Оливер Сакс



жүктеу 3.54 Mb.
бет12/18
Дата20.04.2019
өлшемі3.54 Mb.
түріКнига
1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   ...   18
Часть IV. Мир наивного сознания

Введение


Когда несколько лет назад я начинал работать с умственно отсталыми,

дело это представлялось мне крайне тягостным, и я написал Лурии, спрашивая

совета. К моему удивлению, он ответил ободряющим письмом, в котором говорил,

что у него никогда не было пациентов дороже этих и что часы и годы работы в

дефектологическом институте остаются самыми волнующими и плодотворными в его

профессиональной жизни. Подобное отношение высказано в предисловии к первой

из написанных им клинических биографий ("Речь и развитие психических

процессов у ребенка", 1956): "Пользуясь правом автора выражать отношение к

своей работе, я хотел бы отметить, что всегда с теплым чувством возвращался

к материалам, опубликованным в этой небольшой книге".

Что же это за "теплое чувство", о котором говорит Лурия? В его словах

отчетливо ощущается нечто эмоциональное и личное, что было бы невозможно, не

отзывайся умственно отсталые пациенты на человеческий контакт, не обладай

они, несмотря на физические и психические расстройства, подлинной

восприимчивостью, эмоциональным и душевным потенциалом. Но Лурия говорит и о

другом. Он утверждает, что эти пациенты представляют особый научный интерес.

Похоже, Лурию-ученого привлекало в них нечто большее, чем дефекты и

нарушения функций, ибо дефектология сама по себе не так уж занимательна.

Итак, что же именно может интересовать нас в мире "наивного" сознания?

Ответ на этот вопрос связан с тем, что у пациентов с отклонениями в

развитии сохраняются определенные умственные способности -- не затронутые

болезнью и часто даже превосходящие средний уровень, и эти способности

делают неполноценных в одних отношениях людей абсолютно состоятельными и

глубокими в других. Неконцептуальные свойства мышления -- вот что можем мы

наблюдать с особой ясностью в жизни "наивного" сознания.

То же самое справедливо и в отношении детей и дикарей, хотя, как

неоднократно подчеркивал Клиффорд Гирц*, эти три группы нельзя уравнивать:

дикари не являются ни умственно отсталыми, ни детьми; у детей отсутствует

племенная культура дикарей; умственно отсталые отличаются и от детей, и от

дикарей. Но даже с учетом подобных оговорок сравнительный анализ вскрывает

важные параллели, и все обнаруженное Пиаже** у детей, а ЛевиСтроссом*** у

дикарей в особой форме заключено в "наивном" сознании и ожидает своих

первооткрывателей****.

* Клиффорд Гирц (р. 1926) -- американский антрополог, основатель

интерпретативной антропологии, занимающейся изучением различных культур и

влиянием концепции культуры на концепцию человека.

** Жан Пиаже (1896--1980) -- швейцарский психолог, основатель женевской

школы генетической психологии, исследовавший этапы когнитивного развития

ребенка.

*** Клод Леви-Стросс (р. 1908) -- французский философ, социолог и

этнограф, основатель структурной антропологии.

**** Все ранние труды Лурии связаны с этими областями: он работал с

детьми в примитивных обществах Центральной Азии, а затем перешел к

исследованиям в дефектологическом институте. Это положило начало изучению

человеческого воображения, которому Лурия посвятил всю свою жизнь. (Прим.

автора)


Особенно уместен здесь подход луриевской "романтической науки",

поскольку работа с такими пациентами затрагивает одновременно и рассудок, и

сердце ученого.

Итак, что же это за особые способности? Какие свойства "наивного"

сознания сообщают человеку такую трогательную невинность, такую открытость,

цельность и достоинство? Что это за новое качество, столь яркое, что можно

говорить о мире умственно отсталого, как говорим мы о мире ребенка или

дикаря?


Если бы нужно было ответить одним словом, я назвал бы это качество

конкретностью. Мир "наивного" сознания столь ярок, насыщен и подробен и в то

же время столь непосредствен и прост потому, что он конкретен: его не

осложняет, не разбавляет и не унифицирует абстракция.

В результате странного обращения естественного порядка вещей неврология

часто рассматривает конкретность как нечто убогое и презренное, как не

заслуживающую внимания область хаоса и регресса. Курт Голдштейн, величайший

систематизатор своего поколения, связывает мышление -- гордость человека --

исключительно с абстракцией и категоризацией. Любое нарушение функций мозга,

считает он, выбрасывает человека из этой высшей сферы в недостойное homo

sapiens болото конкретности.

Лишаясь "абстрактно-категориальной установки" (Голдштейн) или

"пропозиционального мышления" (Хьюлингс Джексон), индивидуум опускается на

дочеловеческий уровень и исчезает как объект исследования. Я называю это

обращением естественного порядка вещей, поскольку в мышлении и восприятии

более фундаментальным считаю не абстрактное, а конкретное. Именно оно делает

реальность человека реальной -- живой, личностной и осмысленной. На примере

профессора П., принимавшего жену за шляпу, мы уже видели, к чему может

привести потеря конкретного: человек регрессирует от частного к общему (в

антиголдштейновском направлении) и в результате оказывается практически в

другом мире, на другой планете.

При повреждениях мозга, не затрагивающих "наивные" способности, гораздо

естественнее говорить не о регрессе, а о сохранении конкретного, так как в

этом случае пострадавший индивидуум не теряет личность, свое индивидуальное

бытие. Именно это видим мы в Засецком из "Потерянного и возвращенного мира".

Пациент Лурии в чем-то главном остается человеком и, несмотря на крах

абстрактно-категориального мышления, не утрачивает ни нравственного

достоинства, ни воображения. Здесь Лурия, в принципе поддерживая идеи

Хьюлингса Джексона и Голдштейна, наполняет их прямо противоположным

содержанием. Засецкий -- не раздавленный болезнью калека, а полноправный

человек, боец, с сохранившимися и, возможно, усилившимися духовными

способностями. Он не потерял, а отстоял свой мир, и даже в отсутствие

объединяющих абстракций переживает его как насыщенную и глубокую реальность.

Я полагаю, что все это -- и даже в большей степени -- верно для больных

с задержками в развитии, поскольку им вообще незнакомы соблазны

абстрактного. Они переживают реальность вне схем и категорий, целиком

погружаясь в ее первозданную, порой сокрушительную стихию.

Мы вступаем здесь в область чудес и парадоксов, связанных с загадкой

конкретного. Как врачи и терапевты, как учителя и ученые, мы неизбежно

приходим к этой загадке. В ней -- суть "романтической" науки Лурии. Обе

написанные им литературно-клинические биографии можно рассматривать как

исследования конкретного: в одной описано, как в поврежденном сознании

Засецкого оно сохраняется на службе реальности, в другой -- как, пожирая

реальность, гипертрофирует его "сверхразум" мнемониста.

В классической науке нет места конкретному -- неврология и психиатрия

считают этот уровень тривиальным. Только "романтическая" наука может по

достоинству оценить его поразительные возможности и опасности. Потенциальное

действие конкретного двояко. Развивая восприимчивость и воображение, оно

может углубить внутреннюю жизнь человека, но иногда действует и в

противоположном направлении, подавляя личность и сводя мир к набору

бессмысленных частностей.

Обе эти возможности ярко, словно под увеличительным стеклом,

проявляются у умственно отсталых. Развивая в них образное мышление и память,

природа как бы возмещает им утрату аналитических способностей. Этот процесс

может пойти двумя путями. Один из них ведет к одержимости деталями, к

гипертрофии образа и запоминания и в конце концов порождает ментальность

трюкача и вундеркинда. Такова судьба луриевского мнемониста.

Эта крайность известна с древних времен в виде культа "искусства

памяти"*. Подобные тенденции, подстегиваемые как спросом на публичные

представления, так и склонностью самих пациентов к навязчивым состояниям и

эксгибиционизму, мы видим в Мартине А. (глава 22), в Хосе (глава 24) и

особенно в близнецах (глава 23).

* См. замечательную книгу Фрэнсис Йейтс с тем же названием (1966).

(Прим. автора)

Гораздо более интересным, более человечным и реальным является другой

путь. Он систематически замалчивается наукой, но хорошо известен

внимательным родителям и учителям. Речь идет о правильном, естественном

развитии области конкретного. В той же мере, что и любые абстракции, область

эта может стать подлинным средоточием красоты и тайны, основой

эмоциональной, творческой и духовной жизни. Возможно, она даже ближе к жизни

духа, чем абстракции, -- именно это утверждал Гершом Шолем (1965),

противопоставляя концепт и символ, а также Джером Брунер (1984), сравнивая

схематические и сказовые формы*. Конкретное насыщено чувством и смыслом

(возможно, даже в большей степени, чем любая абстрактная концепция), и

именно отсюда проистекает его глубинная связь с красотой и смехом, с драмой

и символом -- с огромным миром искусства и духовности.

* См. библиографию в конце книги.

На формальном уровне больные с задержками развития могут быть калеками,

но если перенести внимание на их способности к восприятию индивидуального и

символического, впечатление ущербности исчезает. Никто не выразил это лучше

Кьеркегора: "Приглядимся к простецу! -- гласят его предсмертные слова (я

слегка перефразирую). -- Символизм Священного Писания бесконечно высок... но

эта "высота" не имеет ничего общего ни с величием разума, ни с разницей в

умственных способностях... Нет, она -- для всех... Каждому доступна эта

бесконечная высота".

Один человек в умственном отношении может быть гораздо "ниже" другого.

Есть люди, которые не могут даже отпереть дверь ключом, не говоря уже о

понимании законов Ньютона; есть и такие, кто вообще не в состоянии

воспринимать мир концептуально. Но интеллектуальная неполноценность отнюдь

не исключает наличия в человеке ярких способностей и даже талантов в

отношении конкретного и символического. Именно в таких талантах -- иная,

высокая природа этих особых существ, блестяще одаренных простаков, к которым

принадлежат Мартин, Хосе и близнецы.

Мне могут возразить, что подобные вундеркинды -- редкие и выдающиеся

исключения, и в ответ на это я открываю последнюю часть своей книги историей

Ребекки -- ничем не примечательной, "простой" девушки, которую я наблюдал

двенадцать лет назад. Я вспоминаю о ней с теплым чувством.
Ребекка

Когда Ребекку направили в нашу клинику, ей уже исполнилось

девятнадцать, но в некоторых отношениях она, по словам ее бабушки, была

совсем ребенком. Она не могла отпереть ключом дверь, путала направления и

терялась в двух шагах от дома. То и дело она надевала что-нибудь

шиворот-навыворот или задом наперед, но, даже заметив ошибку, не могла

переодеться. Неудачные попытки натянуть левую перчатку на правую руку или

втиснуть левую ногу в правую туфлю иногда отнимали у нее по нескольку часов.

Бабушка считала, что Ребекка начисто лишена ощущения пространства. Она

выглядела неуклюжей, некоординированной: в истории болезни один из врачей

окрестил ее "косолапицей", другой сделал запись о "двигательной дебильности"

(интересно, что, когда она танцевала, вся ее неуклюжесть пропадала без

следа).

Внешность Ребекки носила характерные отпечатки того же врожденного



расстройства, которое было причиной дефектов ее умственного развития:

"волчья пасть" добавляла к ее речи уродливый присвист; короткие толстые

пальцы оканчивались плоскими, деформированными ногтями; прогрессирующая

близорукость с дегенеративными изменениями сетчатки требовала очень сильных

очков. Чувствуя себя всеобщим посмешищем, Ребекка выросла болезненно робкой

и замкнутой.

И в то же время эта девушка была способна на сильные, даже страстные

привязанности. Она души не чаяла в бабушке, у которой росла с трех лет после

смерти родителей; ее тянуло к природе, и она проводила много счастливых

часов в городском парке или ботаническом саду. Еще Ребекка очень любила

книги, хотя, несмотря на упорные попытки, так и не овладела грамотой и

вынуждена была просить окружающих почитать ей вслух. Ее бабушка, сама

любительница литературы и обладательница прекрасного, завораживающего внучку

голоса, говаривала: "Хлебом ее не корми -- дай послушать, как читают".

Ребекка чувствовала глубокую тягу не только к прозе, но и к поэзии,

находя в ней духовную пищу и доступ к реальности. Природа была прекрасна, но

нема, а девушка нуждалась в слове -- ей хотелось, чтобы мир говорил.

Словесные образы были ее стихией, и она не испытывала ни малейших

затруднений с символикой и метафорами самых сложных поэтических произведений

(это поразительно контрастировало с ее полной неспособностью к логике и

усвоению инструкций). Язык чувства, конкретности, образа и символа составлял

близкий и на удивление доступный ей мир. Лишенная абстрактного и

отвлеченного мышления, она любила и знала стихи и сама была хоть и

неуклюжим, но трогательным и естественным поэтом. Ей легко давались метафоры

и каламбуры, она способна была к довольно точным сравнениям, но все это

вырывалось у нее непредсказуемо, в виде внезапных и почти невольных

поэтических вспышек.

Бабушка ее была верующей, и вместе они с тихой радостью выполняли

иудейские обряды. Ребекка любила смотреть, как зажигают субботние свечи,

любила благословения и молитвы и охотно ходила в синагогу, где к ней

относились нежно и бережно, как к младенцу Божьему, невинной душе,

блаженной. Она целиком погружалась в пение, молитвы и обряды еврейской

службы. Все это было ей вполне доступно, несмотря на серьезные проблемы с

внутренней организацией времени и пространства и выраженные нарушения всех

аспектов отвлеченного мышления: она не могла сосчитать сдачу и проделать

простейшие вычисления, не умела ни читать, ни писать, и средний коэффициент

ее умственного развития был ниже 60 (стоит отметить, что с языковой частью

тестов она справлялась гораздо лучше, чем с решением задач).

Итак, Ребекка, которую часто с первого взгляда определяли как "тупицу"

и "юродивую", владела неожиданным, удивительно трогательным поэтическим

даром.

Нужно признать, что с виду она и в самом деле казалась редкостным



скопищем увечий и дефектов, и, приглядевшись, в ней можно было различить

обычные для таких больных разочарование и тревогу. Она сама признавала, что

была умственно неполноценной, сильно отставая от окружающих с их природными

навыками и способностями. Но стоило познакомиться с ней поближе, как всякое

впечатление ущербности исчезало. В душе у Ребекки царило ощущение глубокого

спокойствия, цельности и полноты бытия, чувство собственного достоинства и

равенства со всеми окружающими. Другими словами, если на интеллектуальном

уровне она ощущала себя инвалидом, то на духовном -- нормальным, полноценным

человеком.

При первой встрече мне сразу бросились в глаза ее физические недостатки

-- общая неуклюжесть, мешковатость, топорность. Она показалась мне злой

проделкой природы, жертвой болезни, все формы и симптомы которой я знал

наизусть: множество апраксий и агнозий, набор расстройств чувствительности и

движения, ограниченность абстрактного мышления и понятийного аппарата,

сравнимая (по шкале Пиаже) с уровнем восьмилетнего ребенка. "Вот бедняга, --

думал я, -- даже дар речи достался ей как случайный подарок". Вне языка --

разрозненный набор высших корковых функций, схемы Пиаже -- в самом плачевном

состоянии.

Наша следующая встреча -- вне тесных стен кабинета, вне ситуации

осмотра и обследования -- оказалась совсем другой. Стоял замечательный

апрельский день, и, улучив минуту перед началом работы, я прогуливался по

садику рядом с клиникой. Ребекка сидела на скамейке и с явным наслаждением

вглядывалась в апрельскую листву. В ее позе не было и следа неуклюжести, так

поразившей меня накануне. Ее легкое платье и едва заметная улыбка на

спокойном лице вдруг напомнили мне чеховских героинь -- Ирину, Аню, Соню,

Нину. Простая девушка на фоне сада искренне радовалась весне. В этот момент

я видел ее как человек, а не как невролог.

Услышав мои шаги, она обернулась, улыбнулась мне и сделала широкий жест

рукой, как будто говоря: "Смотрите, как прекрасен мир!" Затем последовала

серия джексоновских восклицаний, нечто вроде странного поэтического

извержения: "Весна... рождение... расцвет... движение... пробуждение к

жизни... времена года... всему свое время..." Мне вспомнились строки из

Библии: "Всему свое время, и время всякой вещи под небом. Время рождаться и

время умирать; время насаждать и время..."

В своей бессвязной поэтической манере эта девушка, как библейский

мудрец, описывала смену времен года, общее движение времени! "Да это же

недоразвитый Экклезиаст!" -- мелькнуло у меня в голове, и в этой догадке два

образа Ребекки -- слабоумной пациентки и поэта-символиста -- слились в один.

Она, конечно, провалила все тесты. Цель психологического и

неврологического тестирования -- не просто обнаружить изъяны, но разложить

человека на составляющие функций и дефицитов, и, как и следовало ожидать,

такой подход не оставил от Ребекки камня на камне. Но вот сейчас, в этот

весенний день, каким-то чудом из разрозненных частей у меня на глазах

собралось гармоничное и уравновешенное существо.

Как могла она так безнадежно распадаться на части в одних

обстоятельствах и сохранять цельность в других? Я отчетливо наблюдал два

диаметрально противоположных режима мышления, два способа внутренней

организации бытия. Один из них был связан с абстракциями и заключался в

распознавании образов и решении задач; именно на него были нацелены все

тесты, выявившие столь катастрофическую картину неполноценности. Но дело в

том, что в этих тестах и не было места ничему, кроме дефектов Ребекки! Они

не предполагали присутствия в ней позитивных сил, способности воспринимать

реальность, мир природы и воображения как согласованное, постижимое,

поэтическое целое. Тесты не позволяли даже заподозрить наличие у нее

внутренней жизни, обладающей осмысленной структурой и чуждой простому

решению задач.

В чем же заключалась основа ее цельности и уравновешенности? Ответ на

этот вопрос лежал в стороне от схем и абстракций. Я подумал о ее увлечении

историями, повествовательными образами и построениями, и у меня возникло

предположение, что Ребекка -- одновременно очаровательная девушка и

умственно неполноценная пациентка, недоразумение природы, -- не имея доступа

к схемам и абстракциям (в ее случае из-за врожденных дефектов этот режим

мышления просто не работал), пользовалась для создания осмысленного мира не

формальным, а художественным (повествовательным или драматическим) методом.

Раздумывая над этой возможностью, я вспомнил, как Ребекка танцевала и как

танец упорядочивал ее случайные, неуклюжие движения.

Она сидела передо мной на скамейке и созерцала не просто весенний

пейзаж, а священное таинство природы, и я осознал вдруг всю нелепость наших

тестов и методик, всю убогость наших медицинских заключений. Они

обнаруживают только недостатки, а не сильные стороны, и полагаются на задачи

и схемы там, где нужен язык музыки, беседы, игры -- свободной и естественной

жизни.


Догадавшись, что Ребекка остается полноценным и гармоничным существом в

условиях, позволяющих ей организовать себя художественно, я смог выйти за

рамки формального, механистического подхода и разглядеть скрытый в ней

человеческий потенциал. Мне довелось узнать эту девушку в двух ипостасях: в

одной она была неизлечимым инвалидом, в другой -- вся светилась надеждой и

будущим. По счастливой случайности, именно она одной из первых встретилась

мне в клинике, и то, что я разглядел в ней, определило мое отношение ко всем

остальным подобным пациентам.

Наши встречи продолжались, и каждый раз Ребекка казалась мне все

глубже. Это могло быть связано с тем, что она раскрывалась все полнее, но,

возможно, я и сам начал относиться к ней по-другому, с большим вниманием и

уважением. Душа ее не была безмятежна (глубокие натуры редко пребывают в

покое), но почти всю оставшуюся часть года она провела вполне счастливо.

Затем, в ноябре, умерла бабушка, и свет и радость апреля сменились

тьмой и скорбью. Ребекка была потрясена, но держалась с замечательным

достоинством. Эта стойкость, это новое духовное измерение добавили еще один

план к светлой, лирической стороне ее души, так поразившей меня прежде.

Я зашел к ней сразу же, как услышал печальную новость, и она, застывшая

от горя, приняла меня в своей маленькой комнатке опустевшего теперь дома. Ее

речь снова напомнила мне джексоновское "извержение", но на этот раз оно

состояло из коротких, полных горечи и страдания восклицаний:

-- Зачем она ушла?! -- выкрикнула Ребекка и добавила: -- Я плачу не о

ней, а о себе. -- И потом, после паузы:

-- С бабулей все в порядке. Она в своем Долгом Доме. Долгий Дом! Был ли

это ее собственный образ или подсознательный отклик на слова Экклезиаста?

-- Мне так холодно, -- продолжила она, вся съежившись, -- но это не

снаружи. Зима внутри. Холодная, как смерть. -- И закончила: -- Бабушка была

частью меня. Часть меня умерла вместе с ней.

Это было настоящее горе, и Ребекка проявлялась в нем как полноценная

личность, завершенная и трагичная, без намека на умственную отсталость.

Через полчаса к ней начали возвращаться тепло и жизнь, и, слегка

оттаяв, она сказала:

-- Сейчас зима. Я мертва, но знаю, что снова будет весна.

Ребекка была права: целительная работа скорби протекала медленно, но

рана постепенно затягивалась. Очень помогла старая тетка, сестра умершей

бабушки, теперь переехавшая к Ребекке. Помогала и синагога, религиозная

община, и прежде всего обряд шива и особое положение "скорбящей". Надеюсь,

ей приносили какое-то облегчение откровенные беседы со мной. Наконец,

помогали сны, которые она с живостью пересказывала. Сны эти в точности

следовали известным стадиям заживления душевной раны*.

* См. Петерс Л. Р. "Роль снов в жизни умственно отсталых". Ethos, 1983.

С. 49--65. (Прим. автора)

Так же четко, как апрельский образ чеховской героини, в память мне

врезался ноябрьский день на унылом кладбище в Квинсе* и трагическая фигура

молодой женщины, читающей кадиш на могиле бабушки. Молитвы и библейские

истории всегда привлекали Ребекку, согласуясь с радостной, поэтической,

"блаженной" стороной ее жизни. Теперь же в похоронных молитвах, в 103-м

псалме и особенно в кадише, она нашла единственно правильные слова скорби и

утешения.




Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   ...   18


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет