Об образцах литовско-русского словаря, составленного Е



жүктеу 435.44 Kb.
бет1/3
Дата07.04.2019
өлшемі435.44 Kb.
  1   2   3

Условные обозначения:

  • Скобки [ ] указывают на нерасшифрованные места в рукописи.

  • В скобки < > взяты слова или части слов, которые сокращены А. А. Потебней в рукописи.

  • В данном тексте проставлена нумерация рукописных страниц (от 1 до 86).



Об образцах литовско-русского словаря, составленного Е.И.Гилюсом, по статье А.Барановского «О литовском словаре и правописании». Записка А.Потебни
1. Судя по §15-19, 86-8 статьи г. Барановского, я думаю, что словарь г. Гилюса, сравнительно с материалом, находящимся в распоряжении г. Б<арановского>1, весьма неполон и заключает в себе много неточностей. Со своей стороны я заключил следующее.

Г. Гилюс пользовался словарем Нессельмана. Это видно как из ссылок под Габвартаi, так и из объяснений слов, представляющих нередко бледный снимок с нессельмановых. Между тем, словарь Несс<ельмана> далеко не исчерпан г. Гилюсом. Причина пропусков не может заключаться в намерении г. Гилюса вносить только такие 2. слова, которые ему самому удавалось слышать. По крайней мере, весьма сомнительно, чтобы он сам слыхал слова Габвартаi, Гильтине, Гудумаi, Гуже, Сотвараi, Стрюмблокаi и нек. др., очевидно весьма редкие или вышедшие из употребления, и, наоборот, имел достаточные причины опускать слова, очевидно общеизвестные. Напр., у Гилюса помещено 5 производных от Гайгалаi (у Несс. – 4), но от Гайдис – только 2 (у Несс. – 5), от Пеле нет 9и производных, от Пелда - 4х; вовсе нет находящихся у Несс. galwis (головастик), gaidrus и сродных, gaszlus- сродн. и пр.

Относительно объяснения многих слов г. Г<илюс> находится в зависимости от Несс<ельмана>, причем последний обстоятельнее, полнее, точнее. На собственные 3. примеры г. Г<илюс> крайне скуп, но не хочет их заимствовать у Несс<ельмана> Размещение слов по семействам, принятое у Несс<ельмана>, конечно, имеет свои неудобства и вовсе необязательно; но словарь строго азбучный, не переходя в этимологический и не разрастаясь в объеме, может заключать в себе известные готовые и прочные результаты этимологических исследований. Отказываясь от этого содействия пониманию языка, словарь понижает свое ученое и учебное значение. Во многих случаях г. Гилюсу было бы нетрудно и полезно и в упомянутом отношении воспользоваться словарем Нессельмана. Само собою, что у Г<илюса>] есть недостатки и не зависимые от неумения пользоваться Нессельманом.

В подтверждение сказанному приведу несколько примеров.



4. Гайлюос, гайлетис, жалеть, есть у Гилюса; по каким соображениям опущено gaileti (N.)? Почему, под гайлус нет значений, помещенных у Несс[ельмана] под особым словом gailus, mitleidig и пр. = жалкий в действит[ельном]и страдательном смысле, gailu = жаль, жалко ?

Галас. У Несс<ельмана> несколько характерных примеров, у Г<илюса> ни одного.

Галва. У Н<ессельмана> 12-13 оборотов, не исчерпываемых общим значением ‘голова’ и не указываемых им; у Г<илюса> – 2.

Галдане (и ниже Пилава, Сталунекай) ‘название города’ (Г<илюс>). Подумаешь, что это имена нарицательные.

Галибе. У Г<илюса> нет значения ‘сила’ в переносном смысле: свойство, сущность вещи.

Галю. У Г<илюса> нет зн<ачения> ‘мочь’= быть здоровым: негалю – не могу = мр. нездужаю, мне неможется. В Галюос значение “пользоваться своими силами” 5. сбивчиво и не нужно: негалюос = не могусь, т. е. мне неможется.

Гарбе. Лишнее: ‘достопочтенное имя, приобретенное хорошими качествами’ и нет девяти характерных оборотов, которые есть у Н<ессельмана>.

Гауклас, ‘благоприобретенное имение’. Стало быть, male parta это уже не Гауклас? Если это так, что маловероятно, то стоило упомянуть.

Гаурай. У Г<илюса> нет ботанического значения. Тут нельзя видеть намеренности. В ботанич<еских> названиях г. Гилюс зависит от Н<ессельмана>.

Гауротас, ‘жесткий’. У Н<ессельмана> ‘behaart’ и отсюда ‘rauh’.

Геболис, гебелис, ‘фронтон’. У Нессельмана Giebel, чем указывается на заимствованность лит<овского> слова, и другие значения, в числе коих нет “фронтон”.

Гаспада, ‘герберг’ (!); ‘угощение, потчевание, гостеприимство’ (?). это русс., польск. господа. В мр. хозяин говорит гостю, встреченному на дворе: “ходiмо до господи”. Отсюда, с переходом значения, 6. как в слове корчма, - постоялый дом […]2 двор. От значения gaspadą důti, gaspadon priimti. Herberge geben (N.) еще далеко до значения ‘гостеприимство’.

Гегужетас, ‘похожий на кукушку’ (Г<илюс>). В чем? Из примеров у Нессельмана ясно, что разумеется сходство в цвете: а wiszta = мр. зогуляста курка.

Гелуонис, ‘твердая часть какой-нибудь материи, образовавшейся вследствие продолжительной боли’(?). Вероятно, речь идет о стержне нарыва.

Глинда, ‘вшивое яйцо’. Это ‘das Ei der Laus’ (N.) = гнида.

Глумас, ‘расстройка (!), повреждение ума; Jис тури глума галвоiе, «он бестолков». Сомнительно. Вероятно, это русс. «у него глум на уме, в голове».

Гроздана, домовой, нечистый дух.

Гроздунас, ед. у Несс<ельмана> – Poltergeist и помещено под Grodž, es poltert, но которого нет у Гилюса.

Гражиктелис, «полукрасивый». Ср. 7. ниже Грейтинтелис, «полускорый»; Сальдинтелис, «полусладкий». На деле эти формы соответствуют русским уменьшительным.

Герас. У Г<илюса> – один оборот. У Н[ессльмана] 17., из коих многие решительно не могут быть выведены по догадке из отвлеченного ‘добрый’. Даже одно отвлеченное значение – все равно что ничего.

Гести, ‘потухать, погасать, пересекаться’, т. е. пресекаться? Но и это последнее – о быстром прекращении, а не о погасании, напр., жизни, звука.

Гивену, гивети. Слабо сравнительно с Н<ессельманом>. Из приведенного у Г<илюса> зн<ачения> ‘жить’ нельзя догадаться, что гивенти значит и «быть хозяином», т. е. сидеть на своей земле, а не на чужой, в качестве батрака или подсоседка, захребетника; или - что гивенамас яутис – вол, которым уже работают.

Громулюою, ‘жевать’. Громулис – ‘кусок какой-нибудь пищи, приготовленной для глотания’; ‘шарообразный кусок’ (Г<илюс>). Вероятно: жевать жвачку, жвачка.

8. Грктванис – поток (Г<илюс>). История лит<овского> слова, его книжность, заимствованность объясняется немецким […]

Гудас, русский человек; (иногда) славянин (?). У Н<ессельмана> – поляк, русский.

Гусис, ‘приключение’ (?) и пр. Гусейс, по временам, иногда (Г<илюс>). Все заимствовано у Н<ессельмана>, но испорчено. Гусейс, по-видимому, значит не спокойное ‘по-временам’, а порывами, припадками (о болезни).

Гушта, сидеть на яйцах; лачужка (Г<илюс>). Не понято: у Н<ессельмана> – das Brütenart der Zühner Gänse, и отсюда - eine Lütte.

Гдра дна, ясный день, помещено под существительным гдра, ведро.

Гурсту, гурти, ‘положиться’. Это неумелая передача нем. sich legen (vom Winde), N.

Пагарсти, находить в чем[-либо] вкус, удовольствие. Из примера видно, что это глагол, употребляемый безлично: приходиться по вкусу, нравиться вкусом.

9. Пасикайшити, припоясаться (?), подобраться, подвязаться (о верхнем платье). Почему «о верхнем»? Ср. русс. подтыкаться, подтыкаться. У Несс<ельмана> – под kiszu.

Перленкис, ‘все то, что кому-либо принадлежит (стало быть, именно собственность?); долг, обязанность, законная плата’ (Г<илюс>). У Н<ессельмана> – ‘was einem zukommt’ и пр.

Паутас, яйцо; -ай, мужской член (Г<илюс>). У Нессельмана - муд.

Савишкас, см. савас, свой, собственный, домашний (Г<илюс>). Это не ‘свой’, а ‘свойский’.

Савитис, ‘приучаться, становиться ручным, поважаемым (?)’ вместо осваиваться, освоиться.

Саспара, ‘угол в деревянном доме, к коему прикреплен продольный брус’. Эта бессмыслица есть попытка перевести следующее объяснение Несс<ельмана> ‘die Ecke eines hölzernen Gebäudes, in welcher die Lagebalken der Wände mit ihren Enden in einander greifen’, стало быть, сутки дерев<янного> сруба.

10. Свилис, ‘опаленные молодые колосья ржи или пшеницы’ (Г<илюс>). Не понято. У Н<ессельмана> это – под swylu, glimmen и schwellen и объяснено: ‘die Sange (provinzialism), der Zustand des Korns, wenn dasselbe anfängt Кörner anzusetzen: rugei jau swilij’; der Roggen ist schon in der Sange’ = рожь наливается, настал налив ржи.

Седжя, ‘матня’ (Г<илюс>), т. е. матня невода, а не шаровар.

Секминес, ‘Пятидесятница, Троицын и Духов день’. У Н<ессельмана> пояснено, что это слово в связи с секмас седьмой, и означает седьмое воскресение после Светлого.

Сербента, смородина (Г<илю>]). Какая? По Н<ессельману>, именно черная, a szwokle – красная, szwokszle, по Мильке, тоже, а ‘bei Rusz – ist es die wilde schwarze Bocksbeere’, rib nigrum. У Г<илюса> странно: швокшлė́, rib rubrum, особенно ribes. nigrum

11. Сетинас, плеяды, седмозвездие (Г<илюс>). У Н<ессельмана> это слово в одном семействе с sijoju, сею и sētas, сито, что бросает свет на его первообразное значение.

Сивейда, лиса, -ца. См. лапе <Гилюс>. Можно подумать, что это обыкновенное название лисицы. У Несс<ельмана> – (poet.).

Сварас, фунт (Г<илюс>). N., das Gewicht nach dem man wägt, daher auch das Pfund (под swaru)

Скалус, расщелистый, расщепистый, ломкий (Г<илюс>). Но расщелистый – имеющий расщелины, а скалус – колкий в страд<ательном> значении.

Скаудус. Гилюс опускает 3 характерных оборота.

Скида, вывеска (Г<илюс.). N: der Schild, не в смысле ‘вывеска’, в смысле ‘щита’, откуда skydininkas ‘щитник’, skydneszis ‘щитоносец’.

Скистас, жидкий, негустой, тонкий, редкий (Г<илюс>). Это значения производные. У Н<ессельмана> rein (= чист), klar, hell von Flüssigkeiten, gegensatz zu tirsztas. Как в последнем – переход от густоты (tirsztas = толст) к мутности, так в первом (skystas), наоборот, от прозрачности к жидкости.

Скреплей, мокрота (Г<илюс>). Какая? – м. в горле, груди, харкотины.

Скрузделинас, муравейник, куча муравьев (Гилюс). Вероятно, это перевод нем. Ameisenlaufen.

Слю, жать, тискать, давить (камнями) – Г. Поводом к спецификации в скобках служит то, что у Н<ессельмана> - mit Holz oder Steinen beschweren.

Спиргас, шквара (?), «вытопка» (действие или вещь?).

Спиргау, ити, приготовлять шквары (?), жарить мясо (Г<илюс>). У Н<ессельмана> обстоятельное объяснение, из коего видно,что spirgas = польск. skwarek, мр. вишкварок (лит. iszspirga)

Спрага, отверстие в какой постройке, калитке (Г<илюс>). Нессельман (spraga, praga, proga; ср. sproga под sprogstu) знает только: ‘отверстие в плетне, закладываемое досками’.

13. Спрагину, нти, обжигать (!) горох, боб и др. т.п. предметы (Г<илюс>). Для чего делать такие вещи и создавать для этого слово? Дело в том, что у Н<ессельмана> rösten, т. е. русс. (мр.) пряжить, пражить, польск. prazyc, а не обжигать.

Сруста, нечистота на навозной луже, помои (Г<илюс>). Несс<ельман>: Mistjauche (jauche = юха), навозная жижа.

Мне кажется, что некоторые из приведенных примеров заставляют ожидать и других подобных, ибо указывают не на случайные ошибки, а на средства и приемы автора.

Нахожу справедливыми замечания г. Барановского (§79-85) о несвязности или неточности передачи г. Г<илюсом> формального значения слов.

Определение рода глаголов (действ., страд., возвр. и пр.), нередко ошибочное или недостаточное, могло бы стать в словаре излишним, если бы вместо него приводились 14. примеры, направленные к уяснению рода глаголов. Этим вознаграждалась бы неточность перевода, всегда до известной степени неизбежная, а иногда и под пером знатоков языка принимающая значительные размеры.

Г. Барановский, справедливо упрекавший г. Г<илюса> в недостаточном различении формальных значений, сам находится вынужденным отождествить лит. si, как инфикс, с самостоятельным sawo и перевести: «pasileidžau arklį pėwon» посредством «я пустил своего коня на луг» (§ 87, стр. 136). Смысл si, соответствующего русскому ся и (стар.) си (съжалити си), а также и русс. себя (собе, собi), польск. sobie, se, также гибок, как и этих ся и пр. Мне кажется, что лит. waraũsi jauczus удовлетворительно объясняется переводом: а) «гоню себé 15. волов» (сила речи на местоимении); б) «гоню сěбě волов» (местоимение энклитическое), чем описаниями, предлагаемыми г. Б<арановски>м: а) «гоню для себя волов»; б) «гоню волов свободно, по собственному благоусмотрению (1 с., стр. 136). Тут являются вопросы, точно ли все равно, что себе, что для себя? точно ли в «был сěбě человек N», «бiл сŏбĭ розумненький», «я сŏбĭ таки трохи паньскоi натуры» (Квитка) и т. п. заключается оттенок «свободы и полного произвола в образе бытия» или тут требуется более сложное определение?

То же, что о роде, можно сказать об определении в словаре вида глаголов: тут помогли бы читателю не столько технические термины и приблизительно верный перевод, сколько удачный выбор примеров, вовсе отсутствующих у г. Г<илюса>. Многое здесь, по 16. признанию г. Б<арановско>го, осталось неясным и для Куршата, а тем более для Шлейхера. Терминами, как deminutivum или frequentativum и др. можно бы пользоваться, помня, что они заключают лишь приблизительные указания. Точной терминологии пока нет, а потому мнение г. Б<арановско>го (§87, стр.137), что «обозначение видов в словаре … предохранило бы (?) от неверного перевода … и значительно сократило бы работу по обстоятельному изложению смысла» вряд ли имеет практическое значение.

Теперь, при употреблении существующих терминов, понадобится не менее примеров и ссылок на относительно первообразные глагольные формы, чем и без этого употребления. Сам г. Б<арановский> употребляет между прочим термин «глагол однократный» (стр. 138), напр. gag-ter-ė-ti. Очевидно, тут 17. заимствование из слав<янской> грамматики. Г. Б<арановский> мог принимать в соображение только современное состояние славянских языков, т. е. древнее по отношению к видам мало известно и славистам. Между тем в нынешних славянских языках однократность необходимо относится к более обширной категории совершенности, которая в свою очередь предполагает существование катег<ории> несовершенности. Каждый глагол нынешних слав<янских> языков есть или соверш<енный> или несовершенный. Но совершенность или несовершенность совершенно чужды литовско-латышскому яз<ыку>, что явствует из того, что в этом яз<ыке> вовсе нет славянского перехода настоящего вр<емени> гл<агола> соверш<енного> к значению будущего. В этом отношении литовско-латышский яз[ык] стоит в настоящее время на степени, как мне кажется, пережитой славянскими языками, но 18. оставившей в них заметные следы. Этот вопрос я желал бы рассмотреть в особом сочинении. Как бы ни было, но теперь, когда общеизвестно лишь нынешнее состояние слав<янских> языков, применение термина однократности к литовскому языку, нисколько не облегчая работы лексикографа, сбивает читателя с толку.

Verbum resultativum (термин, вводимый Куршатом, Gr. § 463; Wb. во введении) должно переводится в словарь не менее, чем двумя русскими глаголами, напр., įeiti = входить, войти. Это обстоятельство между прочим служит ограничением мнения г. Б<арановско>го, что обилие видов в литовских глаголах значительнее, чем в русских (стр. 137).3 Г. Гилюс вовсе не 19. знает вышеупомянутого термина и при vb. result ставит как случится, то по два русских глагола (СВ – НСВ), то по одному, напр., памету, памести – ‘покинуть, оставить, бросить, потерять, уронить’( все гл<аголы> СВ), хотя памету есть настоящее, а покину – только будущее. Ср. паленкю, палесту, палигину и мн. др. Иной раз кажется, что г. Г<илюса> вводит в заблуждение немецкий перевод у Нессельмана, именно, когда г. Г<илюс> литовский нерезультативный глагол передает русским совершенным. Г. Г<илюс> не принимает в соображение, что немецкому почти (или вовсе) чужда результативность литовских гл<аголов>, до некоторой степени изобразимая славянскими языками, и совершенность слав<янских> глаголов.

Поэтому, 20. напр., генду, гести правильно переведено у Несс<ельмана> - verderben, но ошибочно у Гилюса одним совершенным «повредиться, испортиться». Скерджю, скерсти правильно у Несс<ельмана> «ein Scwein schlachten», ошибочно у Гилюса «убить (СВ) свинью».

По поводу § 84 статьи г. Б<арановско>го, где указываются некоторые особенности литовских глагольных приставок, замечу следующее. Надо сохранять в полной силе общее положение современного языкознания, что язык языку, строго говоря, ни в чем не равен, так что, в отличие от математики, знак равенства и соответствующие ему слова в языкознании всегда имеют лишь приблизительное значение, именно – неравенство, на которое до поры не обращаем внимания, или равенство, 21. за которым при дальнейшем исследовании ожидаем встретить различие.

Тем не менее, мнение г. Б<арановско>го о степени своеобразности некоторых явлений литовского языка сравнительно с русским преувеличено, за неимением данных для сравнения. Так, напр., лит. pra- (at-, nu-) szlubůti ‘пройти мимо (приблизиться, удалиться) хромая’ заключает в себе оттенок нам достаточно знакомый: ср., напр., ‘про- (при-, до-, от-, пере-, за- и из-) шкандыбать’. Подобное и в др<угих> русских и славянских говорах. Ap-gìr-dyti и т. п. значит и в литовском не ‘отравить давая питье(как думает г. Б<арановский>, приписывающий предлогу вещественное значение!), а то же, что т в русс[ком] ‘обпоить’, между прочим и ядовитым питьем.

Определение относительно первоначального значения предлогов – дело трудное. Не могу обвинять г. Гилюса в том, что, следуя 22. Нессельману, он дает предлогу пар значение ‘назад, вниз’ (у Несс. zurück, heim, wieder, zu Boden), а не 5 значений, различаемых в этом предлоге г. Б<арановски>м (стр. 143-4), тем более что мнение г. Б<арановско>го может быть оспариваемо. Первое значение, принимаемое г. Барановским, ‘возвращение из несвоего в свое место’ равносильно с heim, которое может быть выведено из ‘вниз’. Объяснение этого перехода у Куршата, Gr. § 457. 3е, 4е значения г. Барановского (‘порча предмета’ и ‘опрокидывание’) явно производны от ‘вниз’: парнешёти – ‘износить, изнашивать одежду’ – как бы ‘низносить, носить до низу, дотла’; пармушти – ‘сбить’ (вниз), как в славянском ‘низвергнуть’. 5е значение (‘избыток качества’): пар-дидис – слишком великий) другими приписывается предлогу пер (напр., у Несс. perdidis, у Г<илюса> – пер дауг ‘слишком много’). Тут 23. правда на обеих сторонах и разница – диалектическая. Слав. пр (пре, prze) в этом самом значении ближе к лит. пер, чем к пар. Я не оправдываю смешение этих предлогов, в коем г. Б<арановский> упрекает г. Гилюса, но думаю, что повод к смешению здесь объективный: отношение лит. пер и пар напоминает отношение польск. рrze, фонетически равного русскому пере, к русс. про.

Относительно неточности в передаче оттенков смысла, зависимых от именных суффиксов (Баранов<ский>, § 85) замечу, что во многих случаях требовать здесь большой точности нельзя при нынешнем состоянии учения о суффиксах, насколько оно сказывается даже в таких замечательных сочинениях, как для славянских языков – Mikl. V Gr. [Bd.] II. [Wien, 1875]. Точность является здесь делом искусства.

Количество 24. терминов, помогающих разграничению, напр., имя действия, и<мя> результата, и<мя> действующего лица и действующего предмета и т. п., здесь не велико. Влияние грамматич<еского> рода имен на значение большей частью неясно. Часто имя действия переходит в имя реальной вещи – действующего лица, причем вопрос о первенстве одного из этих значений и их преемстве каждый раз требует новых исследований. Так, чтобы не удаляться от примера, выбранного г. Б<арановским>, русс. меледа означает действие, реальную вещь и действующее лицо. Вовсе неубедительно, что это слово может соответствовать лит. gaĩszatis и не может – лит. gaiszà.

Г. Б<арановский> в § 20 рассматривает грамматические формы, которые, по его мнению, излишни в словаре г. Г<илюс>а “как особые статьи”. Выставлять ли уменьшительные, степени сравнения, наречия и т. п. как особые статьи 25. или же приводить их под словами, принимаемыми за первообразные, это – лишь вопрос сбережения места-времени. Во всяком случае, эти формы должны быть в словаре, имеющем […] либо притязания на полноту. Г. Б<арановский> полагает, что «упомянутую морфологию (т. е. уменьшительные и пр.) следовало бы предоставить грамматической обработке, в словаре же довольствоваться общими указаниями во введении». Таким образом, введение в словаре на деле стало бы грамматикой; но ведь грамматика может без опасности для истины представлять в виде отмеченных положений лишь то, что в виде частных фактов содержится в словаре. Господство аналогий в языке ограничено. Крайне наивно было бы думать, что если в языке от стары есть *престаре́нский, то от новый будет *пренове́нский. Последнего может вовсе не быть.

Есть ли оно или 26. нет, может быть решено только эмпирически. Литовский язык не составляет исключения, и из положения г. Б<арановско>го, что «им<ена> сущ<ествительные> имеют в лит<овском> около 50 уменьшительных форм» было бы ошибочно выводить, что любое лит<овское> существительное окружено столь многочисленным родством.

Мера в рассматриваемом отношении не может быть определена a priori. Мне кажется, что в литовском, как и в русс<ком>, должны быть приведены все известные составителю уменьшительные, увеличительные, степени сравнения, наречия, падежи и глаг<ольные> формы, представляющие отличия в ударении от форм, принятых за основные. Вся сила – в умении составителя отличить важное от неважного. Если есть это умение, то нечего бояться «громадности» литовского словаря (Бар<ановский>, стр. 36). Драгоценный словарь Караджича, 27. заключающий в себе многое, что г. Б<арановский> «предоставил бы грамматической обработке» – не волюминозен.

Mutatis mutandis тоже следует сказать о мнении г. Б<арановского>, что в словаре не нужно обозначать звуковых видоизменений слов по говорам.

Г.Б<арановский> (§ 44) приводит две причины неудачности литовского правописания в словаре г. Гилюса: а) незнание автором всех литовских говоров и б) трудности применения русских букв к фонетике литовского языка. Что до а), то, конечно, знать все говоры трудно, даже едва ли в равной мере возможно; но на нет и суда нет. Шлейхер и Куршат, как признает г. Б<арановский>, мало знакомы с русско-литовскими говорами (Барановский, стр. 45, 76-[…]), сам г. Б, по его словам, мало знаком с говором юго-западных русских литовцев, к коему он относит текст словаря г. Г<илюса> (§ 26). Поэтому о правописании г. Г<илюса> г. Барановский судит частью 28. по его непоследовательности, частью по сравнению с правописанием Шлейхера и Куршата.

Рассмотрению разницы между правописанием г. Г<илюс>а с одной и Шлейхера, Куршата – с другой стороны и доказательствам превосходства правописания Куршата, а особенно Шлейхера, г. Б<арановский> посвящает § 27-43 своей статьи; доказательствам неудобства русской азбуки для литовского яз<ыка> - § 45-76, т. е. около трети всего обширного исследования, из чего видно, что этому вопросу г. Б<арановский> придает особенную важность. Я тоже считаю этот вопрос важным, но решаю его для себя иначе: насколько г. Барановский считает применение русской азбуки к литовскому яз<ыку> вредным, не согласным с «истинным прогрессом и наукой», настолько я, в сочинениях научных, писанных на русском языке, - полезным и совместимым с научными требованиями. 29. Не желая усложнять вопрос, я не говорю о практическом значении такого применения для самих литовцев. На стороне г. Б<арановско>го я предполагаю частью устраниться недоразумения, частью невозможность стать на нашу точку зрения.

Подобно всякой апперцепции, ознакомление с чужим языком состоит в объяснении явлений этого языка явлениями своего. Последний есть незаменимое средство для понимания первого. Степени объективности знания не выходят из пределов нераздельной с природою человека субъективности. При акте понимания понимаемое всегда до некоторой степени изменяется, как пища при усвоении ее организмом; но чем ближе понимаемое к тому, что служит средством понимания, тем легче происходит понимание, усвоение. Частное проявление этого закона – сравнительная легкость понимания наречий, близких 30. к нашему, а также и то, что при усвоении нами иностранных языков наши соотечественники, caeteris paribus, служат лучшими посредниками, чем люди иного языка.4 31. Если бы мы были не русские, а, положим, китайцы, то и в таком случае мы бы должны были прибегнуть к своему языку для усвоения литовского; но общеизвестны отношения славянского племени к литовско-латышскому: из всех индоевропейских, это – наиболее родственные; из всех славянских, в силу соседства и исторических связей, ближайшие к литовскому – русский и польский. Близость тут не только во «внутренней форме» языка и постоянных красках народной поэзии, но (думаю, хотя не имел случая убедиться личным наблюдением живой речи) и в общем характере звуков. Польский язык вряд ли имеет в этом отношении какие-либо преимущества перед русским, ибо, напр<имер>, отсутствие в последнем носовых гласных вознаграждается присутствием в нем таких черт, как подвижность ударения и некоторое сходство его переходов с литовским. 32. Т о<бразом>, судя a priori, русская фонетика, как средство понимания литовской, и русская азбука – как средство изображения литовских звуков, имеют и объективное преимущество перед другими, так как при пользовании этими средствами литовская фонетика должна подвергнуться наименьшим изменениям.

Согласно с этим мы можем находить недостатки в способе применения русской азбуки к литовскому и латышскому тем или другим, но осуждать такое применение в принципе, как это делает г. Б<арановский>, было бы с нашей стороны дико.

Говоря о применении русской азбуки к литовскому языку с научными целями, я разумею правописание по возможности фонетическое, между тем, как г. Барановский отдает решительное предпочтение правописанию смешанному, 33. «преимущественно этимологическому», которое, по его словам, «годится для изображения языка вообще». Действительно, для целей внутренних, литературных, социальных такое правописание может быть полезно. Подобно тому, как мы смотрим на русский литературный язык и на связанное с ним правописание как на средство объединения народного сочинения, как на инструмент воздействия на действительность, ее сознательного видоизменения; так за пишущими на литовском яз<ыке> и для литовцев мы можем признавать право создавать литературный язык и объединяющее правописание. Есть ли у литовцев такое правописание и если есть, то насколько оно общепризнано5, это здесь для нас – 34. вопрос посторонний. Если есть, то пусть есть-будет. Таким правописанием народы дорожат не в той мере, в какой велики научные авторитеты, над ним потрудившиеся (таких авторитетов, особенно […], как Шлейхер, никто, кроме специалистов, не знает), а в той, в какой оно привычно. По поводу литовско-русского словаря мы можем говорить, конечно, не о насильственном навязывании народу непривычных ему письмен, вроде официальной попытки навязать русским Галачанам польскую азбуку, которая отделяла бы их от остального русского народа, а о свободном научном исследовании. Такое исследование должно стремиться к целям чисто теоретическим, а не к изменению действительности.

Утверждение г. Б<арановско>го (§ 23, стр. 42; § 24, стр. 45), что правописание этимологическое 35. изображает язык вообще, а фонетическое – лишь отдельные его ветви, возбуждает вопрос, что такое «язык вообще». Если «общее» понимать в смысле отвлеченного, то, соблюдая логическую правильность, можно противополагать язык вообще, как нечто идеальное, нигде не совпадающее с действительностью, языку конкретному, действительному, которым одним только говорят и пишут. Из такого противоположения должны быть исключены исторические отношения. Если же вносить в противоположение эти исторические отношения, как это делает г. Б[арановский], то ветвям языка можно противопоставить лишь их ствол или корень, причем исторически предшествующее и исторически последующее в равно мере конкретны и частны и не имеют друг перед другом никакого преимущества. С этой точки вышеприведенное противоположение изображения языка вообще изображению лишь отдельных 36. его ветвей так же странно, как если бы мы сказали: это портрет отца, а это лишь портрет его сыновей. Другими словами, для языкознания сияние, которым г. Б. окружает излюбленное им противоположение, вовсе не существует.

Если бы правописание состояло из одних архаичных форм, то языкознание могло бы из него исчерпать сведения лишь о прошедшем состоянии языка, которое само по себе не только не важнее последующего состояния, но в некоторых отношениях может быть менее важно. Но опыт убеждает, что этимологическое правописание, не только сложившееся исторически, но и вновь слагаемое одним лицом, не может состоять из одних архаических форм, равномерно предполагаемых всеми наличными говорами. Такие формы составляют лишь один из элементов литературного 37. языка и правописания; остальное берется из одного или нескольких современных говоров. Т о<бразом> литературный язык становится новою единицею в этнографическом кругу наречий. Правописание разделяет судьбу языка. Во множестве случаев оно имеет лишь иносказательное значение, служит символом, получающим смысл от того конкретного содержания, которое связывает с ним говорящий и пишущий. Мы пишем добр-аго, добр-ые (мн., м. р.), добр-ыя (мн., ж. и ср.) и разумеем под этими окончаниями каждый свое, при том вовсе не потому, что эти окончания срединны, этимологически правильны, изображают язык вообще. Для языкознания литературное правописание может служить источником при изучении лишь литературного языка, как одного из наречий. В противном случае исследователь, 38. принимая часть за целое, впадет в грубые ошибки, напр. припишет окончания –аго, -ые, -ыя всему русскому языку в его настоящем или прошедшем состоянии.

То, что имеет значение лишь символическое, пусть в языкознании остается при этом значении, и не рядится в платье общего, существенного, более важного по отношению к диалектическим случайностям; прошедшее языка будем изучать по данным этого прошедшего, настоящее – по данным настоящего. От смешения всего этого ничего путнoго не произойдет. Этимологизирующие писатели, филологи, дающие формулы своей работы, без показания частных данных, из коих эти формулы добыты, выдающие свои измышления за факты языка, причиняют исследованиям такие же затруднения, как фальсификаторы 39. старинных и народных памятников.

Можно вспомнить между прочим об одном изобретателе белорусских божеств, фигурирующих теперь в ученых сочинениях, или из области правописания - о фамилии Наржный, которая пошла ходить по свету в этой форме, п<отому> ч<то> кому-то вздумалось панруссировать форму Нарiжний=Нарожный.

Конечно, этимологизирующее литовское правописание не составляет исключения из общего правила; хотя, по словам г. Б<арановско>го (стр. 45), оно совмещает в себе несовместимое, именно изображает и «язык вообще» («а не одну только или другую его ветвь – говор») и в то же время – язык и в действительном его настоящем, а не минувшем фазисе. Я не имею средств вдаваться в частности – ограничусь немногими примерами того, что достигнуть срединности правописания, 40. не давая преобладания одному говору, не впадая в условный символизм – задача по меньшей мере бесплодная. Г. Б<арановский>, следующий этимологическому правописанию, пишет ąžůlas ‘дуб’ (стр. 92). Если ą изображает здесь чистый звук, предполагающий в прошедшем носовой, то оно не предполагается формою аржулас, которая замечена, кажется, в марьямпольском у (Фортун. и Микл. [...]), ибо, по-видимому, р – из л, ą это из н, еще чувствуемого как согласная, не вошедшего в состав носовой гласной? Т о<бразом>, общелитовская форма была бы *ан-жу-лас? Если это так, то удобно ли предоставить «определять по-своему» (Б.) произношение этой формы говорами, в коих это слово произносится aužolas, užůlas? Где такой закон, по которому ан превращается в ау? – Куршат и Шлейхер пишут род. ед. gréblio, gómurio; 41. г. Б<арановски>й для 4-х говоров пишет gréblo, gómuřio, поясняя, что последнее значит gоmuřo (почему в одном случае lо, хотя l при l и само по себе значит мягкое л, а в другом сверх ř еще и io: lo но řio?), а для 3-х восточных – grébа (с r, а не ř, как выше?), gómuriа (стр. 68). Аналогично с этим gómuria «im nördlichen Littauen schwächt sich das unbetonte o in der Endung der Subst. и verba zu a: von põnаs, der Herr – põna, statt des sonst gewöhnlichen põno» (Kursch. Gr. 109). Что же здесь будет общелитовское, этимологич<ески> правильное, «отчетливо обозначающее все этимологические оттенки общей фонетики» (Б., стр. 45)? Gómuřo, põno или gómuřа, põnа? Точно ли о ослабляется в а, как говорит К<уршат>? Я думаю вовсе нет, но и ō .. а - из ā. Таким же образом, где общелитовская форма: tworà, žmogus или twārà, žmagus (Б., стр. 38)?




Достарыңызбен бөлісу:
  1   2   3


©kzref.org 2017
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет