Особенности китайского национального менталитета



жүктеу 187.24 Kb.
Дата06.05.2019
өлшемі187.24 Kb.

КИТАЙЦЫ И ПРИРОДА:

О НЕКОТОРЫХ ОСОБЕННОСТЯХ КИТАЙСКОЙ

МЕНТАЛЬНОСТИ

Ли Иннань

Ключевые слова: человек и природа, китайская ментальность, созерцательность, эстетизация, утилитаризм.
Аннотация. В статье делается попытка разобраться в некоторых типических эмоциях, моделях поведения и особенностях мироощущения китайцев в сфере отношений «человек – природа». Анализируется влияние природы на формирование определенных черт китайской культуры и способы включения природы в культурный мир китайцев. Выделяются три ипостаси природы в китайском сознании: природа как объект созерцания, природа как объект эстетизации и природа как объект утилизации (извлечения прагматической пользы).
Интенсифицирующиеся контакты между русскими и китайцами приводят к пониманию того, что существуют значительные ментальные отличия между этими двумя этносами, определяющие их поведение, эмоциональные реакции, способ мышления и пр. и нередко ставящие барьеры на пути полноценного общения. К сожалению, на настоящий момент это понимание нередко остается на уровне непосредственных впечатлений и ощущений, требуя более углубленного аналитического подхода.

В данной статье ментальность понимается как уровень индивидуального и общественного сознания, который «формируется в процессе истории у конкретной общности людей, организуя типические жизненные установки, мироощущение и миропонимание, формируя модели поведения, порождая типические эмоции и чувствования»(формулировка академика В. Мухиной)1. Делается попытка разобраться в некоторых типических эмоциях, моделях поведения и особенностях мироощущения китайцев в сфере отношений «человек – природа».

Эти отношения развивались в двустороннем направлении: влияние природы на формирование специфических черт культуры и включение природы в культурный мир человека. Прежде всего, следует указать на воздействие природы на китайскую культуру и ментальность.

Китайцы – этническая общность, имеющая за собой более 5000 лет одной только письменной истории – в процессе формирования национальной ментальности испытали влияние целого ряда факторов. Прежде всего, это природно-географические условия, значение которых в применении к русскому национальному характеру и русской культуре отмечали еще С.М. Соловьев и В.О. Ключевский. Но если для русского этноса, как подчеркивал С.М. Соловьев, важное значение имел равнинный ландшафт, однообразие природных форм, ведущее к однообразности занятий, что, в свою очередь, «производит однообразие в обычаях, нравах, верованиях...»1, то в китайском ландшафте, как известно, преобладает гористость: горные хребты, ущелья, плато, цепи холмов, сменяющиеся долинами, и т.п. Равнины составляют всего 12% от общей территории страны. Не только горные пейзажи Севера и Юга страны, но даже вид и строение гор в пределах одной провинции чрезвычайно разнятся между собой. Конечно, не следует забывать и о том, что гористость создавала естественные преграды для человеческих контактов. Еще Лао-цзы писал о том, что жители соседних поселений (стран) могут слышать лай собак и крик петухов у соседей, но «люди до самой старости и смерти не будут знаться друг с другом»2. Отсутствие возможности широкого общения, замкнутость жизни в пределах узкой группы, определямые географическими условиями, наряду с природно-ландшафтным разнообразием, несомненно, стали причиной дифференциации, как в сфере языка (развитие большого числа диалектов), так и культуры (разнообразие локальных культов и верований, местных традиций и привычек, даже вкусовых пристрастий, создающих специфику той или иной местной кухни).

Недаром Лев Гумилев считал китайскую нацию не просто этносом, а субэтносом, выделяя в нем северо-китайский и южно-китайский этнос.3 Хотя в наши дни, благодаря развитию коммуникаций, разница в культуре и быте Севера и Юга страны постепенно сглаживается, но, тем не менее, для самих китайцев остается актуальным деление на «северян» и «южан», различающихся не только в языковом (диалектальном), но и в ментальном плане. У тех и других существуют определенные стереотипы, формирующие образ «другого». Так, если говорить о нелестных характеристиках, северяне считают южан «хитрыми», «ушлыми», а южане северян – «простоватыми недотепами» и т.п.

В рамках небольшой статьи не будем останавливаться на проблеме внутриэтнических различий, коснемся лишь некоторых черт, характерных для всей китайской этнической общности, обязанных своим возникновением природным условиям.

Социологические опросы показывают, что китайцы, по мнению русских, отличаются, прежде всего, такой чертой, как трудолюбие.4 Известно, что вопросом трудолюбия занимался В.О. Ключевский, который указал на следственно-причинную связь между трудовым ритмом у русского крестьянина и природно-климатическими факторами.5 Такой же анализ можно провести и в отношении китайского крестьянина, которому, опять же в силу природно-климатических факторов – но совершенно иных – приходилось трудиться круглый год практически без отдыха. Ведь даже на севере страны в конце февраля – начале марта начинается подготовка к весеннему севу, а последние полевые работы завершаются только в ноябре. На юге же, где собирают до 3 урожаев в год, передышка для крестьянина вообще сводилась к минимуму – не более 3-4 недель, приходящихся на традиционный Новый год по аграрному календарю. Следует также учесть, что многотысячелетняя аграрная цивилизация истощила почву настолько, что без упорного труда (исскуственного полива, внесения органических удобрений, борьбы с сорняками и пр.) китайский крестьянин оказался бы перед лицом голодной смерти. И если климатические условия и наличие летом длинного светового дня воспитали у русских привычку к работе в стиле «аврала», то необходимость трудиться на протяжении многих месяцев при мало изменяющемся световом дне потребовала от китайцев умения соразмерять и равномерно расходовать силы. Так что трудолюбием, привычкой к напряженному, но размеренному трудовому ритму китайцы тоже обязаны своему климату и природным условиям.

Приверженность к природным ритмам и размеренности труда и отдыха определила и режим питания. Трехразовый прием пищи в Китае совершается в строго определенные часы: завтрак от 7 до 8 утра, обед в 12 пополудни, ужин – в 6 вечера. Эти временные рубежи делят день китайца на четко установленные отрезки. Договариваясь, например, о времени встречи, человек выясняет: «До или после обеда?» И ни у кого не возникает потребности уточнить, когда именно начинается или заканчивается обед. Если человека приглашают в гости или на какое-либо мероприятие к 8:30 - 9 часам утра (в Китае для мероприятий и приема гостей часто используются утренние часы), то обеда (или фуршета) может и не быть (если только мероприятие не затянется), но если назначено время 11:30, то нечего и спрашивать – приглашенного ждет обед. При всей напряженности трафика в больших городах, от 12 до 1 часу дня улицы становятся свободными – весь город обедает.

Судя по «энциклопедии русской жизни» – «Евгению Онегину», патриархальная русская жизнь когда-то также делилась на временные отрезки, связанные с приемом пищи (Люблю я час/ Определять обедом, чаем/ И ужином1). Однако прошедшие столетия настолько изменили прежние традиции, что в наши дни, когда русским и китайцам приходится работать в одном коллективе, серьезные конфликты нередко возникают как раз на почве отношения к питанию, а точнее, ко времени приема пищи. «Сначала закончим работу, а потом уж пообедаем» – такова логика русских, следующих принципу «делу—время. потехе – час». Но в отношениях с китайцами эта логика не действует, особенно когда время приближается к 12 дня. «Сначала пообедаем, а потом продолжим работу», – возражают китайцы, и переубедить их, что работа важнее обеда, невозможно. Ведь еще с древних времен в Китае бытует изречение: «Для народа пища есть Небо» (т.е. самая высшая установка), а современные китайцы говорят: «Голову надо кормить». И здесь вступает в силу не только привычка к определенному расписанию, но и физиология, как на то указывал А.С. Пушкин: Мы время знаем/ В деревне без больших сует: / Желудок верный наш брегет.1 Можно сказать, что у китайцев, начинающих испытывать чувство голода в определенные традицией часы, этот «брегет» функционирует безотказно. Ненакормленный во-время китаец нормально работать не будет и может даже затаить недовольство на тех, кто не берет во внимание важнейшую естественную потребность человека.

Другой вектор взаимоотношений «человек – природа» непосредственно указывает на ментальность, на те образы и смыслы, которые природа получает, проходя через призму этнического сознания. В сложной проблеме отношения китайцев к природе в рамках данной статьи мы собираемся выделить три ипостаси природы в китайском сознании: природа как объект созерцания, природа как объект эстетизации и природа как объект утилизации (извлечения прагматической пользы).



  • Природа как объект созерцания.

На раннем этапе развития китайцы, как и русские, прошли через языческое поклонение и обожествление природы. В китайских религиозных верованиях сохранился культ Земли, Неба (как верховного правителя всего сущего), поклонение горам и водоемам, старым деревьям определенной породы. И в наши дни известны случаи, когда при сооружении скоростной автомагистрали строителям приходилось отклоняться от запланированной трассы, чтобы сохранить древнее дерево, на защиту которого выходила вся деревня, по традиции считающая его своим оберегом. С древних времен наделялись сакральным значением такие горы, как Тайшань, Хуашань, Хэншань и др. (так наз. Уюэ – Пять вершин) В современных условиях шлейф языческого менталитета (пользуясь термином академика В.С. Мухиной)2 утратил сакральную окраску, но по-прежнему часто проявляет себя, например, в том, что сотни тысяч туристов в определенное время года стремятся взойти на вершину горы Тайшань и полюбоваться с нее восходом солнца. Или являет себя в бережном отношении к старым могучим деревьям, которые аккуратно инвентаризируются, снабжаются табличками с указанием на возраст дерева и окружаются оградками.

«Созерцание красот природы есть даже по преимуществу продукт культуры» – указывает Н. Бердяев.3 Китайская культура на основе даосских воззрений (гармония Неба и человека, увэй – недеяния и пр.) издревле выработала созерцательное отношение к природе, навевающее философские мысли. «Излишне утверждать, что природа в китайской поэзии не существует просто для любования ею. Есть и более возвышенная цель – размышления о жизни, которые возникают при взгляде на мир живой и мертвой природы, окружающий нас и неотделимый от нас».4 Этот духовный настрой ярко выражается в классической поэзии, в которой пейзажная лирика занимает одно из самых значительных мест. Возьмем для примера два стихотворения Танской эпохи, по праву считающейся вершиной развития древнекитайской поэзии.



Ли Бо (пер. В. Алексеева) Ван Вэй (пер.А.Гитовича)

СТРУЯЩИЕСЯ ВОДЫ ХИЖИНА В ГОРАХ ЧЖУННАНЬ


(...)

В струящейся воде Когда ко мне приходит вдохновенье,

     Осенняя луна. Один я в горы ухожу всегда.


На южном озере Дела житейские, давно я понял,

       Покой и тишина. Перед природой - прах и суета:


И лотос хочет мне Гуляю долго, прихожу к долине

   Сказать о чем-то грустном, И слышу бормотанье ручейка,



Чтоб грустью и моя Сажусь, смотрю на горы и на небо,

       Душа была полна. Где тихо проплывают облака.

Как видим, в этих стихах Природа выступает как дарительница гармонии и покоя – двух величайших ценностей китайской культуры. Ее антипод – «дела житейские»: служебная лямка, чиновничья карьера – воспринимаются как «прах и суета». И это очень характерно для настроения китайского интеллектуала, испытывавшего усталость от шумного и суетного людского мира, пережившего крах надежд, разочарование в общественных идеалах. Желание вырваться за пределы строго регламентированного конфуцианского мира, укрыться в тиши, всецело отдавшись созерцанию прекрасного на лоне природы, с давних времен породили такое явление, как отшельничество (иньцзюй), но не в религиозном, а в социальном смысле. Интеллектуал-отшельник (иньши), бросив службу, покинув столичный город, искал счастья в сельской жизни – будь то в усадьбе, или в хижине (как часто именуют свое жилье древние поэты), наблюдая за сменой весен и осеней, набуханием почек на ветках ивы, дрожанием капельки росы на листике травы, кружением лепестков, опадающих на землю. Он испытывал глубокое душевное удовлетворение от того, что видит, как «Ручей стремится,/ Огибая скалы,/ Луна восходит/ Среди старых сосен»,1 и радовался естественному течению жизни, как поэт Тао Юаньмин (365-427 гг. н.э.), воспевший деревенскую идиллию в таких строках:
Каждый кличет другого,
чтобы в поле с утра трудиться,
А склоняется солнце,
и они отдыхать уходят...

Там бамбуки и туты
их обильною тенью дарят.
Там гороху и просу
созревать назначены сроки.

Шелкопряды весною
им приносят длинные нити,
С урожаем осенним
государевых нет налогов.1

Созерцательное отношение к природе в китайской культурной традиции постепенно приобрело ритуализованный характер, соединившись с определенными праздниками и временами года. Современные китайцы, как и их предки, отлично знают, какие именно красоты, где и когда следует созерцать, и стремятся следовать древним обычаям. Например, Праздник Луны (иначе Праздник Середины осени) после семейного застолья предполагает совместное созерцание светила, которое в эту ночь бывает особенно ярким и красивым; в конце октября – начале ноября принято ездить в Западные горы под Пекином, чтобы посмотреть на краснеющую листву кленов; ранней весной любуются цветами зимней сливы «мэйхуа» и магнолии, а в конце осени устраивают выставки хризантем, привлекающие множество посетителей.

В условиях развития рыночной экономики, индустрии туризма и увеличения численности населения созерцание природы, когда-то требовавшее сосредоточенности и уединения, в наши дни становится массовым действом, привязанным к определенным туристическим точкам. Так, на весь Китай славятся морские приливы возле города Ханчжоу, пров. Чжэцзян, воспетые еще интеллектуалами древности. В середине августа по лунному календарю, когда приливы в устье реки Цяньтанцзян бывают особенно мощными и впечатляющими, там собираются десятки тысяч туристов со всех концов страны. Современный блоггер Фэй Сян так описывает эту картину: «В тот год сразу после праздника Середины осени, когда я оказался в Ханчжоу по делу, мне удалось посмотреть на это зрелище. В середине дня я приехал в парк «Любование приливом». На высокой набережной, специально построенной в парке, уже сгрудились толпы народа, люди теснились плотными кольцами – прямо яблоку негде упасть». И после подробного описания картины могучего прилива блоггер в заключение делится личными впечатлениями и философскими мыслями, как того требует древняя традиция: «Я счастлив тем, что мне довелось полюбоваться приливом на реке Цяньтанцзян. Когда видишь эту картину своими глазами, то тебя потрясает божественное мастерство Природы, ее волшебное умение творить и созидать. Морской прилив – это ведь просто подъем и спад воды, но насколько он схож с траекторией жизни человека! Ведь наша жизнь не что иное, как подъемы и спады, не так ли?»2

   В этом высказывании звучит не только преклонение перед мощью Природы, но и глубоко внедренное в китайское сознание ощущение естественной связи природных явлений и жизни человека.


  • Природа как объект эстетизации.

Мифопоэтическое отношение к природе свойственно любой культуре. «Едва ли не всегда природа была предметом поэтизации»1, приобщая людей к прекрасному, доставляя эстетическое наслаждение. Однако следует задать вопрос: «Какая именно природа?»

Как можно заметить по приведенным выше поэтическим строкам, внимание китайских поэтов, а также художников, в первую очередь, привлекали горные вершины, ручьи, реки и водоемы. Об этом свидетельствуют тематика и названия многих поэтических и живописных произведений. Так, сокровищами древнего искусства считаются картины художника Фань Куаня (династия Северная Сун) под названием «Путешествующие вдоль горного потока» и «Горы, покрытые снегом». Горы и воды стали первейшим объектом эстетизации до такой степени, что само понятие «пейзаж» в китайском языке передается словосочетанием шаньшуй, т.е. «горы и воды», соответственно пейзажная живопись – шаньшуй хуа, а о поездке в живописные места говорят юшань ваньшуй, буквально «прогулка по горам и развлечение на воде». Горы и воды выступали как синоним Природы, получив особую роль в эстетическом воспитании в соответствии с высказыванием Конфуция: «Знающий наслаждается [красотой] вод, человеколюбивый любуется [красотой] гор».2

В европейской культуре (и в русской тоже) под влиянием идей Ж.-Ж. Руссо и развития романтизма закрепилось благоговейное отношение к девственной природе, вызывающей внутренний трепет своей первозданной мощью и красотой. Это чувство посещает нас, когда мы смотрим, например, на картины Шишкина или Айвазовского. «Лесные дали» И.Шишкина завораживают простором и безбрежностью лесов, уходящих за край окоема. И в том случае сравнение с русским культурным менталитетом делает особенно заметным отчуждение китайца от дикой (нетронутой) природы, вызванное длительным существованием в условиях «окультуренного» мира. Так, лес, являющийся привычной и любимой средой обитания (местом отдыха) для русского человека, для китайца – неведомый и чужой мир. В отличие от русских, китайцы совершенно не разбираются в названиях дикорастущих деревьев, трав, грибов, ягод и т.п. и не проявляют к ним интереса, если только они не имеют лекарственного значения. Зато фармакологическое назначение и способы применения лекарственных трав и прочих органических ингредиентов, зафиксированные в древних книгах, широко известны в народе.

Лесные массивы вызывают чувство настороженности и напряжения, так как люди, прежде всего, видят в лесной чащобе скрытую опасность: неведомые звери, змеи, комары, возможность заплутаться, окарябаться и т.п. Замечено, что китайцы предпочитают гулять по парку, а не по лесу; гуляя же по лесопарку, как правило, ходят по дорожкам, следуя маршрутам с указателями и избегая углубляться в чащу. Мне рассказывали такой случай: один китайский предприниматель по приезде в Москву стал искать себе квартиру. Его привезли в тихий зеленый район, в квартиру на первом этаже, в окна которой заглядывали деревья. Реакция китайца оказалась совершенно неожиданной. Он в ужасе замахал руками и закричал: «Куда это вы меня привезли?! Тут же кругом лес! Людей не видно!»

Привычка жить в гуще людей (а Китай был густонаселенной страной уже во времена Марко Поло) породила в китайской ментальности особые представления и оценочные характеристики. Слово жэнао (весело, оживленно), употребляющееся с одобрительной окраской, подразумевает наличие множества людей в парке, на ярмарке, на городской улице и т.д. Существует также понятие жэньци (буквально: человеческий дух), которое китайская медицина связывает с представлениями о Ян, а бытовые воззрения – с наличием людей, которое само по себе создает положительную ауру, притягивающую удачу, успех, общественное внимание. Отсутствие жэньци, согласно геомантии, является большим недостатком, могущим помешать успеху в бизнесе, благополучию семьи и даже сказаться на здоровье человека. Шумная говорливая толпа, наводняющая общественные места, – обязательный компонент веселья по-китайски, поднимающего тонус и создающего праздничное настроение. (Именно такую картину изображает самый известный живописный свиток времен династии Северная Сун, 960-1127 гг. н.э., «Праздник Цинмин на реке»). И наоборот, малолюдье понижает тонус у китайцев, вызывает тоску, удручение, а полное безлюдье порождает даже страх (исключением являются созерцатели-интеллектуалы, о которых говорилось выше).

Китайская культура антропоцентрична по своему характеру, поэтому природа без человека, без артефактов, созданных человеческими руками, не может считаться полноценной. Кисть древних мастеров на фоне гор, деревьев и водной глади изображает еще фигурки людей, беседки, пагоды, павильоны, мостики, рыбацкие хижины и т.п., составляющие неотъемлемую часть пейзажа. Поэты древности воспевали не просто реку Янцзы, а водную стремнину, открывающуюся с верхнего яруса Пагоды Желтого аиста, любовались красотами пейзажа, поднимаясь на башню, ступая по тропинке, ведущей к храму, или сидя в беседке у пруда. Как видим, прямо или косвенно, но артефакты, как правило, присутствуют.

Древняя китайская поговорка утверждает: «Как бы хороша ни была гора, с беседкой она становится еще лучше». Стремление «украсить» природу, эстетизировать ее с помощью артефактов, наполнить культурными смыслами и символами наблюдается в Китае с древних времен. Ярче всего оно проявляет себя в традициях парковой культуры, значительно отличающихся от европейских. Если в европейском регулярном парке природу навязчиво преобразовывают, втискивают в рамки человеческих представлений о «правильном», подстригая, обрезая, придавая искусственные формы, то в садах Сучжоу, например, создается эстетизированная имитация природного ландшафта – горки, гроты, озера, ручейки, рощицы и водопады. На обнесенной стенами ограниченной территории сада возникает иллюзия большого многообразного пространства, где каждый поворот дорожки открывает новую пейзажную картину, новые возможности для любования. Сучжоуские сады стали эталоном китайского паркового искусства.

Сегодня, когда в Китае ширится увлечение созданием садов, парков и туристических лесопарковых зон, садово-парковое искусство обрело новую жизнь, но китайская ментальность по отношению к этой «вторичной природе» осталась прежней. По-прежнему ведущей мыслью является украшение, «улучшение» природы. Строятся традиционные пагоды, беседки, мостики; возводятся скульптурные группы и монументы, составляющие единое целое с пейзажем. Вдоль скоростных трасс на скалах вырезаются иероглифы «фу» – «счастье» или целые изречения, поэтические строфы и т.д. Искусственное гармонично соединяется с естественным.

Здесь уместно будет подчеркнуть, что, в отличие от европейской традиции, наделяющей естественное (природное) высшей эстетической ценностью, в китайской ментальности нет противопоставления «естественное – искусственное», а есть стремление сблизить эти антиномии, стереть границу между ними. Китайцы, великие имитаторы, с давних времен стремились к созданию артефактов, берущих за образец создания природы. Искусственное, создающее иллюзию естественного, вызывало даже большее восхищение своим рукотворным мастерством, чем безыскусные порождения природы. Великолепные букеты искусственных цветов и целые банзаи из драгоценных камней украшали императорские покои – в то время, как обычай ставить в вазы срезанные букеты живых цветов появился лишь совсем недавно. Императрица Цыси (1835-1908), не осмелившаяся совершить морское путешествие, наслаждалась тем, что садясь лицом к огромному зеркалу на своем каменном (!) корабле в Летнем дворце и глядя на отражение озерной зыби, представляла себе, что несется по волнам.

Великолепным примером соединения природного с рукотворным, насыщенности культурными смыслами является пейзажная местность, расположенная вокруг озера Сиху, г. Ханчжоу. Желание обустроить, «окультурировать» замечательный природный ландшафт проявляло себя из поколения в поколение на протяжении более чем тысячи лет. Деятельные правители (и среди них такие выдающиеся поэты, как Бо Цзюйи и Су Дунпо) и императоры, посещавшие этот край, – все стремились оставить по себе память, будь то в строительстве дамб, посадке деревьев, или в сооружении павильонов, беседок, мостиков, каменных стел и пагод. Или, по меньшей мере, в «дарении» каллиграфических надписей, и поныне украшающих изящные постройки, арки и камни по берегам озера. В соответствии с китайской традицией, еще в период династии Южная Сун (1127-1270) самые живописные виды Сиху были классифицированы, сведены к числу 10 (одно из любимых чисел китайской нумерологии) и обозначены поэтическими наименованиями из 4 иероглифов, указывающих, чем и в какое время года следует любоваться::



苏堤春晓 Весенний рассвет на дамбе Су Дунпо.

曲苑风荷 Лотосы, колеблемые ветром, в саду Цюйюань.

平湖秋月 Осенняя луна над озерной гладью.

断桥残雪 Тающий снег возле мостика Дуаньцяо.

柳浪闻莺 Пение и волги среди ивовых ветвей.

花港观鱼 Золотые рыбки в Цветочной бухте.

雷峰夕照 Грозовый пик в лучах вечерней зари.

双峰插云 Вершины-близнецы, пронзающие облака.

南屏晚钟 Вечерний звон в горах Наньпин.

三潭印月 Отражение луны в трех заводях.

Несколько лет назад мэрия города Ханчжоу подготовила заявку на включение парковой зоны озера Сиху в реестр Всемирного природного наследия ЮНЕСКО, подтвердив тем самым, что для китайцев не существует четкой границы между «природным» и «культурным». Эта заявка была отклонена в силу того, что в данный реестр включаются естественные, «неокультуренные» объекты (классификация, отвечающая европейской традиции), мэрии города пришлось переработать заявку, и в 2011 г. озеро Сиху по достоинству вошло в реестр мирового культурного наследия.




  • Природа как объект утилизации.

Стремление жить в гармонии с природой, не нарушая естественных процесов, не означало отказ от преобразования среды обитания. На протяжении многих тысячелетий китайцы неуклонно и последовательно познавали и осваивали окружающую их среду. При этом утилитарные мотивы нередко выступали на первый план, особенно у низших слоев населения.

Чтобы выжить, преумножающемуся в численности этносу требовались все новые и новые источники питания. Желание насытить желудок и удовлетворить растущий позыв к гурманству толкало на кулинарные эксперименты с самыми разными растениями, животными и птицами. Ввиду отсутствия сакрализованных табу в этой сфере ничто не останавливает и сегодня пытливую китайскую кулинарную мысль, которая признает главным только один посыл – полезность для человека. Садясь за стол с китайцами, надо быть готовым встретиться с самыми экзотическими блюдами. При этом хозяева чаще всего не скажут вам: «Попробуйте, это вкусно», – а подчеркнут: «Это полезно для здоровья», – и сообщат вам массу сведений о том, какие продукты в какое время года и при каком состоянии здоровья особенно полезны согласно воззрениям китайской медицины.

В отличие от христианской культуры, рассматривающей все живое как создание Божие и требующей относиться к животным, как «к братьям нашим меньшим», китайский антропоцентричный менталитет не может допустить приравнивания животных к человеку. «Собака – друг человека» – это расхожее русское выражение вызывает улыбку у китайца, для которого собака – такая же бессловесная животина, призванная подчиняться человеку, как и всякая другая тварь, или даже хуже («собака» нередко поминается в китайских ругательствах, впрочем, и в русских тоже). «И почему собачатину нельзя применять в пищу, а говядину и баранину – можно? Какая разница, если и тех и других животных человек выращивает для себя?» – недоумевает китаец.

В данной ситуации проявляется заметная разница между русскими и китайцами, выделяется прагматичный подход последних в решении жизненных проблем. В современном обществе рыночные механизмы еще больше усилили эту врожденную прагматичность, особенно в тех случаях, когда в авангарде предпринимательства идут люди, далекие от интеллектуальных традиций, для которых природа имеет смысл постольку, поскольку она может принести материальную (денежную) пользу. Китаю приходится платить высокой экологической ценой за такой хищнический, утилитарный подход к природному окружению. Однако постепенное осознание важности сохранения среды обитания, новое прочтение традиционной формулировки, призывающей к «гармонии Неба и человека», позволяют надеяться, что в отношении к Природе возобладают другие начала, выработанные китайской культурой.



1 Мухина В.С. Из прошлого в настоящее и будущее: родовые традиции – праоснова самосознания народов мира.// Развитие личности. 2011. №3. С.156.



1 Соловьев С.М. История России с древних времен: Соч. в 18 т. Кн. 1. Т. 12. М., 1988. С.56.

2 Лао-цзы. Канон Пути и добродетели (Дао Дэ цзин). Гл. 80. Изд. Преподавание и исследование иностранных языков. Пекин, 2009. С. 161.

3 См.: Гумилев Л.Н. Ритмы Евразии. Эпохи и цивилизации. М., 1993.

4 См.: Л.А. Понкратова, А.П. Забияко, Р.А. Кобызов. Русские и китайцы. Этномиграционные процессы на Дальнем Востоке. Благовещенск. 2009. С.142.

5 См.: Ключевский В. О. Курс русской истории. М., 1904. Ч. 1. С. 385—386.

1 Пушкин А.С. Евгений Онегин. 5, 36

1 Пушкин А.С. Евгений Онегин. 5, 36

2 См.: Мухина В.С. Из прошлого в настоящее и будущее: родовые традиции – праоснова самосознания народов мира.// Развитие личности. – 2011. – №3. – С.156.

3 Бердяев Н.А. Человек и машина. Цит. по: Культурология: Хрестоматия. М., 2000. С.222.

4 Эйдлин Л.З. Простая жизнь (Поэты Китая и Вьетнама). М., 1986. С.9-15. См.: http://www.philology.ru/literature4/eydlin-86.htm

1 Ван Вэй. Осенью в горах. Пер. А.Гитовича.

1 Тао Юаньмин. Персиковый источник. Пер. Л.Эйдлина.

2 http:// blog.sina.com.cn/ feixiang55622

1 Гуревич П.С. Культурология. Изд. Омега-Л. М., 2012. С.325.

2 Конфуций. Лунь-юй (Суждения и беседы). Пер. Л.С.Переломова.




Каталог: wp-content -> uploads -> 2013
2013 -> Министерство сельского хозяйства Республики Казахстан 010 000, г
2013 -> Бір көзден алу тәсілімен мемлекеттік сатып алу қорытындысы туралы №21 хаттама
2013 -> Бір көзден алу тәсілімен мемлекеттік сатып алу қорытындысы туралы №2 хаттама
2013 -> Бір көзден алу тәсілімен мемлекеттік сатып алу қорытындысы туралы №6 хаттама
2013 -> Министерство сельского хозяйства Республики Казахстан 010 000, г
2013 -> Тақырыптың өзектілігі
2013 -> «Алаш» либералдық-демократиялық қозғалысы идеологиясының маңызд


Достарыңызбен бөлісу:


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет