда я впервые обратил внимание на его сына Теодериха, только что вернувшегося после долгого пребывания заложником в империи, и с тех пор мысленно не спускал с него взгляда... Я не замедлил порадовать Флакцитея вестью, что мои молитвы отвели готов от Ругиланда. Нет, я прямо не сказал об этом, но меня хорошо учили когда-то риторике: сумел довести его до убеждения, что всё вышло именно благодаря мне.

И в Италию своим корреспондентам послал весть о начале движения готов — не гибнуть же им было под готскими ударами, отразить которые империя явно была не в силах в ту пору, пусть хоть заранее по­размыслят и подготовятся. А всю нашу братию потряс предсказа­нием, что недоставленная к нам вовремя десятина из Тибурнии так и не придёт никогда, ибо пойдёт на откуп от готов. Знал, что те не смогут уйти от входа во Внутренний Норик, не ограбив его на прощанье, ведь столько лет воздерживались! Я знал Мак­сима — он действительно не уклонился от самостоятельного ре­шения и в решающий момент передал всё накопленное еписко­пу, тем толкнув его на добавление из своих запасов, а в сумме этого хватило...

Но есть в событиях во Внутреннем Норике во время вторжения тех готов, которых вёл в Италию Видимер, некая тайна, которую я так и не разгадал. Да, жители Тибурнии сумели задержать Видимера под своими стенами и вступить с ним в переговоры не как трусы, а как достойный и сильный противник. И откупиться смогли с достойным видом. Но ведь эти десять с лишним тысяч воинов, а с ними втрое-вчетверо членов их семей нужно было задержать до закрытия снегами альпийских перевалов, а потом и до открытия их весной. За это время Видимер просто обязан был вытоптать и выжрать всю провинцию, чтобы не уморить своих. А не сделал этого, хотя упрекать его в миролюбии и добродушии просто невозможно – он вёл своих из Паннонии в Италию, а Тиудимер оттуда же на ромейскую империю именно ради грабежей и убийств. И в Италии это знали – кстати, и при моём участии в передаче этих вестей. Но что-то наитайнейшее, мне неведомое, вдруг возникло. Откуда-то взялись запасы, скормленные готам, откуда-то пришла к Видимеру такая тайная угроза, что он повёл себя тише воды и ниже травы. А когда он весной двинулся через перевалы – его не встретила готовая с осени военная сила, но зато от нового императора Гликерия явились столь убедительные посланцы, что готы ограничились получением подарков и без малейшего нарушения мира проследовали к вестготам в Тулузу. К тем вестготам, с которыми на Каталаунских полях друг друга уничтожали. Ведь там им первое место не светило. А Гесперия уже не была для них столь опасна, чтобы они так себя повели… И ещё – тот, кто с той неведомой силой соприкоснулся – старик Видимер – ещё в Италии умер, а дальше повёл их его сын, тоже Видимер, явно чем-то или кем-то доведённый до вынужденного временного смирения… Я и сам умел делать своё дело в тайне, в том числе и в Италии имел уже своих людей, но никто мне так и не объяснил за эти десять лет, что именно тогда произошло. Возникла на какой-то срок неведомая сила из небытия – и опять в то небытие ушла, растворилась бесследно… Не возникнет ли она вновь по той или иной причине? Имейте в виду такую возможность, надейтесь на неё, но только как на нежданную радость, не более. И не вздумайте сами такую силу там создавать – составляющие её силёнки побольше всей вашей силы окажутся. Держитесь на безопасном расстоянии…



Для нас разгром на Болии в конце концов обернулся выгодой: почти не понёсшие там потерь руги всё же не могли надеяться только на свою силу, пришлось им надеяться на норикских римлян ещё и как на военных союзников. Мы готовились к битве насмерть и копили оружие, чего в другое время нам бы руги не разрешили. Ушли готы — и руги остались сильнейшими среди битых готами соседей. Ни у кого больше не было такой природной крепости, никто не имел таких союзников-данников, таких партнёров по торговле, такого святого Северина в советчиках. Эти соседи понесли тройной урон: в битве, от карателей и в виде беглецов в Италию и не только в неё. А руги уцелели. Но выгода останется при них только если они не будут нас слишком прижимать: можем взбунтоваться, уйти, а это сразу ослабит племя и к тому же навлечёт добавочно гнев Божий из-за меня, попутно с норикцами обиженного. Флакцитей это отлично понимал и держался союза с нами не из одного почтения ко мне, но и как политик и вождь своего народа. Но он вскоре умер, и королём стал его старший сын Фелетей или Фева. То, что мы все зовём короля, взрослого, мужа, вождя и воина ласковым именем, которое употребляла его мать, имеет два значения. Да, он приятен для всех, кроме прямых врагов, как ребёнок для матери, но не очень-то повзрослел с детских лет. Бородатый ребёнок, даже не юноша... Мудрено ли, что в самом начале его самостоятельного правления едва не приключилась беда. Королева Гизо, как и по­ложено, ещё более молодая, по молодости и непривычке к власти такого уровня, злоупотребляла ею. По её приказу руги схватили на нашем берегу нескольких ремесленников, увезли в Ругиланд как рабов, и впридачу насильно перекрестили в арианство. Только взаимной вспышки религиозного фанатизма нам с ругами нехватало! Я ведь и язычников в твоём Кукуллисе, Марциан, не стал насильно крестить — сами потом крестились, и стали лучшими христианами, чем их крещёные в младенчестве соседи, хотя их-то было так мало, что вроде бы можно было к радости многих допустить такое насилие над их душами. А Гизо я по-человечески понимаю: молодая, красивая, муж любит и слушается, королевой стала, причём не в каком-нибудь захудалом, а сильнейшем среди соседей племенном королевстве — как тут голове не закружиться, как хоть какую-то глупость не сотворить! Вот и сотворила — чуть не развела такой огонь, что крови могло не хватить для его гашения. Но тут маленький их сын Фредерик забежал в помещение ювелирной мастерской во дворце, а мастера там были из рабов-варваров. Эти для своих господ куда опаснее, чем римские потомственные рабы. Они схватили озорника-семилетку, и сказали, что убьют его, если их не отпустят на волю. Но покойный Флакцитей недаром свой дворец возвёл как раз против моей келейки — только Данубий переплыть. И не случайно среди слуг во дворце были верные мне люди — среди составленных только для вас списков вы найдёте и их имена — живых, чтобы продолжать взаимно необходимое об­щение с ними, мёртвых, чтобы обязательно поминать их, и в мо­литвах, и в общении с живыми...

Так вот, пока Гизо рвала на себе волосы и одежды, пока крича­ла, что это я её своими молитвами наказал, выпросив у Господа такую беду в отместку на её дерзость, я уже всё знал, приплыть даже не потребовалось по случаю зимы, просто по льду пришёл, и сразу к бунтарям прошёл — стража пропустила без звука. А от них — к Феве. В итоге эти рабы получили свободу, римляне вернулись к своим семьям и я лично перекрестил их опять в кафоликов, Гизо получила сына и смирилась передо мной, а Фева научился слушать сперва меня, а уж потом жену — и присматривать за ней. Вот уж чего никогда не было в моей жизни, так это любви к женщине — сначала учился, потом странствия и вечный поиск знаний, потом вперемешку с ними война и кровь, потом нынешнее моё дело... Но как-то набрался я попутно понимания самых разных сторон жизни, в том числе и о любви, о супружестве, о детях. Книги? Или по искорке накопившиеся в памяти и незаметно для меня самого перебранные разумом искры, обжигавшие мне душу порознь не слишком сильно, вдруг слились в ровное, греющее и меня, и всех вокруг меня пламя? Или и то, и то. Но стал я таким знатоком этой стороны жизни человеческой, что немало семей от моего вмешательства из земного ада в более пригодную местность перебрались, а кое-кто и в рай, где меж супругами такая гармония, что они об одном мечтают — умереть в один час. Так вышло и тут — вскоре Фева и Гизо уже совместно решили и вместе ко мне пришли — попросили стать вторым духовником Фредерика, сверх имеющегося арианского священника, мужа достойнейшего во многих отношениях. Скоро вам понадобится его помощь — сумей­те же соблюсти такт. Мальчик стал уже юношей, он чист, умён, отважен, предан мне и будет предан моей памяти, но всё же он наследник короля, будущий вождь народа. И ещё очень любит Фердеруха — первого воина ругов. А Фердерух так и остался вне моего влияния — он из тех, на кого не действует «сэтэп-са», благо хоть, что сам им не владеет. Скоро вы с ним столкнётесь — после сегодняшнего моего с ним нелёгкого разговора я в этом убеждён абсолютно. Поэтому слушайте и запоминайте особенно крепко. Он младший сын Флакцитея, младший брат Февы. У варваров с такими не всегда дела обстоят благополучно — распри за трон, за власть. Да разве у одних варваров?.. Но Фердерух не таков. Он прежде всего воин — меч и щит своего народа. Его чтят не только за отвагу и непобедимость — для него ведь и разгром на Болии обернулся победой, для одного из всех с разгромленной стороны, — но и за малые потери возглавляемых им отрядов, за то, что выводит своих воинов из самых смертельных ловушек. Бог войны? Марс? Нет! Человек высочайшего уровня. Одно нас с ним разделяет: для него лишь руги — свои. Прочие же все — не руги, не свои, а потому они лишь тогда могут продолжить своё земное существование, если так или иначе не оказались на пути у ругов. И не мне его за это упрекать — за ним нет великого Римского Мира, где было возможно про­никнуться и более широким пониманием жизни. Он опоздал родиться — ему бы в доримские времена жить, когда кельты чув­ствовали себя неким единством, а он родился в оторванной даже от былой родины пылинке, окружённой более крупными и сплошь инородными песчинками, камешками и глыбами. Ему бы быть новым Верцингеторигсом, в Аттилы он никак не годится, а выпало куда меньше, чем он мог бы сделать. И потому он и не сможет сделать того, что задумал, хотя со своей стороны задумал безупречно. Его сторона меньше моей, хотя и мне в иное время иной размах деяний выпал бы...


 Вилик – управляющий хозяйством своего господина доверенный раб.

 Свевское море – Балтийское море.

 Виадуа – нынешний Одер, по-латыни это значило «Двойная река», ибо в среднем и нижнем течении он делится на два рукава, разделяемые пойменным островом, в разлив затопляемым. Форсировавшие его весной бойцы Советской Армии говорили: «Два Днепра, а посредине Припять».

 Медиолан – нынешний Милан в Северной Италии.

 Базилика – церковь при монастыре, в отличие от экклезии – мирской церкви в городе или ином населённом пункте. Баптистерий – помещение в церкви, где свершаются обряды крещения.





Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3   4


©kzref.org 2017
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет