Николя Верт



жүктеу 421.59 Kb.
бет5/6
Дата07.02.2019
өлшемі421.59 Kb.
1   2   3   4   5   6

ГУЛАГ как бюрократическо-репрессивная система


Речь идет также и о системе репрессий и экономической системе как единое целое. ГУЛАГ нужно исследовать также и с точки зрения истории управления и его аспектов, как гигантскую бюрократическую машину «административно-командной системы», которая утвердилась в начале 1930-х гг. Неустанные реструктуризации этого огромного аппарата ГУЛАГа указывают на контролирующую руку центра, а также на то, что каждый раз надежды, которые связывались с каждой такой реструктуризацией, рушились перед лицом бесконечных бурно разраставшихся и неэффективных структур управления, которые было все труднее контролировать, и которые, невзирая на конкретное место, где размещались эти структуры, всегда были слишком далеки от центра. Отсюда это постоянное стремление к усовершенствованию отчетности, бумажная гора которой образует в настоящее время основу архивных материалов, что позволяет изучать историю ГУЛАГа не только с точки зрения жертв этой системы, но и с точки зрения самих преступников: персонала охраны и управления, лагерного начальства и начальников участков и районов НКВД, и, наконец, функционеров из Главного управления лагерей. В начале 1950-х гг. их число достигло примерно 300 000 человек (из них приблизительно две трети составляли персонал охраны и одна треть – технический персонал и управленцы). В рамках этих биографических исследований, связанных с функционерами НКВД, Никита Петров исследует во втором томе истории ГУЛАГа мир вооруженных «вохровцев» (военизированная охрана)[52]

Архивы ГУЛАГа предоставляют богатый материал о службе охраны, которая была собрана из весьма разнородного круга лиц: из бывших принудительно поселенных заключенных; из вернувшихся на Родину бывших военнопленных, которые в фильтрационных лагерях были переформированы в ВОХР, часто отнюдь не по доброй воле; из молодых новобранцев Красной Армии, которые были негодны для активной службы в армии или ожидали суда. Эта была очень криминогенная, коррумпированная и склонная к насилию среда, чье изучение имеет смысл для лучшего понимания постоянно изменявшихся границ между «внутренним» и «внешним» мирами.

Что касается номенклатуры Министерства внутренних дел и тайной полиции, то их личные документы закрыты для доступа. В этой связи какие-либо фундаментальные исследования в отношении функционеров государственной безопасности или ГУЛАГа отсутствуют. Однако благодаря участию и терпению группы выдающихся историков из окружения, близкого к «Мемориалу», мы сегодня имеем справочник, в котором прослеживается профессиональное и политическое становление шестисот ведущих функционеров НКВД между 1934 и 1941 гг.[53].

Второй том, посвященный периоду с 1941 по 1953 гг., находится сейчас в стадии подготовки. Первый том показывает, что сорок пять процентов тех, кто в 1930 году занимал высокие посты, в 1937-1939 гг. были уничтожены; те же, кто пережил «большую чистку», сохраняли власть до середины 1950-х гг. и умерли, как правило, имея хорошую пенсию, в период с 1960 по 1980 - годы своей смертью в собственной кровати[54] И только небольшое меньшинство, даже меньше, чем один процент из этих кадров НКВД, были после смерти Сталина подвергнуты административному наказанию – досрочно отправлены в отставку. Несколько иная картина складывается, если отслеживать исключительно номенклатуру ГУЛАГа. Ее сотрудники пережили период 1937-1939 гг. в большем количестве: например, в группе, исследованной и отраженной в сборнике документов «ГУЛАГ, 1917-1960», только двадцать процентов этих ведущих функционеров лишились жизни[55]. Причину этого надо, конечно же, искать в том, что за номенклатурой ГУЛАГа надзирали в меньшей степени, а оберегали в большей: в ее рядах не было такой яростной борьбы за власть; к тому же во времена потрясений они ссохраняли свою удаленность от центров власти и имели относительную защиту внутри определенных кругов лагерного руководства. К этим двадцати процентам относятся также десять процентов тех, кто умер во время войны и послевоенное время, что означает, что семьдесят процентов тех, кто был облечен основными полномочиями в ГУЛАГе, пережил Сталина, причем зачастую — на многие годы. Родившиеся в основном между 1900 и 1910 гг., более трети из них дожили до 1970-х гг., и примерно десять процентов даже и до 1980-х гг. Они также получили преимущество от тех привилегий, которые полагались пенсионерам, входившим в состав номенклатуры. Никто их них, кто дожил до конца СССР, не был привлечен к ответственности.


История повседневной жизни в ГУЛАГе


И наконец, мы можем сейчас изучать ГУЛАГ также и как историю повседневной жизни, как некое специфическое общество, которое обнаруживает свои собственные правила жизни, законы, кодексы поведения[56] В этой связи, естественно, воспоминания о пережитом, рассказы очевидцев и литературные произведения являются самым важным источником для историка. Напротив, слишком многочисленные и столь разнообразные данные и документы, предоставленные бюрократическим аппаратом, ставят огромные проблемы, связанные с интерпретацией. Есть два типа источников, связанных со структурами управления ГУЛАГа, которые представляют большое значение для историка, изучающего повседневность.

К одному из них относится поток отчетов, справок и спецдонесений (так называются различные типы докладов), которые в огромном своем количестве сообщают о «нарушениях предписаний», тормозящих бесперебойное течение лагерной жизни. Эти сообщения и доклады информируют вышестоящие инстанции о различных происшествиях (разнообразные мелкие происшествия, прекращение работы, попытки побегов, драки среди заключенных или групп заключенных). Невозможно сказать, какую именно верхушку айсберга они собой представляют. Как часто и детально эти документы создавались, зависит непосредственно от регулярно проводимых центральными органами власти инспекций и осуществляемых ими проверочных кампаний, во время которых «ритм» был тот же, что и во время всех политических кампаний сталинского времени: после какой-либо первой стремительной, изнурительной, но короткой по времени фазы проверка быстро затихала – до следующей кампании.

К другому относятся крайне мелочные и придирчивые инструкции и циркуляры центральных органов власти, которые должны были регулировать все аспекты жизни заключенных. Этим текстам инструкций, на которых лежит сильный отпечаток подлинной «эстетики» планирования, не хватает часто связи с реальной действительностью: десятки тысяч страниц, которые касаются норм труда, или рационов питания, «снабжения» заключенных инвентарем или «неденежным довольствием» (довольствие, еще один примечательный бюрократический неологизм, который трудно перевести). Только касательно одного продовольствия имелось не менее, чем пятнадцать «основных норм», которые также делились на «поднормы» в зависимости от типа лагеря и осуществляемой в нем трудовой деятельности и, кроме того, они в течение года могли многократно изменяться (в зависимости от времени года); даже и малейшее изменение нормы в документах – когда шла речь о продовольствии – подразумевало еще и подпись шефа ГУЛАГа, министра внутренних дел и его заместителя. Вот пример дословного текста подобного циркуляра:

Циркуляр номер 130-035 от 28 января 1944 года


«О повышении солевого рациона при приготовлении пищи для заключенных»

Для улучшения качества при приготовлении пищи заключенных увеличить средний рацион от 15 грамм в день, предоставляемых в настоящее время, до 18 грамм. Чернышев, Заместитель Народного Комиссара Внутренних Дел[57].

Если этот документ и дает разъяснение, то, несомненно, не о вкусе баланды, той липкой водянистой похлебки, которую давали зекам. И еще один пример, документ сочинения того же Чернышева от 21 декабря 1949 года:

Во избежание попадания инородного тела при выпекании хлеба содержащие клейковину виды муки № 1 и № 2 должны систематически просеиваться через металлическое сито (проволочное) № 10 и 12, типы муки № 1 и 2 - через сито № 16 и 24[58].

Также тщательно историк, изучающий ГУЛАГ, должен просеивать уймы бюрократических данных и сведений, для того, чтобы найти зернышко правды. Произведения, оставленные «культурно-воспитательным отделом», в основном «показательная проза», предлагают историку мало ценного. Какие выводы и заключения он должен сделать из бесчисленных льстивых докладов и отчетов, которые доносят о 195706 лекциях, прочитанных только за период 1949 года, и которые прослушали 92 процента заключенных, и к которым относятся также 570762 политбеседы и 7395751 «устных чтений газет», от которых заключенные ГУЛАГ не могли уклониться? [59]

И все же есть такие аспекты повседневной жизни, о которых мы можем получить информацию из официальных источников – о проблемах, которыми власти были в достаточной степени обеспокоены, в том числе и для того, чтобы начать следствие? Какие группы создавались среди заключенных? Какую роль играли подпольные организации, особенно прибалтийские и украинские «националисты»? Какие контакты существовали между лагерной администрацией и уголовными бандами? Какие конфликты имели место между «криминальными авторитетами» (ворами в законе) различных криминальных кланов[60]? И какие типичные столкновения случались между различными этническими группами: украинцами и русскими, или русскими и «мусульманами» (особенно татарами, а также чеченцами)? Чтобы получить такую информацию, администрация ГУЛАГа использовала большое количество провокаторов и доносчиков, которых она рекрутировала среди заключенных. В их число входило от восьми до десяти процентов заключенных. Однако использовалось такое количество средств, что в январе 1952 года в Москве было проведено совещание главных функционеров управления лагерей, которые должны были признать, что

Управление лагерей, которому до сих пор удавалось использовать конфликты и распри между различными группами заключенных, может потерять контроль над внутренними процессами[61].

К этим аспектам повседневной жизни лагерей в послевоенное время, которые до сих были мало известны, в шестом томе «Истории сталинского ГУЛАГа», изданном Владимиром Козловым, добавляется большое количество новых элементов [62]

В своем образцовом произведении о нацистской системе лагерей Ольга Вормсер-Мигот пишет:

К этой теме вряд ли надо подходить только статически, как если бы она застыла в своих идеально типических структурах без всякого воздействия временных факторов[63].

Это же касается в первую голову и феномена системы советских лагерей, чье развитие растянулось на период времени, втрое больший, чем срок существования нацистской системы нацистских лагерей, и которая на протяжении десятилетий претерпевала изменения, развиваясь вместе с системой уголовного права и политической системой, в период с 1918 по 1920 представляя собой нечто другое, чем то, что появилось в 1930-е гг., или в начале 1950-х гг. Основная часть исследовательских работ по этой теме касается периода 1929-1953 гг.; и все же открытие архивов (материалы которых есть в открытом доступе по большей части до середины шестидесятых годов) также пролило некоторый свет на тему «ГУЛАГ до ГУЛАГа», как и на «ГУЛАГ после ГУЛАГа», хотя все же на эту тему опубликовано меньше работ.

Чем шире становится наше знание о советской системе лагерей, тем яснее становится, что 1929 год примечателен «Великим переломом» не только в истории индустриализации и насильственной коллективизации, но и в эволюции политики уголовного преследования и системы наказания. Можно в связи с развитием советского общества констатировать некий разрыв между ленинской и сталинской фазами - еще большая степень насилия, никаких компромиссов, никаких колебаний перед препятствиями, никаких уступок в спорных вопросах. И если можно рассматривать Гражданскую войну в качестве «матрицы» сталинизма, то нельзя, тем не менее, обнаружить непосредственную связьмежду «концентрационными лагерями», которые уже упоминаются в работах Ленина 1918 года, и сталинскими лагерями 1930-х гг. Концлагеря 1918-1921 гг. находятся в традиции лагерей интернирования, какими они создавались во время Первой мировой войны во многих странах для содержания там военнопленных, беженцев или перемещенных лиц.

Новым у большевиков было преднамеренное интернирование определенных групп населения в качестве «заложников» «до конца Гражданской войны»: «классово чуждых» и соответственно «социально опасных элементов» и причисляемых к ним, «дворян», «кулаков», «белогвардейцев», а также иностранцев. Такого рода превентивное интернирование в качестве чисто административных актов, осуществляемых политической полицией, было частью всего набора репрессивным мероприятий, которые новые власти использовали против «классовых врагов».

Одновременно с этим большевистское правительство экспериментировало с другим типом лагерей, лагерей для «исправления трудом» как мест тюремного заключения, которые должны были появиться для обычных, приговоренных в судебном порядке. В этой связи мы опять возвращаемся к концу XIX столетия, когда среди юристов шли оживленные дебаты о благотворной роли «искупления через труд», об использовании заключенных в экономических целях, о соответствующих преимуществах каторги и тюрьмы. В хаосе Гражданской войны проводилась, конечно же, не только организация «исправительных лагерей», согласно декрету от 15 апреля 1919 года, так как не хватало организации и времени; во все в большей степени в период 1918-1921 гг. в одних и тех же учреждениях изолировались «заложники из буржуазии», приговоренные преступники, члены семей крестьянских «бандитов»-повстанцев. Самые большие лагеря возникли в Тамбовской губернии, где летом 1921 года произошло крестьянское восстание под названием «антоновщина»[64].

Разница между «концентрационными» и «исправительными лагерями» была, тем не менее, чистой фикцией. В 1922 году фактически вступила в силу инструкция направлять приговоренных в трудовые лагеря вместо тюрем. Лагеря интернирования были распущены, за исключением некоторых «спецлагерей» (лагеря особого назначения), в которых содержались под арестом приговоренные «судами» тогдашней тайной полиции ОГПУ: «контрреволюционеры», политические противники и обычные преступники, чьи преступления (подделка банкнот, бандитизм) затрагивали непосредственные интересы государства. Так, в лагерном комплексе Соловецких островов содержались под арестом более десяти тысяч лиц. Из этого лагерного центра в дальнейшем в конечном счете принудительный труд эволюционировал в разветвленную систему после того, как Политбюро ЦК 27 июня 1929 года утвердило решающее по своему значению проведение реформы уголовного права, согласно которой лица, которые должны были отбывать тюремное наказание сроком более чем в три года, должны были передаваться в «исправительные трудовые лагеря», управление которыми находилось в ведении ОГПУ[65].

Что касается постепенного роспуска ГУЛАГа после смерти Сталина, появились новые факты и сведения, которые были собраны благодаря ряду проведенных исследований[66] Уже в марте-апреле 1953 года дело дошло до фундаментальной перестройки. Сначала Главное управление лагерей было передано в ведение Министерства юстиции и экономических отделов соответствующих гражданских министерств. 27 марта советское правительство осуществило частичную амнистию, благодаря которой в течение следующих трех месяцев вышла на свободу почти половина заключенных лагерей (1200000 из 2500000 человек)[67]. Это были преимущественно мелкие правонарушители, чей срок заключения был меньше пяти лет.

Ожидавшееся, но не проводившееся освобождение «политических» привело, начиная с лета 1953 года, к волне прекращений работы, беспорядков и восстаний, которые достигли пика в мае-июне 1954 года во время восстания в Кенгире (поселение среди лагерей, находившихся в степях). Эти события ускорили создание комиссий, которые должны были проверить дела «политических» заключенных. В течение двух лет (с начала 1954 по начало 1956 года) число «политических» в ГУЛАГе уменьшилось с 467000 до 114000 человек, то есть на семьдесят пять процентов[68]. В начале 1956 года, впервые за двадцать лет, общее число заключенных стало меньше миллиона человек. Двадцатый съезд КПСС, состоявшийся в феврале 1956 года, не был, таким образом, - как это обычно считается – решающим моментом в освобождении заключенных ГУЛАГа, и роспуска «спецпоселений», скорее, напротив, основная часть «политических» освобождена ранее.

В конце 1950х гг. система лагерей была подвергнута фундаментальной реформе. Принудительный труд постепенно все более терял свою основную роль в добыче и разработке полезных ископаемых в районах крайнего Севера и Сибири. Лагеря, которые теперь стали называть «колониями исправительного труда», располагались преимущественно в европейской части СССР. Заключенными были обычные преступники (с 1960 по 1970 годы ежегодно выносилось от тысячи до трех тысяч «политических» приговоров), и назначавшиеся наказания имели ту же регулирующую функцию, которую они имели во всех обществах, даже если они в Советском Союзе сохраняли своеобразие, неизбежно оставаясь частью системы, которая отнюдь не имела своей основой принципы правового государства. Поэтому в «исправительных колониях» вместе с мелкими и крупными преступниками также находились люди, чье социальное поведение в ходе той или иной проводившейся кампании определялось как противозаконное (алкоголизм, «паразитизм», «спекуляция», «предпринимательство»), – другим словами «обычные граждане» могли стать жертвами репрессивной политики, чьи средства и методы были несоразмерными преступлениям.

С момента развала СССР число находящихся под арестом и содержащихся в колониях исправительного труда постоянно растет, и в одной только Российской Федерации, население которой сейчас гораздо меньше, чем в сталинском СССР, оно перешагнуло отметку в миллион человек. Особо строгие приговоры и высокий уровень социально мотивированной преступности отражают, без сомнения, значительные общественные и национальные противоречия, которые накладывают свой отпечаток на все постсоветское пространство. Но все это также является наследием все еще столь близкого прошлого: прошлого, которое было ознаменовано подавлением и угнетением всех частей и слоев общества, а также, и прежде всего, наличием в течение многих десятилетий разветвленной системы лагерей, равной которой не было нигде в XX веке, и в которой во времена Сталина – всего одно поколение назад – содержался каждый шестой взрослый гражданин страны.

Перевод с немецкого Юрия Симонова

Перевод выполнен при поддержке РГНФ, грант №08-03-12112в.

Ряд цитат и архивных ссылок на русскоязычные документы в данном тексте переведены с немецкого и в данный момент находятся в процессе уточнения.



Журнал «Восточная Европа» («Osteuropa»), 57-й год издания, выпуск 6, июнь 2007, с. 9-30.

Содержание | Вперёд




Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3   4   5   6


©kzref.org 2017
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет