Оливер Сакс



жүктеу 3.54 Mb.
бет5/18
Дата20.04.2019
өлшемі3.54 Mb.
түріКнига
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   18

плохо -- но и не так уж хорошо. Кажется, я вообще никак себя не чувствую.

-- Тоска? -- продолжал я спрашивать.

-- Да не особо...

-- Веселье, радость?

-- Тоже не особо.

Я колебался, опасаясь зайти слишком далеко и наткнуться на скрытое,

невыносимое отчаяние.

-- Радуетесь не особо, -- повторил я нерешительно.

-- А хоть какие-нибудь чувства испытываете?

-- Да вроде никаких.

-- Но ощущение жизни, по крайней мере, имеется?

-- Ощущение жизни? Тоже не очень. Я давно уже не чувствую, что живу.

На его лице отразилось бесконечное уныние и покорность судьбе.

Как-то я заметил, что Джимми с удовольствием играет в настольные игры и

головоломки. Они удерживали его внимание и, пусть ненадолго, давали ему

ощущение соревнования и связи с другими людьми. Он явно нуждался в этом:

никогда не жалуясь на одиночество, он выглядел ужасно одиноким, ни разу не

посетовав на тоску, казалось, всегда тосковал. Помня об этом, я

порекомендовал записать его в наши программы активного отдыха. Результат

оказался несколько лучше, чем с дневником. Джимми на какое-то время увлекся

играми, но скоро остыл: решив все головоломки и не обнаружив достойных

соперников для настольных игр, он снова угас. Беспокойство и

раздражительность взяли свое, и он опять бесцельно слонялся по коридорам,

испытывая теперь еще и чувство унижения: игры и головоломки годились для

детей, этими глупыми уловками его не проведешь. Видно было, что ему

чрезвычайно хотелось хоть что-то делать: он стремился к действию, к бытию, к

чувству -- и не мог дотянуться. Он нуждался в смысле и цели -- в том, что

Фрейд называет Трудом и Любовью.

А не поручить ли ему какое-нибудь несложное дело? -- думали мы. Ведь,

по словам брата, Джимми "совсем расклеился", когда в 1965 году перестал

работать. У него были два ярко выраженных таланта -- он знал азбуку Морзе и

мог печатать вслепую. Мы, конечно, могли придумать, зачем нам нужен радист,

но гораздо легче было занять Джимми в качестве машинистки. Требовалось

только восстановить его навыки, и он мог взяться за дело.

Это оказалось нетрудно, и вскоре Джимми уже вовсю стучал на машинке --

печатать медленно он вообще не мог.

Наконец-то он делал что-то реальное, нашел применение своим

способностям! И все же он всего лишь бил по клавишам -- в этом не было ни

характера, ни глубины. Вдобавок он печатал совершенно механически, не

понимая содержания и не удерживая мысли; короткие предложения бежали из-под

его пальцев стремительной бессмысленной чередой.

Самый вид его непроизвольно наводил на мысли о духовной инвалидности, о

безвозвратно погибшей душе. Возможно ли, чтобы болезнь полностью

"обездушила" человека?

-- Как вы считаете, есть у Джимми душа? -- спросил я однажды наших

сестер-монахинь.

Они рассердились на мой вопрос, но поняли, почему я его задаю.

-- Понаблюдайте за ним в нашей церкви, -- сказали они мне, -- и тогда

уж судите.

Я последовал их совету, и увиденное глубоко взволновало меня. Я

разглядел в Джимми глубину и внимание, к которым до сих пор считал его

неспособным. На моих глазах он опустился на колени, принял святые дары, и у

меня не возникло ни малейшего сомнения в полноте и подлинности причастия, в

совершенном согласии его духа с духом мессы. Он причащался тихо и истово, в

благодатном спокойствии и глубокой сосредоточенности, полностью поглощенный

и захваченный чувством. В тот момент не было и не могло быть никакого

беспамятства, никакого синдрома Корсакова, -- Джимми вышел из-под власти

испорченного физиологического механизма, избавился от бессмысленных сигналов

и полустертых следов памяти и всем своим существом отдался действию, в

котором чувство и смысл сливались в цельном, органическом и неразрывном

единстве.

Я видел, что Джимми нашел себя и установил связь с реальностью в

полноте духовного внимания и акта веры. Наши сестры не ошибались -- здесь он

обретал душу.

Прав был и Лурия, чьи слова вспомнились мне в тот момент: "Человек

состоит не только из памяти. У него есть чувства, воля, восприимчивость,

мораль... И именно здесь <...> можно найти способ достучаться до него

и помочь".

Память, интеллект и сознание сами по себе не могли восстановить

личность Джимми, и дело решали нравственная заинтересованность и действие.

Нужно заметить, что понятие "нравственного" не вполне точно отражает

существо дела. Не меньшую роль играли тут эстетическое и драматическое.

Наблюдая за Джимми в церкви, я осознал, что существуют особые области, где

просыпается человеческая душа и где в благодатном покое она соединяется с

миром. Те же глубины внимания и сосредоточенности обнаружил я и позже,

наблюдая, как Джимми слушает музыку и воспринимает театр. Он без труда

следовал за музыкальной темой или сюжетом простой драмы, и это не так уж

удивительно, поскольку каждый художественный момент произведения неразрывно

связан по смыслу и структуре со всеми остальными.

Расскажу еще, что Джимми любил садовничать и взял на себя некоторые

работы в нашем саду. Сначала он всякий раз приветствовал сад как незнакомца,

но потом так привык к нему, что ни разу не заблудился и знал его лучше, чем

внутреннее устройство Приюта. Мне кажется, его вел по нашему саду образ

давних любимых садов родного Коннектикута.

Безвозвратно потерянный в пространственном -- "экстенциональном" --

времени, Джимми свободно ориентировался в "интенциональном" времени, о

котором писал Бергсон*. Неуловимые, ускользающие формальные структуры

длительности он гораздо надежнее запоминал и контролировал, когда они

воплощались в художественном действии и воле. Расчет, головоломка или

настольная игра давали пищу его интеллекту и в этом качестве могли удержать

его внимание на короткое время, но, покончив с ними, он опять распадался на

части, проваливался в бездну амнезии. В созерцании же природы или

произведения искусства, в восприятии музыки, в молитве, в литургии духовные

и эмоциональные переживания полностью поглощали его внимание, и это

состояние исчезало не сразу, оставляя после себя столь редкие для него

умиротворение и задумчивость.

* Анри Бергсон (1859--1941) -- французский философ, среди прочего,

исследовавший субъективное переживание времени.

Я знаю Джимми уже девять лет, и с точки зрения нейропсихологии он

совершенно не изменился. До сих пор он страдает от тяжелейшего синдрома

Корсакова, не может удержать в памяти изолированные эпизоды больше чем на

несколько секунд, и жизнь его полностью стерта амнезией вплоть до 1945 года.

Но в духовном отношении он порой полностью преображается, и перед нами

предстает не раздраженный, нетерпеливый и тоскующий пациент, а воистину

человек Кьеркегора, глубоко чувствующий красоту и высшую природу мира и

способный воспринимать его эмоционально, эстетически, нравственно и

религиозно.

Впервые встретившись с Джимми, я заподозрил, что болезнь свела его к

состоянию юмовской пены, бессмысленной зыби на поверхности жизни. Мне

казалось, что у него нет шансов превозмочь бессвязность и хаос этой

экзистенциальной катастрофы. Эмпирическая наука вообще считает, что такое

преодоление невозможно, но эмпиризм совершенно не учитывает наличия души, не

видит, из чего и как возникает внутреннее бытие личности. Случай Джимми

может преподать нам не только клинический, но и философский урок: вопреки

синдрому Корсакова и слабоумию, вопреки любым другим подобным катастрофам,

как бы глубок и безнадежен ни был органический ущерб, искусство, причастие,

дух могут возродить личность.
Постскриптум

Сейчас мне известно, что ретроградная амнезия относительно широко

распространена и в той или иной мере почти всегда присутствует в случаях

болезни Корсакова. Катастрофическое и необратимое поражение памяти в

результате разрушения алкоголем мамиллярных тел -- классический корсаковский

синдром -- даже среди беспробудно пьющих людей встречается редко. Этот

синдром можно наблюдать и при других органических заболеваниях, примером

чего могут служить пациенты Лурии с опухолями головного мозга. Совсем

недавно был детально описан любопытный случай острого (но, к счастью, быстро

проходящего) синдрома Корсакова, получивший название кратковременной

глобальной амнезии (КГА). Такая амнезия наблюдается иногда при мигренях,

черепно-мозговых травмах и нарушениях кровоснабжения мозга. На несколько

минут или часов у пациента может наступить исключительно глубокая потеря

памяти, на фоне которой он не теряет способности управлять автомобилем и

даже чисто механически выполнять свои профессиональные обязанности, к

примеру, врача или редактора, однако за всеми действиями человека в этом

состоянии стоит амнезия. Любая фраза сразу по произнесении забывается, все

увиденное через несколько минут изглаживается из памяти. Долговременные же

воспоминания, привычки и рефлексы могут при этом полностью сохраняться.

(Профессор Джон Ходжес из Оксфорда в 1986 году сделал несколько

поразительных видеозаписей пациентов в состоянии КГА).

В подобных случаях иногда наступает и глубокая ретроградная амнезия.

Один из моих коллег, Леон Протас, рассказал мне о недавнем случае, когда его

пациент, умный и образованный человек, в течение нескольких часов не мог

вспомнить ни свою жену и детей, ни даже того факта, что они у него вообще

были. Он разом потерял тридцать лет жизни (к счастью, через несколько часов

память восстановилась). После подобных приступов память возвращается быстро

и полностью, но все же такие микроинсульты, пожалуй, ужаснее всего, ибо

могут мгновенно истребить несколько десятилетий богатой, насыщенной, в

подробностях доступной сознанию жизни. Испуганы и поражены при этом обычно

только окружающие, поскольку сам пациент в блаженном неведении продолжает

спокойно заниматься своими делами и лишь позже узнает о том, что потерял не

просто день (что нередко случается в результате провалов памяти под

воздействием алкоголя), а полжизни. Сама возможность бесследно утратить

большую часть прошлого заключает в себе особый, зловещий ужас.

В зрелом возрасте высшие формы сознания могут быть преждевременно и

внезапно уничтожены инсультом, старческим слабоумием, мозговой травмой и т.

п, но даже в этих случаях память прожитых лет обычно остается. Чаще всего

она переживается как утешение: "До травмы или инсульта я все-таки пожил; я

испил чашу жизни до дна", -- говорит себе пострадавший. Но именно это

радостное или мучительное воспоминание о самом факте прожитой жизни и

уничтожает ретроградная амнезия.

"Стирающая жизнь окончательная амнезия", о которой пишет Бунюэль, может

быть результатом неизлечимого слабоумия, но, по моему опыту, она никогда не

наступает внезапно под действием инсульта. Существует, однако, еще один тип

внезапной амнезии, отличие которого состоит в том, что забывание не

глобально, а связано с определенным видом ощущений. Так, у одного из моих

пациентов острый тромбоз нарушил кровоснабжение задней части мозга, что

привело к мгновенному отмиранию тех его отделов, которые отвечают за

обработку зрительной информации. В результате пациент ослеп, но не знал об

этом. Он ничего не видел -- и при этом ни на что не жаловался. Его

центральная нервная система, точнее, кора его головного мозга ослепла, но,

как показали расспросы и обследование, он одновременно утратил всякую

способность к формированию зрительных образов и зрительную память. При этом

у него не возникло никакого ощущения потери. Он лишился самой идеи зрения и

не просто не мог описать никаких визуальных впечатлений, но совершенно не

понимал меня, когда я употреблял слова "видеть" и "свет". По сути дела, он

превратился в невизуальное существо. Инсульт мгновенно и необратимо ограбил

его, уничтожив всю его зрительную, зрячую жизнь. Такую амнезию амнезии,

такое невидение слепоты можно назвать тотальным синдромом Корсакова,

ограниченным областью визуального.

Не менее тотальная, но еще более ограниченная амнезия описана в

предыдущей главе -- в истории человека, который принял жену за шляпу. В

случае профессора П. мы имеем дело с абсолютной прозопагнозией -- агнозией

на лица. П. не видел, не мог вообразить и не помнил лиц. Он утратил идею

лица -- в том же смысле, в каком вышеописанный пациент с тромбозом утратил

идеи зрения и света. Подобные синдромы были описаны Г. Антоном в девяностых

годах XIX века.

Удалось ли нам к настоящему времени осмыслить значение синдромов

Корсакова и Антона, понимаем ли мы их последствия для внутреннего мира и

личности? Едва ли.

...Мы часто думали о том, как реагировал бы Джимми, очутись он в родных

местах -- во времени до амнезии. Проверить это было невозможно, ибо тихий

городок в Коннектикуте, о котором он мне рассказал, превратился с тех пор в

большой беспокойный город. Однако позже мне все же удалось стать свидетелем

того, что происходит в подобных обстоятельствах.

Рассказ пойдет еще об одном пациенте, Стивене Р., тяжело заболевшем в

1980 году. Его ретроградная амнезия распространилась примерно на два года

назад. Стивен страдал также от тяжелых судорожных припадков, спазмов и

других расстройств, что требовало стационарного лечения. Его редкие поездки

домой на выходные обнаруживали всю мучительность его ситуации. Находясь в

больнице, он никого и ничего не узнавал и пребывал в почти непрерывном

возбуждении, вызванном сильнейшей дезориентацией. Но когда жена забирала его

домой и он оказывался в своего рода "старой фотографии", в жизни до амнезии,

забытье отступало. Стивен все узнавал, стучал по барометру, устанавливал на

нужную температуру термостат, садился в любимое кресло, и жизнь возвращалась

в привычное русло. О соседях, о магазинчиках, о местном пабе и кинотеатре он

рассуждал так, словно все еще была середина семидесятых. Если в доме хоть

что-то менялось, он удивлялся и нервничал. ("Ты сегодня перевесила шторы! --

сурово заявил он однажды жене. -- С чего это вдруг? Еще утром были зеленые!"

Между тем шторы эти висели уже несколько лет). Он узнавал почти все соседние

дома и магазины, поскольку за эти годы они мало изменились, но мнимая

метаморфоза кинотеатра поставила его в тупик ("Как они за ночь смогли снести

его и построить супермаркет?"). Он узнавал друзей и соседей, но ему

казалось, что они неестественно постарели. ("Тот-то и тот-то совсем плох!

Виден возраст. Никогда раньше не замечал. Что-то сегодня кажется, будто всех

годы согнули"). Но самый пронзительный и страшный момент наступал, когда

жена везла его обратно в больницу. С точки зрения Стивена происходило нечто

чудовищное и необъяснимое -- его отвозили в чужое, полное незнакомых людей

место и там оставляли. "Что происходит? Что ты делаешь?! -- испуганно кричал

он жене. -- Куда ты меня привезла?! Что за бред!" Наблюдать это было

невыносимо; ему, скорее всего, казалось, что он сходит с ума или гибнет в

ночном кошмаре. К счастью, через несколько минут приходило милосердное

забвение, и ужасный эпизод изглаживался из его памяти.

Подобные, вмерзшие в прошлое, пациенты оттаивают и чувствуют себя

естественно только в привычных обстоятельствах, память о которых не

уничтожена амнезией. Время для них остановилось. Я все еще слышу, как,

возвращаясь в больницу, в ужасе и смятении кричит Стивен, призывая

несуществующее прошлое. Но что тут поделаешь? Нельзя ведь создать для него

вымышленный мир, законсервировать реальность.

Я никогда не сталкивался с более страдающим и загнанным в тупик

человеческим существом. С ним можно сравнить разве что Розу Р. из

"Пробуждений" (см. также главу 16 настоящей книги). Джимми, "заблудившийся

мореход", обрел хотя бы подобие покоя; Вильям, еще один пациент с

корсаковским синдромом (глава 12), непрерывно конфабулирует*, измышляя

ускользающую от него реальность; Стивена же снова и снова перемалывает

мясорубка времени, и он никогда не придет в себя.

* Конфабуляции (от лат. confabulo -- болтать) -- ложные воспоминания,

наблюдающиеся при нарушениях памяти. Содержанием конфабуляций могут быть

возможные или действительно имевшие место события, которые в виде образных

воспоминаний переносятся в более близкое время или вплетаются в настоящее,

как бы восполняя пробел в памяти больных.


Бестелесная Кристи

Самые важные стороны вещей скрыты от нас в силу их простоты и

обыденности. (Человек часто не замечает чего-нибудь только оттого, что оно

находится прямо перед ним). Истинные основы познания никогда не бросаются

нам в глаза.

Витгенштейн


Высказанные здесь Витгенштейном мысли об эпистемологии применимы и в

области физиологии и психологии. Особенно справедливы они в отношении того,

что Шеррингтон* как-то назвал нашим "скрытым шестым чувством", имея в виду

тот непрерывный, неосознаваемый поток ощущений от движущихся частей тела

(мускулов, сухожилий, суставов), благодаря которому их позиция, тонус и

движение контролируются и управляются незаметно для нас, автоматически и

бессознательно.

* Чарльз Скотт Шеррингтон (1857--1952) -- английский физиолог, автор

фундаментальных открытий в области нейрофизиологии, лауреат Нобелевской

премии. (См. библиографию: Шеррингтон, 1906, 1940).

Остальные пять чувств просты и очевидны, но это шестое долгое время

оставалось неизвестным. Открывший его в 1890 году Шеррингтон назвал это

дополнительное чувство "проприоцепцией"* -- отчасти чтобы отличить от

"экстероцепции" и "интероцепции", отчасти чтобы обозначить его

исключительную важность для нашего восприятия самих себя, ибо лишь при

помощи проприоцепции мы способны ощущать свое тело как собственное, нам

принадлежащее**.

* В русской традиции проприоцепцию иногда называют суставно-мышечным

чувством или чувством положения и движения (кинестетическим чувством).

** Латинский корень proprio означает "свой, собственный" и в романских

языках указывает на собственность, принадлежность человеку.

Что может быть важнее базового владения и управления собой, своим

физическим "Я"? И тем не менее это управление осуществляется настолько

привычно и автоматически, что мы никогда о нем не задумываемся.

Джонатан Миллер*** снял замечательную серию телепрограмм "Тело под

вопросом". В этом названии заключена любопытная ирония: обычно мы не

вопрошаем своего тела -- оно всегда, без вопросов, при нас. Для Витгенштейна

такая данность составляет первооснову любого знания и уверенности. Свою

последнюю книгу "О достоверности" он начинает такими словами: "Если ты

действительно знаешь, что вот это твоя рука, отсюда следует и все

остальное". Далее, на той же странице и по тому же поводу, он добавляет:

"Спросим, однако, можно ли тут осмысленно усомниться..." И затем, еще

несколько фраз спустя, заключает: "Могу ли я сомневаться в этом? Оснований

для сомнения нет!"

*** Джонатан Миллер (р. 1934) -- английский режиссер, врач по

образованию, автор популярных медицинских телепередач.

Kнигу Витгенштейна с тем же успехом можно было бы назвать "О сомнении",

ибо она посвящена сомнению не меньше, чем уверенности. Витгенштейна особенно

интересует проблема (с которой он, скорее всего, столкнулся, работая в

военном госпитале): существуют ли такие ситуации и состояния, когда человек

может утратить ощущение достоверности тела? Возможны ли случаи, когда тело

дает нам основания усомниться в нем, когда его можно полностью лишиться в

тотальном сомнении? Призрак этих вопросов неотступно преследует Витгенштейна

в его последней книге.

Кристина была крепкой, уверенной в себе женщиной двадцати семи лет,

здоровой физически и душевно. Программист по профессии и мать двоих

маленьких детей, она работала дома, а в свободное время занималась хоккеем и

верховой ездой. Имелись у нее и художественные пристрастия -- балет и поэты

Озерной школы* (подозреваю, что Витгенштейн ее волновал мало). Кристина жила

деятельной, насыщенной жизнью и почти никогда не болела, но однажды, после

приступа боли в животе, она с удивлением узнала, что у нее камни в желчном

пузыре; врачи порекомендовали его удалить.

* "Озерная школа" -- содружество английских поэтов-романтиков конца

XVIII -- начала XIX века У. Вордсворта, С. Т. Кольриджа и Р. Саути.

За три дня до операции Кристина легла в больницу, где в целях

профилактики против инфекции ей назначили антибиотики. Это было частью

установленного порядка, обычной мерой предосторожности, поскольку никаких

осложнений не предвиделось. Будучи человеком спокойным и рассудительным, она

понимала это и совершенно не волновалась.

За день до операции Кристина, обычно далекая от всякой мистики и

предчувствий, увидела пугающий и странно-отчетливый сон. Ей снилось, что

земля уходит у нее из-под ног; она дико раскачивалась, беспорядочно

размахивала руками и все роняла; во сне у нее почти полностью пропало

ощущение конечностей, и они перестали ее слушаться.

Сон Кристину напугал.

-- В жизни ничего такого не видела, -- жаловалась она. -- Никак не

выкину из головы.

Она так нервничала, что мы решили спросить совета у психиатра.

-- Предоперационные страхи, -- успокоил он нас. -- Совершенно

нормально, случается сплошь и рядом. Но вечером того же дня сон сбылся! У

Кристины стали подкашиваться ноги, она неловко размахивала руками и роняла

вещи.


Мы снова пригласили психиатра. Было заметно, что этот повторный вызов

раздражил его и -- на секунду -- смутил и озадачил. -- Истерические

симптомы, вызванные страхом операции, -- отчеканил он наконец. -- Типичная

конверсия*, я сталкиваюсь с этим постоянно.

* Конверсия -- характерный для истерии процесс преобразования

психологической проблемы в физический симптом, символически выражающий

проблему; описан Фрейдом.

В день операции Кристине стало еще хуже. Она могла стоять только глядя

прямо на ноги и ничего не могла удержать в руках. Если она отвлекалась, руки

ее начинали блуждать. Потянувшись за чем-нибудь или поднося еду ко рту, она

сильно промахивалась, что наводило на мысль об отказе какой-то важной

системы управления движениями, отвечающей за базовую координацию.

Она даже сидела с трудом -- все ее тело "подламывалось". Лицо Кристины

одрябло и утратило всякое выражение; нижняя челюсть отвисла; исчезла даже

артикуляция речи.

-- Что-то со мной не то, -- с трудом выговорила она бесцветным, мертвым

голосом. -- Совсем не чувствую тела. Ощущение жуткое -- полная

бестелесность.

Это загадочное заявление смахивало на бред. Что за бестелеcность?! Но,

с другой стороны, ее физическое состояние было не менее загадочным! Полная




Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   18


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет