Очерки колонизации павлодарского прииртышья царской россией



жүктеу 3.14 Mb.
бет8/18
Дата27.06.2018
өлшемі3.14 Mb.
түріУчебно-методическое пособие
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   18

Из такого распределения вовсе не следует, чтобы какой-либо аул или группа аулов непременно арендовала только те земли, где находятся их зимовки. Такое явление – очень редкое исключение; обыкновенно бывает так, что аул, зимовка которого находится на юртовом наделе, арендует покосы на офицерских участках, а иногда и на том и на другом, арендующая офицерский участок, кроме того, арендует и казачьи сенокосные пайки на юртовых наделах [37, с.54].

Согласно историческим источникам, на территории Павлодарского Прииртышья сложился определенный механизм аренды казахами казачьих земель. Условия аренды наиболее ярко описывает Щербина в своем исследовании и приводит документальные материалы, отражающие суть и характер арендных отношений, сложившихся на территории Павлодарского Прииртышья. «В аренде киргизами земель, принадлежащих сибирскому казачьему войску, можно различить две системы: 1) аренда земель целыми участками, так называемыми участками смешанного пользования», и 2) аренда отдельными угодьями, при которой арендуются отдельно: а) усадебные места, в) покосы и с) пастбища, причем относительно каждого из этих угодий заключается особый договор с владельцем земли – будет ли то отдельное лицо или целое общество» [37, с.56].

Аренда земли казахами принимала широкие размеры и была обычным средством существования коренного населения, принимавшего различные меры для сохранения единственного источника дохода – скота. Условия аренды диктовались собственниками земли и тяжким бременем ложились на плечи казахского населения. Доходы, приносимые казакам, были существенными: за право зимовки с каждого казахского хозяйства взимали 2-4 рубля, за постройку новой зимовки – 3-5 рублей, за пастьбу скота – 7-20 рублей, за сенокошение – по 50 копеек за десятину [1, с.109]. Необходимо отметить, что цены на арендуемые земли неимоверно росли, о чем свидетельствует следующий факт: с 1884 по 1897 годы арендная плата в ауле №1 четвертого старшинства Алтыбаевской волости возросла с 6,5 до 360 рублей в год, то есть более чем в 5,5 раз.

На территории Павлодарского Прииртышья 6736 казахских хозяйств являлись арендаторами казачьих земель. Ежегодно в казну казаков поступало дохода 89219 рублей 30 копеек, то есть на одно хозяйство приходилось в среднем 13 рублей 30 копеек всех платежей [37, с.63].

В Омском государственном архиве хранится письмо, написанное «от имени народа старших султанов округов области сибирских киргизов», датируемое 7 сентября 1866 года:

«Принимая в соображение, что временно отданная казакам земля, за наделом их и нарезкой в запас войска, делается для войска окончательно излишнею и в видах политических ненужно, имею в виду то обстоятельство, что прилинейные киргизы раньше других, то есть первые поступили на верноподданство и тем показали пример степным киргизам, а между тем лишились той собственной земли, с которой поступали на верноподданство и по неимению постоянных мест бедствует, а все-таки как бы ни было для них обременительным, платят в одно и то же время Правительству ясачную подать и в войско тройную ремонтную пошлину, не оставляют свои родные места, где покоятся кости их прадедов и отцов. Хотя некоторые из них пытались оставить свои родовые места и поселиться в степь, но и там не найдя пустопорожних мест, возвращались в черту 10-верстного пространства по тем причинам, что киргизы в степи стесненные со всех сторон казачьими поселениями, сами не имеют достаточно земли.

По сим убеждениям в облегчение от тягостной платы в войско ремонтной пошлины, покорнейше просят Ваше высокоблагородие ходатайствовать в уступке по-прежнему во владение киргиз бесплатно ту часть земли 10-верстного пространства, которая за наделом казаков и нарезкою в запас войска остается свободною. Каковую уступку киргизы будут считать за особую милость, дарованную правительством» [см 29, с.78-79].

Таким образом, экономическое положение казахов на территории Павлодарского Прииртышья в XIX – начале ХХ веков, обусловленное колониальной политикой царизма, породило новую форму хозяйствования казахского населения и положило начало развитию арендных отношений. Отторжение лучших земель и закрепление их за казаками вынуждало искать казахов новый источник существования с целью выживания дальнейшего развития традиционных форм хозяйствования, а в частности, скотоводства [29, с.79].

По данным 1915 года 1315631 десятин земли, закрепленной за Сибирским казачьим войском, сдавалось в арендное содержание применительно к правилам Оброчного Устава.

Существующие в войске оброчные статьи разделяются на земельные и неземельные. Под земельными оброчными статьями числится более миллиона десятин и под неземельными – около 20 тыс. десятин.

Земельные оброчные статьи, так называемые участки, сдаются на срок большею частью на 6 лет, некоторые на 9 и немногие на 12 лет. Неземельные оброчные статьи сдаются на сроки в 6 и 12 лет, и только немногие на срок до 24 лет. Всех арендных участков в войске к 1915 году числилось 923.

В 1915 году в Павлодарском уезде Сибирским казачьим войском было сдано в аренду 234 участка, из них 112 - до 1000 десятин, 121 – от 1000 до 10000 десятин, 1 участок – свыше 10000 десятин земли [40, с.82].

С изданием закона 31 мая 1904 года об укреплении 10-врестной полосы за Сибирским казачьим войском в ее границах остались проживавшие там киргизские хозяйства (в 1904 году числилось около 4 тыс. кибиток). Впредь до земельного устройства этих киргиз войско, на основании этого закона обязано было сдавать потребное им количество земли по справедливым ценам [40, с.88].

В XIX веке в среде казахов прослеживается имущественная дифференциация. Казахи, стесненные в пастбищах правительственным межеванием, еще не привыкшие к малым кочевым маршрутам и к полуоседлой жизни, или совсем разоренные джутами, уходили на линию и нанимались на работу к казакам в казачьи станицы, на рыбные и соляные промыслы. Более зажиточные казаки перестают заниматься своим хозяйством. Казаки находят в лице джатаков и байгушей, представителей казахского населения, дешевую рабочую силу. Обычно срок найма определялся сезонными сельскохозяйственными работами, многие казахи-байгусы были заняты на линии в течение года или полугода [44, с.239-240]. Как писал С.Б. Броневский: «Бедный класс киргизов с охотою отдается в услужение за малую казакам, зажиточные имеют их по десяти и более. Кто бывал на линии, тот видел сколько жалких юрт, прислоняясь к селениям тоскливо дымятся, сколько при всяком редуте байгушей (бедных) полунагих пресмыкается, баранта и угнетение сильных, также падеж скота причиною сего бедственного положения байгушей; для сникания себе и семействам пропитания. Одни, живя постоянно по найму на год и более, в домах Козаков и крестьян, исправляют всякую домашнюю работу, ходят за скотом, носят сено, возделывают землю; другие более дикие, считая за неволю отдаться на долго, работают по денно, копают гряды на огороде, поливают, шьют одежду, катают войлоки, и тому подобное» [16, с.30-31].

Условия жизни и труда джатака были нелегкими, поскольку основной целью его было выжить. «Маковецкий в своем докладе семипалатинскому статистическому комитету говорил, что джетак, живя чуть не в собачьей конуре, «исполняет все черные работы по делу казака-хозяина, получая от 5 до 10 рублей в зиму (приблизительно с октября по апрель, из которых ему же еще приходится уплачивать по раскладке поселкового общества налог, доходящий в некоторых поселках до 2 с лишним рублей»). В Казачьей Букони, Устькаменогорского уезда, у казака, у которого останавливался г. Яковлев, было до 20 десятин посева и он нанимал для их обработки двух киргиз, причем вместо платы каждому из них сеялось по 5 пудов пшеницы, а для боронящего мальчика сеялось по 3 пуда. Годовые работники-джатаки получают 15-30 рублей в год. В Черепановском ауле замою берут «пут пшеницы за один или два дня летней работы» несколько мужчин. В ауле Ак-Кудук полевой работник получает в месяц в виде жалованья барана (2-3 р.)» [43]. Казачье хозяйство было примером джатаку, можно сказать, что джатак был более приспособлен к хозяйству, нежели сам казак (поскольку джатак работал в хозяйстве казака). Цивилизация приходила по принуждению. Можно предполагать, что джатак мечтал возвратиться к кочевой жизни, нежели остаться в джатаках. Зачастую джатаки сливались с русским народом. Как писал С.Б. Броневский: «Проживая, таким образом, некоторое время, работники и поденщики привыкают к обычаям россиян, и удобно принимают крещение, записываясь по своей воле в козаки, мещане, или крестьяне» [16, с.31].

«Жены и дочери, более бедных из них (джатаков) ходят по домам ища кусок хлеба за подмогу в работе, за уход за скотом, доении коров, мытья белья и платья, уход за огородами поливание гряд и проч. Можно сказать, что не только каждый зажиточный, но и средний казак домохозяин Иртышской линии имеет одного, а то и двух работников или работниц из при линейных киргиз. Особенно охотно пользуются услугами усиленно имущих заработков джатаков, казачьи семьи, имеющие взрослых работников на службе за сотни верст от своего двора» [34, с.45].

Катанаев писал, что «нет на Иртышской линии ни одного зажиточного хозяйства, где не было 2-3 жатаков, причем многие из них работают у казаков по 2-3 поколения». Всего на линии насчитывалось таких «малаев» около 100 тысяч, особенно много их было в Павлодарском и Семипалатинском уездах. Немало их было вынуждено креститься и вступать в казачье сословие, чтобы избавиться от нищеты и получить земельный надел [см. 1, с.109-110].

Избыток рабочей силы – казахов-джатаков и байгусов, приходивших на линию большими партиями и предлагавших свой труд, исключал необходимость зажиточного казака заботиться об усовершенствовании агротехники и сельскохозяйственных орудий [44, с.240].

По данным Г.Е. Катанаева, «заработная плата киргизу в летнюю страду колеблется между 4-мя и 6-ю рублями в месяц; поденно нанимаются редко, только в случаях когда постоянными или месячными рабочими не удастся собрать всего хлеба во время. Чаще всего все сколько либо исправные хозяева имеют годовых работников с платою от 35-ти до 45 руб. в год, на хозяйских харчах и придачею - пары сапог, шубы и ½ десятины из засеянного этим же рабочим хозяйского хлеба на арендованной хозяином земле. Более зажиточные хозяева ограничиваются обыкновенно платою 40 рублей в год, без всяких прибавок, так как выдают деньги без задержки и разом по полу годно вперед, что киргизам, всегда нуждающимся в деньгах, чрезвычайно ценится. Несостоятельные пахари, обрабатывающие от 3-х до 5-ти десятин, обходятся силами собственных семейств но это уже люди весьма малопритязательные и совершенно неизворотливые. Все сколько ни будь оборотливые мещане и казаки, даже и не имеющие свободных денег, всегда прибегают к дешевым работникам из киргиз, по крайней мере, на страдное время» [32, с.28].

Зачастую казах, ушедший на заработки на линию, впоследствии порывал со своим прежним укладом жизни, отрывался от степи. Г.Е. Катанаев в 1893 году дал характеристику этому процессу, он писал, что «число киргиз выселяющихся из степи и оседающих при казачьих пограничных линиях (особенно по Иртышу), можно сказать увеличивается с каждым годом. Каждый сколько либо значительный падеж скота в степи, всякая засуха, всякое более или менее общее или частное обнищание той или иной семьи киргиз - степняков, всякий вновь открывающийся на линии источник заработков или спрос на рабочую силу или пр. имеют последствие выселение киргиз из степи к русским поселениям, массами или по одиночке. В некоторых районах русских поселений (особенно в Павлодарском уезде), можно сказать киргиз живет, или правильнее будет сказать, зимует, больше чем русских. Зимуют они частью на войсковых запасных землях, частью на казачьих надельных. Есть местности, где зимовые постройки киргиз настолько прочны и постоянны, что их можно считать за оседлые поселения в общепринятом смысле. Не более 15-30-ти лет стоянки эти представляли собою не более как гнезда юрт в беспорядке разбросанных по казачьим землям, то там то здесь. Ныне зимовых юрт, уже совсем не существует; всюду (близ казачьих линий) они заменены более постоянными – землянками и деревянными избушками, сгруппированными местами как - бы деревнями. Большие скопления казахов на казачьих землях заставляло волноваться администрацию. «Всего в районе казачьих земель Павлодарского и Семипалатинского уездов, по ту и другую сторону Иртыша, проживает более или менее до 12 тыс. киргиз обоих полов. Большинство их живет, как сказано, полуоседло в особых зимовых стойбищах, вблизи казачьих поселений. Здесь они находят для себя упомянутые заработки, приют и корм для скота в студеную зиму и, наконец, сбыт продуктам своего труда и скотоводства на многочисленных по казачьей линии ярмарках и торжках, равно как и покупку на тех же ярмарках, торжках и базарах предметов русского производства, без излишних степных посредников. Совместно с линейными казаками они в большинстве и пашут. В последнее время не прекращающийся прилив киргиз к Иртышу начинает уже беспокоить казаков, которые, усилив вообще надзор за самовольными переселениями киргиз на их земли, не раз уже в некоторых посёлках возбуждали ходатайство о возвращении киргиз в свои степные волости» [34, с.45-46].

Сибирская войсковая канцелярия, опасаясь «хищничества и беспокойства» кочевников, пыталась время от времени пресекать скопление джатаков и байгусов на линии. Но зажиточные казаки упорно добивались дешевых рабочих рук, поэтому был издан царский указ от 12 августа 1820 года, согласно которому были установлены правила найма байгусов: контролировать их наем вменялось в обязанность войсковой канцелярии, а наниматели должны были нести ответственность за своих работников. Разрешалось нанимать байгусов лишь по срочным именным билетам, выданным войсковой канцелярией, безбилетные байгусы под конвоем толмачей возвращались в степь.

Попытка путем билетов ввести учет казахов-отходников была проявлением правительства, - с установлением в 1847 году покибиточной подати правительство решило организовать учет казахского населения. Отход на линию означал выход из податного положения, что было невыгодно царской казне. Необходимо отметить, что рост отходничества, числа джатаков и байгусов был вызван массовыми падежами скота, в свою очередь обусловленными хищническим истреблением царским правительством плодородных пастбищ, веками приспособленных для занятия кочевым скотоводством, а не земледелием, нарушением экологического дисбаланса, а также колонизаторской политикой правительства, направленной на изъятие казахских земель в пользу русских переселенцев, - казаков и крестьян. Невзирая на запреты царских указов, казахи зимовали на «запасных землях» казачьего войска и на казачьих душевых наделах. Здесь появились казахские зимники-землянки и деревянные строения в виде зимних аулов. Поселившиеся в них казахи избегали дальних переходов со скотом в степь [44, с.240-241]. Так, наблюдая развивавшиеся отношения казахов с казаками, Г.Е. Катанаев писал: «Числясь зачастую в отдаленных от линии степных волостях, прилинейные киргизы с каждым годом все более и более теряют связь со своими волостями, прикрепляясь к оседлым русским поселениям. Уже не мало было просьб со стороны киргиз не только о закреплении за ними насиженных казачьих земель, но и о совершенном обращении их в казаки, с оставленными лишь в магометанской религии» [31, с.21].

Тиски нужды и безысходности гнали джатака в услужение к казакам, а не только к собственным богачам и знати. И ясно, что лишь наличие излишка рабочей силы и условия оплаты труда заставляли казахов искать заработок в казачьих станицах.

Следует отметить, что, несмотря на излишки земель, казаки расширяли свои душевые наделы за счет казахских пастбищ [27, с.7].

Казаки сумели приобщить к земледелию только, работающих у них, джатаков и байгушей. Остальная же масса казахов не желала расставаться с привычным ведением хозяйства. Дело в том, что у самих казаков земледелие (хлебопашество) не было столь развитым. Не позволял обращаться к хлебопашеству недостаток времени у казаков, так как на весенне-летний период приходилась большая часть их служебных обязанностей, когда они для «предохранения линии от набегов киргиз-кайсацких и содержанию полевых пикетов и разъездов». Также затянулось на достаточно длительный период – вплоть до первых десятилетий XIX века. Кроме того, земли эти были зачастую «не хлеборобные», за исключением, может быть, земель, отводимых казакам колывано-кузнецкой линии. Во второй половине XVIII века у сибирских казаков сложилась определенная система хозяйствования – они находили более прибыльным заниматься скотоводством и вести мелкую меновую торговлю с кочевниками, приезжавшими на линии, чем заводить в своем хозяйстве хлебопашество [68]. Как писал В. Остафьев: «Действительно, все усилия администрации сделать казака военным и земледельцем не увенчалась успехом, даже громадный земельный надел более чем 40-50 дес. на душу», чудные природные условия не сделали казака хозяином-землепашцем [46].

Вследствие отсутствия своего управления и регламентированного пребывания «верноподданных» казахов, то есть казахов внутренних округов, они стали объектом эксплуатации и вымогательства сибирскими казаками. Так, в редутах Талицком и Озерном казаки «до того дерзки в притязании к киргизам, что изобрели пошлину в виде таможенной даже с вещей собственного их изделия, как-то кошем, коже и прочие, произвольно именуя оные заграничными… » Естественно, в условиях невыносимого положения на казачьих землях, большая часть казахов была вынуждена искать лучшего «приюта» у крестьян Томской губернии. Тем более, что крестьяне, имея потребность в работниках и пастухах, сами приглашали казахов на постоянные и сезонные работы, сбавляя арендную плату за пашни и покосы чуть ли не вдвое, чем было установлено казаками. Переход казахов на территорию крестьян волновало казаков, они находили изощренные методы выколачивания денег из казахов. Например, они отпускали казахов на территорию крестьянских селений лишь в том случае, если они выплачивали казачьим обществам денежные суммы в размерах от 1 до 5 рублей с юрты. Зачастую казаки заставляли степняков приобретать и билеты за право откочевать в районы крестьянских селений. Ремонтной пошлиной и многочисленными незаконными поборами они уже не удовлетворялись. Ухищрения казаков доходили до того, что они «доставали» даже тех казахов, которые с давнего времени кочевали при деревнях. В своих секретных донесениях генерал-губернатору Западной Сибири чиновник особых поручений Трофимов подробно описывает не совсем обостренный быт внутренних казахов и приходит к закономерному выводу о том, что со стороны казахского населения чувствуется стремление к переходу к оседлому образу жизни. Но стесненные со всех сторон переселенческим крестьянством и казачеством, по словам Трофимова, «не имея ни вершка земли в произвольном своем распоряжении, они не смеют даже кола вбить для прочной оседлости и потому сами по себе не смогут предпринять ничего к улучшению своего быта…» [26, с.33].

Казаки несли в степи полицейские и жандармские функции. П.М. Зейнов с возмущением писал: «Всякий честный человек, видевший лично нагаечный способ взимания пошлин казаками с киргиз… не может не возмутиться этим до глубины души» [63, с.4].


Таблица 8 - Взимание ремонтной пошлины с казахов в 1823-1836 гг.



Год

НАТУРОЮ:

ДЕНЬГАМИ:

Лошадей

Волов

Баранов

За лошадей

За баранов и рогатый скот

ВСЕГО

Рубли

Коп.

Рубли

Коп.

Рубли

Коп.

1823

1824


1825

1826


1827

1828


1829

1830


1831

1832


1833

1834


1835

1836


400

442


670

591


580

592


554

587


599

274


191

326


265

292


54

43

39



96

91

118



157

185


186

144


119

166


89

34


1791

1172


1423

1816


1864

2015


1582

1362


1362

896


606

866


766

734


13855

6801


6049

7688


8471

11197


6692

7514


8620

14063


8371

11728


14331

17745


29

50½



52½

73½


75

87½


38

76

20



12

37

20



12

5479

5624


6484

7158


6761

7838


7359

9893


10389

9127


14791

9585


12035

14798


33½

32

91



10

10

50



70

42

17



61

96

50



95

26


19334

12425


12534

14841


15247

19031


14052

17407


19009

23190


23763

21313


26367

32543


62½

31½


41½

62½


82½

25

57½



80

9

81



9

87

15



39

Сбор ремонтной пошлины в 1871 году он составил 12721 руб., в 1872 г. - 11806 руб., в 1873 г. - 18411 руб., в 1874 г. - 9441 руб., 1875 г. - 11220 руб., в 1876 г. - 8255 руб., в 1877 г. - 6343 руб., в 1878 г. - 5735 руб., и в 1879 г. - 5761 руб. В 1880 году, по ходатайству тогдашнего Генерал-губернатора Западной Сибири и Войскового Атамана Сибирского казачьего войска Генерал-адъютанта Казнакова, ремонтная пошлина, Высочайше утвержденным положением Военного Совета была совершенно отменена и заменена обыкновенной арендной платой за пользование войсковыми землями, взимаемою безразлично со всех арендаторов, как киргиз, так и не киргиз, мещан, купцов, казаков, крестьян и всякого рода разночинцев [33, с.79].



Выдача в наем лошадей казахами летом, зимой, но чаще конечно, под зиму, нежели дать под лето. «Нанимают их, кроме торговцев и казаки, хоть чем дальше, тем с большим трудом. В случаях джута … киргизы о плате за отданную под жир (так называется в степи отдача в наем) лошадь вовсе не хлопочет, была бы только отдана назад скотина, но вот этого-то последнего казаком не выполняется, а если и возвратится владельцу его лошадь, на которой станичник заработал в год куда более того, что стоит сама скотина, то в таком жалком, совсем негодном виде. На такое невыполнение контракта киргиз не обратит внимания разве только при тамырстве, - в противном случае жалуется, конечно, проигрывает, и перестает доверять казаку» [39, с.30].

«Изучив характер киргиза, казак пользуется им как своим слугою; тамырясь только с богатыми, никогда не прочь, насколько можно, обобрать и менее достаточных, употребляя при этом те же самые уловки, какие употребляет и киргиз, с той разве разницею, что впросак никогда не попадает, что зачастую случается с киргизом, а попавшись всегда выпутается, чего, напротив, с киргизом не бывает, в какой бы ни было тяжбе с кочевником, отдавшись тому же суду биев, казак всегда останется в выигрыше, и киргиз никогда не аппелирует выше, а если только случится получить с казака по окончания решения какое-нибудь вздорное удовлетворение, то в аул возвращается просто победителем. Признавая над собой безусловное превосходство казака, киргиз чрезвычайно доволен тем, что последний не уклоняется от суда биев и вообще, разумеется не без цельно, подчиняется все народным обычаям. Вследствие этого, сколько бы не терпел киргиз от казака проторей и убытков, он все-таки чтит его более нежели, например, солдата, который почему-то представляется степняку просто страшилищем. «Казак урус хороший человек, потому что он нас боится и мы его боимся; солдат человек не хороший, потому что бесправно все у нас отнимает». Если же сосчитать убытки, которые при проходе через степь солдат, понесли киргизы поставкою, например, кошем, юрты, скота и прочее, без всякого, зато вознаграждения. То разумеется все это – ничто в сравнении с тем, что потеряло кочевое население от находящихся с ним в постоянных отношениях казаков; а между тем выше приведенная фраза повторяется каждым киргизом. Приноровившись к понятиям кочевника, казак никогда у него аркана не украдет (воровство таких вещей не терпимо), но зато все, что можно, возьмет у него взаймы с тем, разумеется, чтобы никогда не отдать, и киргиз, в этих случаях никогда не позволит себе обременять начальство жалобою; он попытается сначала потамыриться с таким казаком, а встретив отпор, пожалуй, потащить его к бию, от чего смышленый казак, конечно, не отважится, иначе в знакомых волостях его бы не принимали бы потом радушно; ввиду этого последнего обстоятельства, отдать половину или треть из взятого взаймы для него не обидно, есть даже расчет, а киргиз между тем совершенно счастлив. В вещах более важных, как например, в угоне лошадей, в ходу конечно тот способ, который не замедлит применить к делу и киргиз в отношении к казаку, с той разницею, что последний украденную у него киргизом скотину почти всегда разыщет, а если она заколота, возьмет свое с аула, которому принадлежит вор, хотя бы последний в этом и не сознался, киргизу такая операция никогда не удается, и как не изощряется он в тонкостях обмана и воровства, казак все-таки берет в этом отношении вверх, вот почему все случаи, дающие ему, то есть казаку, повод вступать в какие-нибудь отношения с киргизом, первый считает лучшим и полезнейшим препровождением времени своей скучной степной жизни. Отправляясь в какую-нибудь служебную поездку по волостям налегке, казак возвращается с несколькими халатами, ситцами, парчою, мерлушками, деньгами, а иногда и с лошадьми дареными или подученными от киргизов, во время летних работ, что почти выходит одно на одно» [38, с.403-404].

Возможно, подобные ухищрения казаков по отношению к казахам и имели место в бытовых контактах. Однако не стоит умалять того, что между казахами и сибирскими казаками были действиетльно порой дружетсвенные отношения, настоящее «тамырство». Об этом свидетельствуют, например, воспоминания казахов Баян-Аульского округа. Так, Адилхан Коккулаков рассказывает: «В старое время каждый казах имел своего знакомого среди станичных казаков и крестьян. Бывало по нужде заедешь в Дуан (приказ), сразу остановишься у своего друга и через него приобретешь себе нужные вещи, а иногда он сам отдает свое». На лето они приезжали отдыхать в степь к своим друзьям-казахам [12, с.158].

С приходом в степь колониальной администрации появилась и бюрократия со всеми ее особенностями. Поручик Генерального штаба Герн фон В.К. во второй половине XIX века утверждает в своем труде «Характер и нравы казахов», что сибирские казаки «внесли вклад» в распространении среди казахов «кляузничества». Автор писал: «Если горожанин или казак умеет, хоть немного болтать по-казахски, то заявляет себя ходатаем по казахским делам, подстрекает казахов к писанию и подаче разных просьб и исков для того только, чтобы сорвать с просителей несколько рублей за написание прошения (арыз) и получить возможность ворствовать» [20, с.11]. «Пригородные и пристаничные казахи действительно отличаются кляузничеством и плутовскими проделками со своими же родовичами, приезжающими из глубины степи в город, на базар» [20, с.12].

Сибирские казаки имели постоянные экономические, хозяйственные контакты с казахами. Приспосабливаясь к местным природно-климатическим условиям, к традициям коренного населения заимствовали многие элементы материальной и духовной культуры.

В первые десятилетия колонизации Сибири и Казахстана одним из источников женского пополнения являлись покупка женщин у местных народов, в том числе и у казахов [2, с.98]. Покупались казахские дети для рабства, женщины для «женитьбы». 40-летняя «инородческая баба» стоила 12 руб., а девочка-казашка обменивалась на 2-х быков, 2 кирпичика чаю, красную кожу и четверик крупы [25, с.132]. Покупка женщин сочеталась с прямым насильственным захватом женщин и девочек. В 1891 году Н.М. Ядринцев писал «Сибирские казачьи команды нарочно отправляются в улусы или юрты калмыцкие и киргизские, чтобы, по словам актов, захватывать в полон калмыцких и киргизских баб, девок и ребят, и сибирская губернская канцелярия «взятую добычу людей отдавала им в раздел»» [72, с.169]. Таким образом, матерями некоторых казаков были казашки, что отразилось на их физиологическом облике.

К примеру, Ф. Усов писал: «встречаются между казаками потомки киргиз, калмыков и мордвы. Вообще, уклонения от русского типа к монголоидному нередки. Это объясняется тем, что на пограничных сибирских линиях долгое время было чрезвычайно мало русских женщин, и казаки женились на инородках» [64, с.68].

Проживая на протяжении всей жизни в степи, казаки приспосабливались к природным условиям, знали местность как коренные жители. Как писал Г.Н. Потанин: «От беспрестанного пребывания в степи, они хорошо ее знают, привыкли к ее однообразным возвышениям и владеют такой же способностью не заблудиться в ней, как и сам Киргиз, тогда как солдат в состоянии заблудится, отошедши полверсты от большой дороги. Наконец, они такие же наездники, как кочевые Киргизы, и, живя в постоянных сношениях с ними, хорошо знакомы с их обычаями и всеми военными хитростями» [50, с.22].

Повседневные хозяйственные заботы казака в степи всегда требовали поисков товарищей из местного населения. «В походе он наполовину остается промышленником, заботящимся об оставшемся на линии семействе; живя в степи, на каком-нибудь пикете, он завязывает сношения с окрестными Киргизами, торгует с ними на разную железную мелочь, выделывает овчины, шьет конские сбруи и проч.» [50, с.23].



В результате долгого проживания на одной территории, хозяйственно-бытовых контактов казаки многое заимствовали в хозяйстве, быте, материальной культуре, их влияние было настолько явным и сильным, что обращало внимание официальных кругов, а также исследователей и путешественников. «…Казаки, живя с киргизами, совершенно окиргизились, - отмечала Семипалатинская администрация во второй половине XIX века, - и говорят не только с киргизами, что было бы понятно, но и между собою по-киргизски, считая этот язык более легким для себя, носят они также киргизскую одежду. Маленькие дети казаков – и те говорят по-киргизски» [см 44, с.255]. В 1876 г. Ф.Н. Усов пишет: «В одежде казаков много восточного, перенятого от киргиз и татар; это происходит, конечно, от дешевизны бумажных среднеазиатских материй и разных предметов киргизской одежды, сравнительно с привозимыми в станицы русскими изделиями. Всего больше полюбился казакам восточный бумажный халат, его носят во всякое время: в будни и праздники, богатые и бедные. Даже, находясь на службе в отрядах, в лагерных сборах и т. п., казак при первой возможности облекается в халат, который щеголевато подвязывает обыкновенным русским поясом, образуя сзади множество складок, Кроме того, казаки носят по праздникам киргизского покроя камзолы (бешметы) из бумажной материи и такие же узенькие штаны, суконные, триковые и нанковые казачины, а также партикулярное платье; в рабочее время киргизского шитья армяки. Зимою овчинные шубы и полушубки, ергаки из цельной конины, шерстью вверх (род дахи), кожаные или плисовые чамбары (широкие шаровары), которые запускаются в сапоги. Летом на голове форменная казачья фуражка с козырьком и кокардой, или гражданская фуражка с козырьком; зимою бараньи тяпки, a в дороге овчинные киргизские малахаи с острым верхом и с лопастями, прикрывающими уши» [64, с.271-272]. Г.Н. Потанин в «Заметках о Сибирском казачьем войске» также констатировал этот факт: «Киргизский язык не только не пренебрегается, но считается разговорным; киргизские обычаи также многие усвоены: так, например, казаки охотно пьют кумыс и едят конину… Около Коряковской станицы происходит самое сильное взаимодействие русского и киргизского духа. Недалеко от Коряковской станицы находится другая станица – Ямышевская, в которой в прежнее время было сделано такое сближение между двумя народами, что обе расы здесь отчасти смешались… здесь много между казаками крещенных киргизов и даже киргизок, так что здесь можно встретить хоровод из смуглых и плоских лиц и можно услышать песню, представляющую много смесь киргизского языка с русским. Все окрестные киргизы сделали много заимствований из русской жизни и даже многие живут в землянках, по крайней мере в зимнее время, а казаки здешние, в свою очередь, подчиняются сильному влиянию киргизов, следуют в одежде их модам и в домашней жизни предпочитают киргизский язык своему» [7, с.6-7]. Также Г.Н. Потанин в другой статье писал: «Как на левом, так и на правом берегу Иртыша, к линии примыкают киргизские кочевья, так что здешние казаки окружены Киргизами и находятся под их исключительным влиянием. Почти все население говорит на киргизском языке, нередко предпочитая его, легкости ради, родному языку. Для многих это колыбельный язык, потому что няньками и стряпками здесь бывают Киргизки. Не только простые казачки, но и казачки – барышни болтают здесь по–киргизски. Киргизский язык услышишь повсюду: в тихой беседе о сенокосных пайках, которую ведут между собой казаки, сидящие на завалине; в разговоре ямщиков, хлопочущих на станции около экипажа, проезжающего чиновника; иногда даже в суде, потому что между здешними казаками встречаются лица, которые обстоятельнее рассказывают дело на киргизском языке, чем на русском языке. Рассказывают анекдоты о станичных начальниках, которые в своих рапортах сбиваются с русского языка и оканчивают доклад на киргизском. В станице Белокаменской была одна сотница, которая знала киргизский язык и киргизские юридические обычаи в таком совершенстве, что киргизы приезжали к ней судиться; ее киргизы звали «бий-байбиче», то есть госпожа судья. Киргизские привычки простираются и на одежду и пищу казаков. Подобно кочевнику, иртышский казак любит носить широкие плисовые шаровары, халат из бухарской парчи или саранжи и лисью шапку, называемую по-киргизски «борик». Иртышский казак – страстный охотник до киргизских национальных блюд. Он ест конину и казы и не уступает ему в способности выпить торсык кумыса. Есть старые казаки, которые колют собственных лошадей на еду. Кроме этих внешних черт, иртышские казаки заимствуют у киргизов многие предрассудки, понятия и убеждения. Казак, как и киргиз, считает за стыд сесть на коня без нагайки, надеть холщевые шаровары и прочее» [46, с.111-112]. Н.М. Ядринцев подметил: «…в Западной Сибири, на границе Киргизской степи, где казаки, мало того, что перешли местами к скотоводству, но заимствуют у киргизов одежду, обычаи, язык. Нравы эти проникли даже в среду офицерского сословия. Иногда офицеры являются в города совершенно окиргизившиеся» [72, с.111-112]. Известный Семипалатинский краевед Н. Коншин писал: «Дом казака гораздо богаче и чище не только зимовки киргиза, но и любой избы крестьянина, но этого нисколько не исключает возможности найти у казака те же вкусы, как у киргиза. Оба любят украшать свои зимние помещения коврами, оба питают пристрастие к сундукам (часто пустым у киргиза), которые должны свидетельствовать о богатстве хозяина. Костюм казака, его цветной бешмет с длинными рукавами – очень напоминает костюм богатого киргиза» [35, с.179]. Из казахских головных уборов казаки Прииртышья нередко носили лисий «бөрік», а в зимнее время многие одевали казахский «тымақ». Из казахской обуви среди казачьего населения довольно широкое распространение получили сапоги казахской работы, так называемые «саптама-етік», надеваемые на ноги, как и у казахов, с войлочными чулками (киіз-байпақ). Носившие «саптама-етік» старики из казачьих поселков утверждают, что такие казахские сапоги в условиях Восточного Казахстана и Прииртышья являются самым удобным видом обуви, так как войлочные чулки хорошо защищают от сильных морозов, а кожаные сапоги, надеваемые на «байпақ», не пропускали сырости даже во время слякоти [6, с.149-150].

Соседство с казахским аулом оказало заметное влияние на пищу прииртышских казаков, несмотря на то, что в пище русского населения главным образом преобладали продукты земледелия. Как писал Н. Коншин, что прииртышские казаки поглощали не меньше чашек кумыса, чем «заправский киргиз», охотно ели с одного блюда баранину или конину, хотя такие блюда сами не готовили…[60, с. 42] Многие казаки делали из молока «ірімшік» и «құрт» казахским способом и употребляли их в пищу. Все слои казачьего населения Прииртышья в большинстве случаев до некоторой степени и чай пили также по-казахски, то есть сидя на полу за круглым и низким столиком казахской работы [6, с.150-151].

На дворе у богатых казаков нередко можно было встретить войлочные юрты, куда переходили жить летом, а менее состоятельные казаки, как правило, в летний период проживали в выстроенных во дворе помещениях, называемых «завозня», что также является заимствованной от казахов традицией [35, с.179].

Здесь нужно обратить внимание на то, что простым казакам знание казахского языка необходимо было для торговли, а атаманам, офицерам, чиновникам для разрешения дел казахского населения.




Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   18


©kzref.org 2017
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет