Оливер Сакс



жүктеу 3.54 Mb.
бет3/18
Дата20.04.2019
өлшемі3.54 Mb.
түріКнига
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   18

его прервать, он теряет нить и замирает -- не узнает одежды, не узнает даже

собственного тела. Вот почему он все время поет. У него есть песня для еды,

для одевания, для ванны -- для всего. Он совершенно беспомощен, пока не

сочинит песню.

Во время разговора мое внимание привлекли висевшие на стенах картины.

-- Да, -- сказала миссис П., -- у него талант не только к пению, но и к

живописи. Консерватория каждый год устраивает его выставки. Картины

оказались развешены в хронологическом порядке, и я с любопытством стал их

разглядывать. Все ранние работы П. были реалистичны и натуралистичны, живо

передавали настроение и атмосферу, отличаясь при этом тонкой проработкой

узнаваемых, конкретных деталей. Позже, с годами, из них стали постепенно

уходить жизненность и конкретность, а взамен появились абстрактные и даже

геометрические и кубистические мотивы.

Наконец, в последних работах, казалось, исчезал всякий смысл, и

оставались лишь хаотические линии и пятна.

Я поделился своими наблюдениями с миссис П.

-- Ах, вы, врачи -- ужасные обыватели! -- воскликнула она в ответ. --

Неужели вы не видите художественного развития в том, как он постепенно

отказывается от реализма ранних лет и переходит к абстракции?

Нет, тут совсем другое, подумал я (но не стал убеждать в этом бедную

миссис П.): профессор действительно перешел от реализма к абстракции, однако

развитие это осуществлялось не самим художником, а его патологией и

двигалось в сторону глубокой зрительной агнозии, при которой разрушаются все

способности к образному представлению и уходит переживание конкретной,

чувственной реальности. Находившееся передо мной собрание картин

складывалось в трагический анамнез болезни и в этом качестве было фактом

неврологии, а не искусства.

И все же, думал я, не права ли она хотя бы отчасти? Между силами

патологии и творчества происходит борьба, но, как ни странно, возможно и

тайное согласие. Похоже, примерно до середины кубистического периода П.

патологическое и творческое начала развивались параллельно, и их

взаимодействие порождало оригинальную форму. Вполне вероятно, что, теряя в

конкретном, он приобретал в абстрактном, лучше чувствуя структурные элементы

линии, границы, контура и развивая в себе некую сходную с дарованием Пикассо

способность видеть и воспроизводить абстрактную организацию, заложенную в

конкретном, но скрытую от "нормального" глаза... Впрочем, боюсь, в последних

его картинах остались лишь хаос и агнозия.

Мы вернулись в большую музыкальную гостиную с "Безендорфером", где П.,

напевая, доедал последнее пирожное.

-- Что ж, доктор Сакс, -- сказал он мне, -- вижу, вы нашли во мне

интересного пациента. Скажите, что со мной не так? Я готов выслушать ваши

рекомендации.

-- Не буду говорить о том, что не так, -- ответил я, -- зато скажу, что

так. Вы замечательный музыкант, и музыка -- ваша жизнь. Музыка всегда была в

центре вашего существования -- постарайтесь, чтобы впредь она заполнила его

целиком.

Все это случилось четыре года назад, и с тех пор я профессора П. не

видел. Но часто думал о нем -- человеке, который утратил визуальность,

однако сохранил обостренную музыкальность. Похоже, музыка полностью заняла у

него место образа. Лишенный "образа тела", П. умел слышать его музыку.

Оттого-то он так легко и свободно двигался -- и оторопело замирал, когда

музыка прерывалась, и вместе с ней "прерывался" внешний мир...*

* Позже я узнал от его жены, что, хотя он не различал своих учеников,

когда они сидели неподвижно, превращаясь исключительно в "изображения", он

мог внезапно узнать человека, который начинал двигаться. "Это Карл, --

восклицал он. -- Я узнаю его движения, музыку его тела". (Прим. автора)

В книге "Мир как воля и представление" Шопенгауэр говорит о музыке как

о "чистой воле". Думаю, философа глубоко поразила бы история человека,

который утратил мир как представление, но сохранил его как музыкальную волю,

-- сохранил, добавим, до конца жизни, ибо, несмотря на постепенно

прогрессирующую болезнь (массивную опухоль или дегенеративный процесс в

зрительных отделах головного мозга), П. жил этой волей, продолжал

преподавать и служить музыке до самых последних дней.


Постскриптум

Как истолковать своеобразную неспособность профессора П.

идентифицировать перчатку как перчатку? Ясно, что, несмотря на изобилие

возникавших у него когнитивных гипотез, он не мог вынести когнитивного

суждения -- интуитивного, личного, исчерпывающего, конкретного суждения, в

котором человек выражает свое понимание, свое видение того, как вещь

относится к другим вещам и к себе самой. Именно такого видения и не было у

П., хотя все прочие его суждения формировались легко и адекватно. С чем это

было связано -- с недостатком визуальной информации, с дефектом ее

обработки? (Такого рода вопросы задает классическая, схематическая

неврология). Или же нечто оказалось нарушено в базовой установке П., и в

результате он потерял способность лично соотноситься с увиденным?

Эти два толкования не исключают друг друга -- они могут сосуществовать

и использоваться одновременно. Явно или неявно это признается в классической

неврологии: неявно -- у Макрэ, который считает объяснения, использующие идеи

дефектных схем и процессов визуальной обработки, не вполне

удовлетворительными; явно -- у Голдштейна, когда он говорит об "абстрактном

режиме восприятия". Однако идея абстрактного режима в случае П. тоже ничего

не объясняет. Возможно, неадекватно здесь само понятие "суждения". Дело в

том, что П. обладал способностью перехода в абстрактный режим; более того,

он мог функционировать только в этом режиме. Именно абсурдная, ничем не

оживляемая абстрактность восприятия не позволяла ему усматривать

индивидуальное и конкретное, отнимая способность суждения. Любопытно, что

неврология и психология, изучая множество разнообразных явлений, почти

никогда не обращаются к феномену суждения. А ведь именно крах суждения --

либо в зрительной сфере, как у П., либо в более широкой области, как у

пациентов с синдромами Корсакова или лобной доли (см. главы 12 и 13), --

составляет сущность значительного числа нейропсихологических расстройств.

Несмотря на то, что такие расстройства серьезно нарушают восприятие,

нейропсихология о них систематически умалчивает.

Здесь следует подчеркнуть, что суждение является одной из самых важных

наших способностей -- как в философском (кантианском) смысле, так и в смысле

эмпирическом и эволюционном. Животные и люди легко обходятся без

"абстрактного режима восприятия", но, утратив способность распознавания,

обязательно погибнут. Суждение, похоже, является первейшей из высших функций

сознания, однако в классической неврологии оно игнорируется или неверно

интерпретируется. Причины такого нелепого положения дел скрыты в истории

развития и исходных предположениях самой этой науки.

Как и классическая физика, классическая неврология всегда была

механистической, начиная с машинных аналогий Хьюлингса Джексона и кончая

компьютерными аналогиями сегодняшнего дня. Мозг, безусловно, является

машиной и компьютером (все модели классической неврологии в той или иной

мере обоснованны), однако составляющие нашу жизнь и бытие ментальные

процессы обладают не только механической и абстрактной, но и личностной

природой и, наряду с классификацией и категоризацией, включают в себя также

суждения и чувства. И когда эти последние исчезают, мы становимся похожи на

вычислительную машину, как это произошло с профессором П. Отказываясь

исследовать чувства и суждения и вытравляя из наук о восприятии всякое

личностное содержание, мы заражаем сами эти науки всеми расстройствами, от

которых страдал П., и искажаем таким образом наше собственное понимание

конкретного и реального. Итак, между неврологией и психологией в их

сегодняшнем состоянии и моим пациентом есть некое комическое и одновременно

трагическое сходство. Так же как профессору П., нам необходимо конкретное и

реальное -- и так же, как он, мы не можем его усмотреть. Наши науки о

восприятии страдают от агнозии, которая по своей природе подобна агнозии

героя этого рассказа. Его случай может послужить предупреждением -- это

притча о том, что происходит с наукой, которая игнорирует все связанное с

суждением, с конкретностью и индивидуальностью и становится целиком

механистической и абстрактной.

...Каждый пациент, особенно такой экстраординарный, как профессор П.,

кажется единственным в своем роде. Я крайне сожалел, что по не зависящим от

меня обстоятельствам не смог продолжить наблюдение за П. -- ни в духе

описанных обследований, ни с целью определения патологии, вызывавшей его

расстройство. Каково же было мое облегчение, когда через некоторое время в

одном из номеров журнала "Brain" за 1956 год я наткнулся на статью с

подробным описанием поразительно похожего случая. И в нейропсихологическом,

и в феноменологическом отношении он был практически идентичен случаю

профессора П., несмотря на то, что лежащая в основе заболевания патология

(проникающая травма головы) и все личные обстоятельства были другие. Авторы

посчитали результаты своих наблюдений "уникальными в документированной

истории расстройства"; все ими обнаруженное, похоже, вызвало у них такое же

удивление, какое в свое время испытал и я*. Всех, кто заинтересуется этим

случаем, я отсылаю к самой статье (см. библиографию к настоящей главе);

здесь же ограничусь кратким ее пересказом и цитатами.

* Лишь завершив работу над этой книгой, я узнал, что существует

довольно обширная литература как по визуальной агнозии в целом, так и по

прозопагнозии в частности. Недавно я с большим интересом познакомился с

Эндрю Кертешем, опубликовавшим результаты крайне подробных обследований

пациентов с такими агнозиями (см., например, его статью о визуальной

агнозии: Kertesz, 1979). Доктор Кертеш рассказал мне о фермере, у которого

развилась прозопагнозия, в результате чего он перестал узнавать своих коров,

а также о другом пациенте, служителе Национального исторического музея,

принявшем свое отражение в стекле витрины за диораму из жизни

человекообразной обезьяны. Столь абсурдные ошибки узнавания происходят

именно в отношении людей и животных, о чем свидетельствуют случаи профессора

П., а также пациентов Макрэ и Тролла. Важные исследования визуальной агнозии

и процессов обработки визуальной информации в настоящее время проводятся А.

Диамазио (см. соответствующую статью в сборнике под редакцией М. Мезулама,

1985, а также постскриптум к главе 8). (Прим. автора)

Пациентом Макрэ и Тролла был молодой человек в возрасте 32 лет. После

тяжелой автомобильной аварии он несколько недель пролежал без сознания, а

очнувшись, стал жаловаться на неспособность узнавать людей. Он не узнавал

жену и детей, исчезли и все остальные знакомые лица. Оставались, правда,

трое его коллег по работе, которых ему удавалось зрительно идентифицировать:

у одного был тик, и он моргал, у другого на щеке выделялась большая родинка,

третий же был "такой худой и длинный, что его ни с кем не спутаешь". Каждый

из этих троих, подчеркивают авторы, распознавался по единственному заметному

признаку; всех остальных пациент различал только по голосу.

Макрэ и Тролл добавляют, что он с трудом узнавал себя в зеркале во

время утреннего туалета: "В начале периода выздоровления, бреясь, он часто

задавался вопросом, чье лицо смотрит на него из зеркала, и, хорошо понимая,

что физическое присутствие другого исключено, все-таки делал гримасы и

высовывал язык, "просто чтобы проверить". Тщательно изучив себя в зеркале,

он постепенно научился узнавать себя, но не автоматически, как раньше, а на

основании прически и общих очертаний лица, а также по двум маленьким

родинкам на левой щеке".

В целом, он не различал объектов с первого взгляда и вынужден был

отыскивать одну-две заметные черты и на их основании строить догадки,

которые иногда оказывались совершенно нелепыми. Авторы также отмечают, что

все одушевленное представляло для него особые трудности, тогда как простые

схематические объекты -- ножницы, часы, ключи и т. д. -- распознавались

легко.


Описывая мнемонические способности своего пациента, Макрэ и Тролл

замечают: "Его топографическая память была весьма странной: он мог легко

найти дорогу от дома до больницы и вокруг нее, но затруднялся назвать

встреченные по пути улицы* и мысленно представить топографию".

* В отличие от профессора П., у него наблюдалась еще и афазия. (Прим.

автора)


Выяснилось также, что его зрительные воспоминания о людях, включая тех,

кого он встречал задолго до аварии, страдали серьезными дефектами: он

помнил, как они себя вели, их индивидуальные черты, но не мог вспомнить ни

лиц, ни внешности. В результате подробных расспросов обнаружилось, что даже

его сны были лишены зрительных образов. Как и у П., у этого пациента

оказалось затронуто не только зрительное восприятие, но и зрительное

воображение и память, фундаментальные функции представления -- по крайней

мере, те, что относились ко всему личному, знакомому и конкретному.

И последняя забавная подробность: профессор П. принял свою жену за

шляпу, а пациент Макрэ, тоже не узнававший жену, просил, чтобы она помогала

ему, используя в одежде "какую-нибудь заметную деталь -- например, большую

шляпу".
Заблудившийся мореход*

* Опубликовав эту историю, я вместе с Элхононом Голдбергом, учеником

Лурии и редактором первого русского издания "Нейропсихологии памяти", провел

тщательное и систематическое обследование этого пациента. Доктор Голдберг

сообщил о некоторых предварительных результатах на конференциях, и мы

надеемся в будущем опубликовать полный отчет. Джонатан Миллер снял

удивительный и волнующий фильм о пациенте с глубокой амнезией ("Узник

сознания"). В сентябре 1986 года этот фильм был впервые показан в

Великобритании. А Хилари Лоусон сняла фильм о пациенте с прозопагнозией, во

многом походившем на профессора П. Такие фильмы играют важную роль, помогая

воображению: "То, что можно содержательно показать, нельзя рассказать".

(Прим. автора)

Нужно начать терять память, пусть частично и постепенно, чтобы

осознать, что из нее состоит наше бытие. Жизнь вне памяти -- вообще не

жизнь. <...> Память -- это осмысленность, разум, чувство, даже

действие. Без нее мы ничто... (Мне остается лишь ждать приближения

окончательной амнезии, которая сотрет всю мою жизнь -- так же, как стерла

она когда-то жизнь моей матери).

Луис Бунюэль


Этот волнующий и страшный отрывок из недавно переведенных воспоминаний

Бунюэля ставит фундаментальные вопросы -- клинического, практического и

философского характера. Какого рода жизнь (если это вообще можно назвать

жизнью), какого рода мир, какого рода "Я" сохраняются у человека,

потерявшего большую часть памяти и вместе с ней -- большую часть прошлого и

способности ориентироваться во времени?

Вопросы эти тут же напоминают мне об одном пациенте, в котором они

находят живое воплощение. Обаятельный, умный и напрочь лишенный памяти

Джимми Г. поступил в наш Приют* под Нью-Йорком в начале 1975 года; в

сопроводительных бумагах мы обнаружили загадочную запись: "Беспомощность,

слабоумие, спутанность сознания и дезориентация".

* Здесь и далее автор называет Приютом католическое благотворительное

заведение для престарелых недалеко от Нью-Йорка, где он долгое время работал

в качестве консультирующего невропатолога.

Сам Джимми оказался приятным на вид человеком с копной вьющихся седых

волос -- это был здоровый, красивый мужчина сорока девяти лет, веселый,

дружелюбный и сердечный.

-- Привет, док! -- сказал он, входя в кабинет. -- Отличное утро! Куда

садиться?

Добрая душа, он готов был отвечать на любые вопросы. Он сообщил мне

свое имя и фамилию, дату рождения и название городка в штате Коннектикут,

где появился на свет. В живописных подробностях он описал этот городок и

даже нарисовал карту, указав все дома, где жила его семья, и вспомнив номера

телефонов. Потом он поведал мне о школьной жизни, о своих тогдашних друзьях

и упомянул, что особенно любил математику и другие естественные науки. О

своей службе во флоте Джимми рассказывал с настоящим жаром. Когда его,

свежеиспеченного выпускника, призвали в 1943-м, ему было семнадцать. Обладая

техническим складом ума и склонностью к работе с электроникой, он быстро

прошел курсы подготовки в Техасе и оказался помощником радиста на подводной

лодке. Он помнил названия всех лодок, на которых служил, их походы, базы,

имена других матросов... Он все еще свободно владел азбукой Морзе и мог

печатать вслепую.

Это была полная, насыщенная жизнь, запечатлевшаяся в его памяти ярко,

во всех деталях, с глубоким и теплым чувством. Однако дальше определенного

момента воспоминания Джимми не шли. Он живо помнил военное время и службу,

потом конец войны и свои мысли о будущем. Полюбив море, он всерьез

подумывал, не остаться ли во флоте. С другой стороны, как раз тогда приняли

закон о демобилизованных, и с причитающимися по нему деньгами разумнее,

возможно, было идти в колледж. Его старший брат уже учился на бухгалтера и

был обручен с "настоящей красоткой" из Орегона.

Вспоминая и заново проживая молодость, Джимми воодушевлялся. Казалось,

он говорил не о прошлом, а о настоящем, и меня поразил скачок в глагольных

временах, когда от рассказов о школе он перешел к историям о морской службе.

С прошедшего времени он перескочил на настоящее -- причем, как мне

показалось, не на формальное или художественное время воспоминаний, а на

реальное настоящее время текущих переживаний.

Внезапно меня охватило невероятное подозрение.

-- Какой сейчас год, мистер Г.? -- спросил я, скрывая замешательство за

небрежным тоном.

-- Ясное дело, сорок пятый. А что? -- ответил он и продолжил: -- Мы

победили в войне, Рузвельт умер, Трумэн в президентах. Славные времена на

подходе.


-- А вам, Джимми, -- сколько, стало быть, вам лет?

Он поколебался секунду, словно подсчитывая.

-- Вроде девятнадцать. В будущем году будет двадцать.

Я поглядел на сидевшего передо мной седого мужчину, и у меня возникло

искушение, которого я до сих пор не могу себе простить. Сделанное мной было

бы верхом жестокости, будь у Джимми хоть малейший шанс это запомнить.

-- Вот, -- я протянул ему зеркало. -- Взгляните и скажите, что вы

видите. Кто на вас оттуда смотрит, девятнадцатилетний юноша?

Он вдруг посерел и изо всех сил вцепился в подлокотники кресла.

-- Господи, что происходит? Что со мной? -- в панике суетился он. --

Это сон, кошмар? Я сошел с ума? Это шутка?

-- Джимми, Джимми, успокойтесь, -- пытался я поправить дело. -- Вышла

ошибка. Не волнуйтесь. Идите сюда! -- Я подвел его к окну. -- Смотрите,

какой прекрасный день. Вон ребята играют в бейсбол.

Краска снова заиграла у него на лице, он улыбнулся, и я тихо вышел из

комнаты, унося с собой зловещее зеркало.

Пару минут спустя я вернулся. Джимми все еще стоял у окна, с

удовольствием разглядывая играющих. Он встретил меня радостной улыбкой.

-- Привет, док! -- сказал он. -- Отличное утро. Хотите поговорить со

мной? Куда садиться? -- На его открытом, искреннем лице не было и тени

узнавания.

-- А мы с вами нигде не встречались? -- спросил я как бы мимоходом.

-- Да вроде нет. Экая бородища! Док, уж вас-то я бы не забыл!

-- А почему, собственно, вы меня доком называете?

-- Так вы же доктор, разве нет?

-- Но вы меня никогда раньше не видели -- откуда же вы знаете, кто я?

-- А вы говорите как доктор. Ну и чувствуется.

-- Что ж, угадали. Я доктор. Работаю тут невропатологом.

-- Невропатологом? А что, у меня с нервами не в порядке? И вы сказали

"тут" -- где тут? Что это за место?

-- Да я и сам как раз хотел спросить: как вам кажется, где вы?

-- Здесь койки, и больные повсюду. С виду больница.

Но, черт возьми, что ж я делаю в больнице с этими старикашками?

Самочувствие у меня хорошее -- здоров как бык. Может, я работаю здесь... Но

кем? Не-ет, вы головой качаете, по глазам вижу -- не то... А если нет,

значит, меня сюда положили... Так я пациент? Болен, но об этом не знаю? А,

док? С ума сойти! Что-то мне не по себе... Может, это все розыгрыш? -- И вы

не знаете, в чем дело? Серьезно? Но ведь это же вы рассказали мне о детстве,

о том, как росли в Коннектикуте, служили на подлодке радистом? И что ваш

брат помолвлен с девушкой из Орегона?

-- Все верно. Только ничего я вам не рассказывал, мы в жизни никогда не

встречались. Вы, должно быть, все про меня в истории болезни прочли.

-- Ладно, -- сказал я. -- Есть такой анекдот: человек приходит к врачу

и жалуется на провалы в памяти. Врач задает ему несколько вопросов, а потом

говорит: "Ну а теперь расскажите о провалах". А тот в ответ: "О каких

провалах?"

-- Вот, значит, где собака зарыта, -- засмеялся Джимми. -- Я что-то

такое подозревал. Иногда и в самом деле, случается, забуду -- если было

недавно. Но все прошлое помню ясно.

-- Позвольте, мы вас обследуем, проведем несколько тестов.

-- Бога ради, -- ответил он добродушно. -- Делайте все, что нужно.

Тесты на проверку умственного развития выявили отличные способности.

Джимми оказался сообразительным, наблюдательным, логично рассуждающим

человеком. Ему не составляло труда решать сложные задачи и головоломки, но

только если удавалось справиться быстро. Когда же требовалось более

продолжительное время, он забывал, что делает. В крестики-нолики и в шашки

Джимми играл стремительно и ловко: хитро атакуя, он легко меня обыгрывал. А

вот в шахматах он завис -- партия разворачивалась слишком медленно.

Занявшись непосредственно его памятью, я обнаружил поразительный и редкий

случай систематической утраты воспоминаний о недавних событиях. В течение

нескольких секунд он забывал все услышанное и увиденное. Как-то раз я

положил на стол свои часы, галстук и очки и попросил его запомнить эти

предметы. Потом закрыл их и, поболтав с ним около минуты, спросил, что я

спрятал. Он ничего не вспомнил -- даже моей просьбы. Я повторил тест, на

этот раз попросив его записать названия предметов. Джимми опять все забыл, а

когда я показал ему листок с записью, с изумлением сказал, что не помнит,

чтобы хоть что-то записывал. При этом он признал свой почерк и тут же

почувствовал слабое эхо того момента, когда делал запись.

Время от времени у него сохранялись смутные воспоминания, неясный

отзвук событий, чувство чего-то знакомого. Через пять минут после партии в



Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   18


©kzref.org 2017
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет