Первая инквизиция глава первая



жүктеу 6.58 Mb.
бет19/24
Дата07.02.2019
өлшемі6.58 Mb.
түріКнига
1   ...   16   17   18   19   20   21   22   23   24

Последние альбигойцы
Казнь четверых бегинов и заточение Бернара было началом целого ряда подвигов инквизиции над франци­сканцами, державшимися учения Оливы. Сведения о про­цессах альбигойцев становятся редкими, притом в них почти всегда замешаны францисканцы, обвиняемые в лже­апостольстве. Бегины и вальденсы, говоря в целом, начи­ная со второй четверти XIV столетия сменяют альбигой­цев.

Из этого не следует, чтобы катары совершенно исчез­ли; они в такой степени слились с альбигойцами, что было бы слишком смело оставить в стороне инквизиционные преследования, которыми так богат 1319 год и жертвой которых были в одинаковой степени все протестанты, то есть бегины, вальденсы и собственно альбигойцы. Тогда же обрушилось преследование на французских евреев вместе с прокаженными.

Евреев жгли повсюду по двести человек разом благода­ря указам Филиппа V, который получил от такой опера­ции сто пятьдесят тысяч ливров (80). В продолжение периода времени от 3 марта 1308 до октября 1319 года, только в одной Тулузе было шесть больших инквизиторских съез­дов, которые вежливо назывались публичными назидани­ями. Эти оригинальные беседы влекли за собою те же кост­ры. В Кабестане, Лодеве, Люнеле, Безьере, и особенно в Нарбонне, казни совершались непрерывно до 1324 года. Они были вызваны процессом Бернара и оппозицией францис­канцев.

Мы имеем подробные сведения о подвигах Бернарда Гвидона и Иоанна де Бонь, председательствовавших на тулузском съезде 1319 года. Заседания суда происходили в кафедральном соборе. Особенно торжественно было заклю­чительное заседание (81). Инквизиторы разобрали множество дел, старых и новых. Епископы окрестных диоцезов дали Гвидону полномочия судить и карать от их имени. Муници­пальные власти Тулузы, королевские судьи и чиновники поклялись оберегать Римскую Церковь, преследовать ере­тиков, доносить на них и исполнять повеления инквизито­ров. Присутствовавший здесь же архиепископ произнес проклятие против тех, кто будет оказывать препятствия и помехи делу инквизиции. Тогда инквизитор стал читать помилования по старым делам и сентенции по новым, — по-провансальски и по-французски. С двадцати человек была снята епитимья; пятьдесят шесть человек освобождены от заключения с обязательством носить покаянную одежду; двадцать пять за сношения с альбигойцами и вальденсами осуждены были на пилигримство и разновременные зато­чения. Затем было прочитано сознание двадцати семи под­судимых. Они каялись в том, что покровительствовали ере­тикам; за раскаяние они получили разрешение от прокля­тия, но тем не менее осуждены были на тяжелое пожиз­ненное заточение. Это были по большей части бургундские ремесленники. В их числе был один отпавший, перекре­щенный еврей. Вероятно, в глазах инквизиции альбигой-ство было преступнее иудейства, потому что осужденному сохранили жизнь.

Затем следовали сентенции о десяти умерших в про­должение процесса, имущества которых были конфиско­ваны в пользу инквизиции. Трое умерли, исповедуя ересь, и этим избавились от мучительной казни; их кости были вырыты из могил и сожжены. Наконец, был прочтен приговор о нераскаянных и отпавших. Их всего было во­семнадцать человек: из них четырнадцать бежавших и осуж­денных заочно. Один бургундский священник Иоанн Филиберт, уже раз получивший прощение, снова стал последователем вальденсов; его передали в руки светской власти для исполнения над ним казни и предоставили ему милость перед смертью исповедаться и приобщиться, если того он сам пожелает. Другой раскаялся на суде, но потом заявил, что его раскаяние было вынуждено пыт­кою и что он не хочет оправдываться и каяться; ему было дано пятнадцать дней на размышление. Все четверо были сожжены, на прочих кострах сожгли чучела четырнадцати бежавших.

В следующем месяце тот же инквизитор Иоанн де Бонь, по своем возращении в Нарбонну, сжег еще трех еретиков. Замечательно, что эти жертвы послужили поводом к недо- разумению между инквизицией и светской властью. Каждая хотела присвоить себе право исполнить казнь. Спор кончил­ся в пользу короля. Королевский наблюдатель, граф Форец, внушительно заявил, что исполнительная власть исключи­тельно во всех подобных случаях принадлежит ему.

Папство не могло тогда найти человека более ревност­ного для исполнения обязанностей великого инквизитора в Лангедоке, как Бернарда Гвидона. Родом из лемузен-ского рыцарства, он надел рясу доминиканца, чтобы стать инквизитором. Он обладал известностью писателя и сре­ди своих полицейских занятий не переставал посвящать часы досуга историческим трудам. Пятнадцать лет он был великим инквизитором и в продолжение этого времени (1307—22 годы) осудил шестьсот тридцать семь еретиков на различные наказания. Тут были последователи всех тогдашних сект: вместе с евреями — альбигойцы, валь-денсы, бегины.

После казней 1319 года, Бернард Гвидон пробыл неко­торое время в Тулузе, потом предпринял поездку в Памьер. Там ему предстояло много такой работы, которой он привык отдаваться с увлечением. Быстро окончив ее, то есть учинив несколько «публичных заседаний» и «актов веры», Бернард вернулся в Тулузу, успев снова заявить свою ревность к Церкви, и в вознаграждение получил место епи­скопа Лодевы.

В период, следовавший непосредственно за 1320 годом, основные преследования инквизиции сосредоточиваются на бегинах. Мы не будем перечислять подробно все про­цессы, потому что не хотим наводнять книгу каталогом собственных имен. Мы сообщим только те интересные дан­ные, которые могла почерпнуть провансальская и ломбард­ская инквизиция об убеждениях бегинов, лжеапостолов и бедных братьев. Что прежде было известно намеками, те­перь уяснилось вполне.

«Эти люди исходили из того, — говорит неизданный протокол трибунала, — что Христос был беден, а апос­толы не имели ничего». Что вернуть Церковь к истинным ее основам взялся Святой Франциск. Этот подвижник не только после апостолов, но даже после самого Христа и его Матери, служит высшим выражением евангельской высоты; он обновитель последнего, шестого периода Цер­кви, современного бегинам. Наставления Франциска пред­ставляют истинное евангельское учение, поэтому ника­кой папа не может ни в чем изменять его предписаний, то есть обетов нищеты, послушания и целомудрия, дан­ных последователями Франциска. Облегчая их, изменяя, уничтожая, папа поступил бы против Евангельского учения. Францисканец должен сохранять их свято, даже на папском престоле.

Мы знаем, что бегины питали страшную ненависть к учреждениям плотской, то есть Римской Церкви. Они предрекали, что эта вавилонская блудница будет разру­шена, как некогда еврейская синагога. Федерико, король Сицилийский, этот друг бегинов, будет содействовать ее разрушению. Ни французский, ни неаполитанский ко­роль не спасут папу. Римского первосвященника эти фран­цисканцы называли хищным волком, лживым пророком, Каиафой, осудившим Христа, Иродом и тому подобное. Он со своей Церковью погибнет от руки Антихриста, который родился в мире с тех пор, как начались пресле­дования на истинных францисканцев; это было около 1325-35 годов. Все монашеские ордена погибнут от руки Антихриста, кроме францисканцев, и притом только тех из них, которые будут принадлежать к общинникам, братьям и духовным. Собственно, только последние до­живут до кончины века, ибо так Господь обещал блажен­ному Франциску.

Все подробности, сопровождающие пришествие Анти­христа, носят фантасмагорический, мифологический ха­рактер, навеянный библейскими воспоминаниями. С Ан­тихристом восстанут сражаться двенадцать колен израиль­ских, в каждом двенадцать тысяч ангелов, то есть сто со­рок четыре тысячи духов со знаменем Бога. Победа будет одержана, но ценой избиения всех христиан, кроме беги­нов. Духам-победителям после великого побоища явятся Илия и Энох. И не останется тогда на земле мужей христи­анских; жены будут обнимать в отчаянии деревья. После того прибудут сарацины. Войдут они в землю христианс­кую через Нарбонну и уведут всех оставшихся жен и станут жить с ними. Так сказал сам Господь брату Оливе. Новая Церковь по примеру первобытной будет иметь также две­надцать апостолов, которые обратят весь живой мир в но­вую веру. Все зацветет тогда: настанут блаженные времена. Люди станут братьями: все у них будет общее и потому им не будет надобности враждовать между собою. Грех исчез­нет из мира; одна любовь будет царствовать между людьми. Это будет продолжаться сто лет, потом зло опять мало-помалу станет вселяться в людей.

Здесь пророчества бегинов обрываются. Они верили в слабость и бессилие человека, в непрочность всего земного. Они полагали, что Христос снизойдет тогда снова совер­шить свой суд (82).

Вальденсы в глазах инквизиции почти ничем не от­личались от бегинов. Их отдельная история, не подлежа­щая нашему изложению, начинается стой поры, как они выселились из Лангедока и Прованса в долины Дофинэ, Швейцарии и Пьемонта. Там, где Альпы соприкасаются с отрогами Юры, они сохраняют свои верования до настоя­щего времени, несмотря на все тяжелые гонения, которые они претерпели.

Несколько альбигойских семейств выселились вместе с ними и жили общей жизнью, пока разгром 1387 года, а именно приезд инквизитора Антония де Савильяно, не уничтожил, как надо полагать, остатков альбигойства на Юге. Провансальские эмигранты занимали преимуществен­но укрепления: Салюццо, Пиньероль, Сузу, Шери (в Пье­монте); Барселонету, Кейрас, Фрейзиньер (в Дофинэ); альпийские ущелья: Ангронью, Сан-Мартино, Люцерн, Праджелу, Валь-Жирон и другие.

В некоторых местностях, как, например, в Фрейзиньере, протестанты жили еще до Вальдо и туда гнев римской курии направлен был издавна. Папские буллы то и дело предписывали истребление тамошних еретиков. Один инк­визитор, явившийся туда в 1238 году, клеймил вальденсов раскаленным железом. Через сто лет с небольшим, в 1344 году, вальденсы принуждены были из Фрейзиньера пере­браться в Пьемонт. Им предлагали или отречение или по­головную ссылку. Редко, как, например, в Ангронье, валь-денсам удавалось вооруженной рукой отстоять свою веру от инквизиции. Но напрасно: на помощь инквизиции яв­лялось, по обыкновению, содействие гражданской и воен­ной власти.

В Дофинэ, в долине Валь-Жирон, один бальи объявил награду за голову вальденса в восемь солидов и тридцать денариев золотом. Это не осталось без последствий. В конце XIV столетия над вальденсами усиливается надзор, а с ним и преследования.

Неосторожные монахи, такие, как Антоний де Паво и Бартоломей де Червере, погибли от рук еретика, но общи­нам от того не легче. Страшным предчувствием отразилось в сердцах французских и итальянских вальденсов известие о приезде верхнеломбардского инквизитора Савильяно в Пиньероль и Киери, старые прибежища еретиков в север­ной Италии.

До нас дошли протоколы этого процесса целиком, со всеми подробностями (83). В них, собственно, интересны те обстоятельства, которые указывают на постоянную и вза­имную дружбу между альбигойцами и вальденсами. Инквизитор часто становился в затруднение, к какой ереси отнести своих подсудимых. От постоянного общения дог­маты одного исповедания смешались с другими, так что катарство в его первоначальном виде исчезло.

Но, во всяком случае, пиньерольские еретики, кото­рых явился карать Савильяно, в 1387 году были менее вальденсы, чем катары. Они, конечно, сами могли назы­вать себя вальденсами, так как жили в одинаковых поли­тических условиях с обитателями других соседних долин, но их дуализм и воспоминания о манихеях ясно показы­вали существенное направление их религиозных убежде­ний. У них было видно также знакомство с воззрениями бегинов. Пиньероль был, одним словом, сборищем после­дователей всех учений, враждебных Риму84.

Впрочем, строй церковной общины продолжал оста­ваться чисто альбигойским — с диаконами, старшими и младшими сыновьями. Существенное сходство с вальден­сами, не обманувшее инквизитора, состояло разве в том, что его подсудимые в одинаковых с ними выражениях осуж­дали Римскую Церковь, называя ее блудницей, отвергали посты и осуждали светскую власть католических государей.

В марте 1387 года инквизитор верхней Ломбардии, Антоний да Септо ди Савильяно, проведав, что число еретиков в Пиньероле и в соседних с ним селениях Сан-Мартино, Нерозе, Люцерне и Асти не уменьшается, явил­ся перед пиньерольцами со всем трибуналом. Он имел целью произвести, между прочим, следствие по поводу убийства монаха Паво, в котором прямо обвинялись жители Перозы. Савойский герцог предписал своему кан­цлеру, а также и пиньерольскому судье оказывать содей­ствие инквизитору. По водворении в Пиньероле трибунал прежде всего воспользовался одним священником по име­ни Галозна да Сан-Рафаелло, который был заподозрен в сочувствии к ереси и который, испугавшись пытки, со­гласился стать доносчиком на горожан. Священник был заключен в тюрьму, где ему пришлось просидеть более года до окончания следствия. Городской нотариус стал делопроизводителем трибунала. В одну ночь было разобра­но дело четырех главных подсудимых. Первым привлечен зажиточный горожанин Иоанн Фовр. Его привели в ка­пеллу. Вопросы, которые предлагали ему, сходны по сущ­ности с допросом прочих подсудимых (85). Его обвиняли, что он присутствовал при проповеди и благословении хлеба и вина, то есть при consolamentum. Он сознался, что пробыл всю ночь на сходке, прибавив, что когда погасили огни, то все присутствующие кинулись на жен­щин и что подсудимый выбрал себе девушку по имени Маргарита, с которой совокуплялся два раза. Двое дру- гих, женщина и мужчина, изложили догматы своей веры. Они отрицали Бога-Сына, Духа Святого, молитву за умер­ших, чистилище. Они сознались, но не с первого раза; господин инквизитор остался недоволен и погрозил пыт­кой. Но до нее не дошло дело, второй допрос был снят без пытки; обоих подсудимых даже не вводили в пыточ­ную камеру.

Благодаря признанию все трое были осуждены только на пожизненное заточение. Снисхождение было оказано также за то, что подсудимая Матерна назвала поименно до ста подозрительных лиц, которых встречала на сходках. По своим убеждениям подсудимые принадлежали к альби­гойцам.

Не такова была судьба Лаврентия Тальярето из Люцер­ны, который посещал еретических учителей уже после от­речения от ереси, каялся у них и получил разрешение, хвалил их образ жизни, пил и ел с ними. Он был осужден, как отпавший, на смертную казнь. Этот человек, вероят­но, пользовался большим уважением в общине: он спосо­бен был возбудить к себе фанатическую преданность. За его казнь одна женщина неустрашимо назвала инквизито­ра палачом — при полном заседании трибунала (86). Это была некая Бруинаско, за свою благородную смелость она по­платилась двойной пыткой — в ее протоколе два раза по­вторяется страшное и лаконическое: «Господин инквизи­тор не доволен».

Рядом с действительными еретиками привлечена была к процессу не одна сотня оговоренных; некоторые не мог­ли ничего ответить, когда спрашивали, например, была ли лет двадцать тому назад в таком-то месте конгрегация вальденсов. В Пиньероле Савильяно пробовал вызывать иногда целые деревни.

В продолжение марта и апреля к суду привлекались почти исключительно альбигойцы; изредка встречаем нечто похожее на верования вальденсов; но вот с июня или, точнее, с 29 мая, выступает на сцену и другой элемент церковной оппозиции. То были отложившиеся францис­канцы. Брата Антония Галазну прежде всего сочли нуж­ным допросить о том, какое платье он носил, будучи францисканцем; назвав третий орден, он сам выдал себя; четырнадцать лет он принадлежал к обществу бегинов. Он рассказывал об обряде Вечери, который тогда выра­ботали у себя бегины. Некто Мартин призвал к себе двух францисканцев; перед ужином он взял хлеб и преломил его на пять равных частей: две гостям, третью жене, четвертую себе, пятую служанке. Потом пили вино все из одной чаши поочередно. За трапезой Мартин говорил, что нынешние духовные по наружности кажутся благоче­стивыми, а в душе хищные волки. Он не признавал Бога в Евхаристии, потому что Господь всегда пребывает толь­ко на небесах, называл Римскую Церковь домом лжи, прибавляя, что ни папа, ни священники не могут разре­шать от грехов, если они только не принадлежат к бегинам. Отвергая чистилище, он допускал вместе с тем, что брать, например, восемьдесят или девяносто процентов не является грехом (87). Подсудимый горько каялся в своем двуличном общении с такими еретиками и предпочитал быть растерзанным волками или погибнуть в страшных мучениях, чем лишиться надежды на спасение.

Но и бегинство не могло повлиять на искоренение альбигойских суеверий (88); проповедь разврата находила много поклонников. Последние следствия были произве­дены над бегинами из Киери, на которых, в свою оче­редь, повлияло альбигойство. Приговор инквизиции был торжественно прочтен в Турине и утвержден туринским архиепископом. Иаков Бек, главный подсудимый, был в близких сношениях с упомянутым еретиком Мартином. Он уже тридцать лет носил рясу так называемого третье­го ордена; всю свою жизнь он провел в странствиях и несколько раз был в Риме.

Для нас важно, что Иаков Бек имел сношение со сла­вянскими землями; оттуда не переставали приходить про­поведники, хотя боснийская Церковь клонилась уже к па­дению и носила только политический характер. Трое дуа­листов видоизменили бегинство Иакова в смысле смягчен­ного дуализма; между ними был один славянин.

Бог не творил мира видимого, то было делом дьяво­ла, считал Иаков. Мужчина и женщина состоят не из духовного и телесного начала, а суть порождения демо­на, и те только, кто спасаются на земле, имеют душу ангелов небесных. За тем следовало отрицание таинства и Символа веры, креста и присутствия Спасителя в таин­стве Евхаристии. Он не хотели и слышать о таинстве воплощения.

Восставая против папы и его главенства, альбигойцы не понимали необходимости запрещения работы по празд­ничным и воскресным дням. Они отрицали чистилище и ад: «То и другое и без того видим в повседневной жизни». Не крещение, а обращение в альбигойскую секту очищает человека и избавляет от власти дьявола; для этого требует­ся полное сознание и зрелые лета. Для женщины, напри­мер, срок определен двадцатью пятью годами. Все чтимое иудейской Церковью отвергается, начиная с патриархов и Моисея, кончая святыми и мучениками. Моисей, этот великий грешник, получил свой закон не от Бога, а от дья­вола (89). Ни Страшного Суда, ни воскресения мертвых не будет; потому излишни молитвы и подаяния за умерших.

Вот какое учение проповедовалось в Киери. Славянское влияние продолжало действовать в конце XIV столетия. Это было катарство в том самом виде, в каком оно было изве­стно еще три века тому назад.

В пьемонтских ущельях и городах застаем те же обряды между еретиками, какие знакомы читателям из первого тома нашей книги. Традиция не замирала; религиозный обряд совершался с той же точностью и правильностью, как в старые времена. Между прочим находим интересную и но­вую подробность касательно consolamentum. Больного спра­шивали, хочет ли он стать мучеником или исповедником. Вероятно, естественная смерть не всегда была последствием болезни, но и другой выбор представлял мало утешитель­ного. Принявши consolamentum, больной должен был на трое суток отказаться от пищи и питья и на всю жизнь от своего имущества в пользу посвященного (90). Случалось, что боль­ной не выдерживал такой суровой диеты и умирал, но на­следники уже не могли рассчитывать на его имущество.

Полагаем, что этот факт был одним из явлений демора­лизации, постигшей альбигойскую Церковь в период ее за­ката. Пьемонтские альбигойцы называли тогда себя Газарами. Обыкновенно инквизитор обращался к ним с вопросом: «Являешься ли ты Газаром?» Если подсудимый принадле­жал к числу «совершенных», то обыкновенно прямо отве­чал утвердительно, как бы вызывая тем на бой своего судью. Но в массе своей, как известно, еретики имели наставле­ние не сознаваться для пользы своей веры.

Процесс 1387 года был вызван общим тревожным на­строением римской курии. Но если ей легко было выме­стить тревогу на пьемонтских дуалистах, опиравшихся на отвлеченные принципы, то труднее было победить прак­тическое протестантское движение, которое проявилось тогда в Англии.

Прошло пять лет с тех пор, как на Лондонском Соборе были осуждены положения Джона Уиклифа; уже три года, как не было в живых его самого, но его тень и плоды его учения не переставали тревожить папство. Могущественное заступничество короля Ричарда II спасло английского реформатора от казни, — и тем неистовее обрушился Рим на тех протестантов, которые были у него под руками. У уиклифистов и альбигойцев были общие идеи: неприми­римая ненависть к римской блуднице, восстание против светской власти пап, монашества, духовных имуществ, десятин и тому подобное.

Возможность высказать такой протест в пределах Фран­ции и Италии объясняется только анархическим состоя­нием курии. Но и при этом смелость не проходила даром. В 1393 году в Эмбрене сожжено восемьдесят вальденсов, а вслед за ними в Вальдуизе сто пятьдесят человек; это была половина местного населения.

Окончание авиньонского пленения и прекращение папской схизмы стало сигналом к истреблению остатков катарства и к гонению на последних вальденсов. Серьез­ного значения альбигойству более на Западе не прида­вали.

В Риме знали, что ересь, покидая Запад, приняла об­ратное движение к Востоку Европы; она спешила воз­вратиться в то лоно, которое вскормило ее. В славянских землях Балканского полуострова она еще сохраняет жиз­ненность. Там она выражала патриотические стремления, была символом церковной и политической самостоятель­ности славянских племен. Там, как ни слаба была ее духов­ная сила, она все же продолжала иметь политическое зна­чение, как в былые времена в Лангедоке.

В Сербии ересь, прежде почти господствовавшая в форме богомильства и павликианства, уже к концу XII столетия стала гонимой. Династия Неманичей выказывает ревность к восточноевропейскому православию. Святой Савва снова водворил православие и дал прочное устройство местной греческой Церкви. Когда ересь хотела возродиться снова, опираясь на «благородных», то встретилась с судилищем инквизиции. По просьбе короля Милутина папа Гонорий IV временно отправил в Сербию францисканцев, которые после были сменены постоянным трибуналом, учрежден­ным для славянских земель. Но «бабунска речь» не угасала в Сербии до конца XIV столетия; иначе законник Душана не определил бы гражданской смерти за ересь.

Казалось, в Болгарии ересь имеет более прочные кор­ни существования. Там она была знаменем национальных интересов. Она была символом самобытности Болгарии, теснимой в одно время греками и латинянами. Венгерские

короли, которые хотели поработить Болгарию, приносили с собой ненавистный папизм. Царь Асень I опирается на богомилов. Его положение — самое ужасное; он с двух сто­рон окружен латинянами, которые идут на него с крестом и мечом в руке. Он устоял в борьбе с венграми. Но когда миновала опасность, то богомильство уже не могло найти себе прочной защиты, хотя оно не оскудело проповедни­ками и мучениками. Но у тех и у других не было каких-либо идей, они были скорее изуверами и юродивыми, чем еретиками.

Те болгарские катары, которые стали подданными вен­герских королей, были обращены в католичество огнем и мечом в начале второй половины XIV века. Две тысячи францисканцев работали над этим делом; многие из них, правда, погибли от народной мести, но начало католичес­кого влияния было положено.

Православное духовенство было менее счастливо в борь­бе с богомильством. Но когда турки покорили Болгарию и разрушили византийскую империю, то фанариоты, имея защиту в лице султана, уже не стесняемые прежней опе­кой императорской власти и действуя более самостоятель­но, уничтожили следы богомильства. Если где они встре­чали затруднение, то это было в округах, пограничных с Боснией, в которой богомильство долгое время было по­чти господствующей религией.

Труд сербского историка Петрановича достаточно рас­крывает историю и строй так называемой боснийской Церкви (91). Для нас важно указать аналогию между Церко­вью альбигойской и боснийской, хотя должно заметить, что боснийские богомилы по религиозным убеждениям несколько отличаются от болгарских богомилов. Богомиль­ство в Боснии укрепилось в результате напора католициз­ма; оно послужило такой же опорой патриотическим ин­тересам, как в Болгарии и Сербии. Лучший из боснийс­ких государей Бан Кулин в конце XI века открыто при­нял сторону богомилов, и его преемники ведут постоян­ную борьбу с папами и католическим духовенством. Бан называл их «добрыми христианами». Питая уважение к монашескому житию, богомильские иноки называли себя крестьянским чином, хотя по образу жизни они едва ли были иноками. Эти монахи считались проповедниками и наставниками боснийской веры. Их глава называл себя господином дедом боснийским, что соответствовало ка­толическому папе; его избирали настоятели монастырей. Он жил в городе Крешеве; его окружали двенадцать лиц, называвшиеся «стройниками»; это были ministri альби­гойские из священнослужителей; между ними старцы со­ответствовали диаконам епископа, а гости старшим и младшим сыновьям при особе епископа.

Богомильство до того охватило всю Боснию, что като­лический дубровницкий архиепископ посвящал в XIV и XV столетиях в епископы Боснии еретиков (92); тогда дед и официальный епископ совмещались в одно лицо. Вся ди­настия боснийских Котроманичей (1273-1463 годы.) ис­поведовала богомильство, и казалось бы, только здесь мог­ли найти приют и защиту гонимые альбигойцы. В действи­тельности было не так; альбигойцы покорялись силе и не хотели менять своего прелестного Прованса на балканские ущелья.

Обыкновенно боснийские баны не крестились, и к это­му обряду побуждало их только опасение крестовых наше­ствий. Зато когда баны поддавались внушениям из Рима, то теряли всю популярность в народе; их патриархальные связи с подданными становились натянуты и, наконец, совсем прерывались; против них начинался мятеж (93). Като­лические миссионеры, приносившие крест и крещение, встречали вооруженное противодействие, если не имели с собой внушительной силы. И в этой земле, как в Болгарии и Сербии, только турецкое завоевание могло уничтожить ересь; и православная, и католическая пропаганда в своих действиях встречала поддержку в мусульманах. В Крешеве, на том месте, где некогда красовался дворец богомильско-го деда, был сооружен францисканский монастырь, кото­рый и ныне с прежней силой пытается католизировать всю окрестность.

Боснийцы, потеряв свою особую веру, став мусульма­нами, католиками и православными, потеряли и свою на­циональность. Слабое воспоминание о крестьянском чине, может быть, сохранилось в звуке «крштяне», как называют себя католические босняки в отличие от «рштяне», босняков греческой веры. Не есть ли это признак католического торжества в истории уничтожения богомильства? Закорене­лая ненависть к латинству, или, что то же самое, к потере самостоятельности, выразилась в том, что потомки ерети­ков скорее соглашались отурчиться, чем стать католиками.

В то время как катарство погибло в своей метрополии, оно не могло уже существовать в Западной Европе. Чем меньшую оппозицию встречал католицизм, тем с боль­шей жестокостью он относился к дерзким и враждебным ему проявлениям. Он уже не жил внутренней жизнью и, казалось, сам клонился к падению или преобразованию.

Начинался XV век, богатый историческими события­ми, но бесцветный для Рима. Католицизм был тогда в край­не деморализованном положении. Авиньонское пленение, схизма и анархия в курии, грязный разврат первосвящен­ников и кардиналов — все это благоприятствовало протес­ту и как бы узаконивало его пред лицом общества.

Учение Яна Гуса и Иеронима гремело по всей Чехии и возбуждало внимание Запада и особенно Лангедока, где были распространены сочинения реформатора. Вдобавок чума и голод производили недовольство в народе и внуша­ли недоверие к господству духовенства. Но инквизиция сто­яла на страже порядков. Потому всякое стремление като­лицизма внутренне переродиться парализовалось проявле­нием насилия.

Одним из таких моментов был Констанцский Собор. В осуждении Гуса папство следовало преданиям своей исто­рии и всему направлению деятельности инквизиции, ох­ранявшей существование папизма.

В то самое время, когда Европа была занята толками об ереси чехов, а Франция, потрясенная несчастной войной, готовилась к гибели, в благочестивом городе Монпелье, вдали от театра войны, 15 ноября 1416 года совершалось одно из таких католических торжеств, которые были вооб­ще не редки. Громадный кортеж из духовенства и народа продвигался с пением церковных гимнов к женскому заго­родному монастырю. Морские консулы предводительство­вали процессией. Впустив в обитель женщину под покры­валом, они заперли ее в келью; процессия пошла назад в том же порядке: народ разошелся в особенно набожном настроении. В добровольной заключенной рассчитывали увидеть впоследствии святую. Но скоро настало общее ра­зочарование. О будущей святой стали ходить невыгодные слухи.

Ее звали Екатерина Сов (94). Она была родом из Лота­рингии; городок Тон был местом ее рождения. Эта мес­тность, пограничная с Шампанью, не лишена была ере­тических традиций. Читателям известно, какое вообще значение имела Шампань в истории альбигойцев. Как ни успешно старалась инквизиция искоренить следы ереси в этой области, она не могла даже через два века ручаться, что кое-где не проявятся прежние воспоминания и сим-патии.

Екатерина долго думала об этом темном, старом аль­бигойском учении. По прибытии в Монпелье она не могла встретить поддержки своим мечтаниям, но также не могла получить ответа на мучившие ее сомнения. В XV веке го­рожане Монпелье отличались вполне католическими чув­ствами и фанатизмом. Среди них постоянно жил викарий главного каркассонского инквизитора, отец Кабесс. Сам главный инквизитор навещал Монпелье, и тогда город принимал его с подобающим почетом. В 1409 году консулы поклялись перед ним, стоя на коленях, положа руку на Евангелие, изгонять еретиков и их покровителей из общи­ны, если и другие окажутся в ней. Но уже давно не прихо­дилось прибегать к подобной мере.

И вот до викария доходит почти невероятная новость, что схимница Екатерина, принимая у себя в келье своих почитателей, внушает им весьма странные учения: ни более ни менее как еретические выдумки. По ее словам, младен­цы, умершие вскоре после крещения, не могут быть спасе­ны, потому что не понимают догматов христианской веры. С тех пор как чудеса перестали посещать избранников на пер-восвященническом престоле, не стало истинных пап, кар­диналов, епископов и священников. Католическая Церковь должна состоять только из лиц, ведущих достойную, апос­тольскую жизнь, которые были бы согласны скорее при­нять смерть, чем оскорбить божество. Все прочие не призна­ются христианами. Обряд Крещения, совершенный дурны­ми священниками, не ведет к спасению; эти лица не спо­собны совершать какое-либо таинство; в их руках хлеб ос­тается хлебом, а не телом Христовым. Вообще, по ее сло­вам, нет надобности исповедоваться у священника; всякий мирянин способен заменить его. Плотский грех всегда оста­нется грехом; потому сожительствующие муж и жена не могут наследовать вечную жизнь. Чистилище не существует для людей умерших; настоящая земная жизнь есть сама по себе Чистилище.

В таких восьми положениях заключалась новизна уче­ния монпельерской отшельницы. Легко узнаем в них ста­рую догматику альбигойцев. Напрасно вальденсы считают Екатерину мученицей своей Церкви (95). Она восстает про­тив крещения водой, ненавистного для катаров. Она тре­бует высокой нравственной жизни от духовенства, готов­ности к самопожертвованию, — это идеал «совершенных». Если прочие положения делают ее учение родственным всякому рациональному протестантизму и дают некото­рым историкам основание считать ее за предшественницу Лютера и Кальвина, то ее мнение о брачном сожитель­стве несет на себе все признаки крайнего катарства. Ее мысль о чистилище заподазривает знакомство с учением катаров о метемпсихозе.

Учение Екатерины вызвало внимание властей граждан­ских и духовных. Она договорилась до того, что в ее келью пожаловал отец Кабесс, вместе с магеллонским еписко­пом, сопутствуемый консулами, ректором, профессорами и студентами университета. Начался допрос; подсудимая созналась (96). Она не думала отрекаться от своих убеждений, и потому была обречена на сожжение живой.

2 октября 1417 года ее привезли к эшафоту. Толпы на­водняли площадь, открыто высказывая сожаление об ере­тичке. Чувство враждебности к инквизиции было унасле­довано монпельерцами еще от прежних веков. Когда со­жгли Екатерину и ее пепел развеяли по воздуху, то эта сцена подействовала на жителей иначе, чем ожидали. Во всех классах народа заговорили, что схимница погибла на­прасно. Ропот дошел до того, что духовные власти должны были принять меры.

Через восемь дней после совершившейся казни тот же инквизитор, отслужив торжественную мессу, взошел на кафедру и убеждал католиков, что еретичка, она же и кол­дунья, погибла за великую ересь и неискупимые свои пре­грешения. Неизвестно, как подействовали эти уверения на публику. Знаем только, что место казни мнимой колдуньи стало после с легкой руки инквизиции лобным местом Монпелье, а ближние ворота в народе прозвали «Въездом чародеек».

Так как документы по процессу Екатерины не дошли до нас, то мы не имеем данных для знакомства с харак­тером судопроизводства провансальской инквизиции в XV столетии. Нельзя сказать, чтобы оно было аналогично с испанским, потому что один документ, правда не­сколько ранний (от 1357 года), но тоже относящийся к деятельности монпельерского трибунала, освещает более благоприятным светом способ действий местных суди­лищ.

Инквизиторский викарий не решился взять на себя од­ного осуждение памяти священника Петра Торнамира, по­дозревавшегося в бегинстве и тридцать лет тому назад умер­шего в тюрьме до суда, тотчас после предварительного след­ствия. Известно было только то, что покойный знавал ере­тиков и перед смертью не приобщался (97). Инквизиция при­гласила для решения этого вопроса известных городских богословов, юристов, духовных и светских докторов и бака­лавров из университета. Всего набралось таким образом двад­цать семь человек. Магеллонский епископ отказался председательствовать, так как предложение сделал ему не сам инквизитор, а его наместник; он поручил заменить себя своему викарию. Трибунал, составленный таким образом, смотрел на свою задачу с чисто ученой точки; он не решил­ся осудить память не осужденного судом. Почти все, начи­ная с председателя, высказались против осуждения, настро­енные благородною речью профессора и легиста Троше. Оратор заявил, что он не рискует стать подозрительным в своем правоверии, если скажет, что симпатия к еретикам и самая ересь — вещи различные; что можно не гнушаться общества еретиков, но не разделять их убеждений. Покой­ный был истинным католиком, исповедовавшим символ веры, хотя ел и пил с ними.

Даже для той эпохи такие мысли были смелыми и прогрессивными. Замечательно, что члены трибунала ото­звались на них сочувственно. Только два голоса оказались на противной стороне; они принадлежали доминиканцам, которые упорно следовали назиданиям своего ордена. Пред­ставители инквизиции не вмешивались в продолжение пре­ний; они как бы отстранились от дела, предоставляя его решить воле призванных лиц.

Напрасно думать, что такие примеры повторялись час­то; документально нам известны только еще два подобных случая, несколько ранних (98). Но так как в своем портфеле мы имеем целый ряд приговоров над бегинами без всякого ограничения верховных прав инквизиции, и притом со­временных упомянутому случаю, то можем не согласить­ся, чтобы указанные факты не были исключением. Для нас важно было показать только одно, что со временем епис­копская юрисдикция взяла верх над инквизиторской и во всяком случае уравнялась с нею и что инквизиция, вслед­ствие крушения папского престола, потеряла большую долю прежнего могущества и прежней исключительности. Так было, по крайней мере, на Юге Франции. Бури Реформа­ции снова пробудили энергию инквизиции, но не дали ей всевластия.

Деятельность инквизиции стала сосредоточиваться бо­лее на волшебстве, вопреки первоначальному ее назначе­нию. Ей, видимо, хотелось и из еретиков сделать волшеб­ников и магов, чтобы более очернить их. Так она относи­лась к еретикам северной Франции. Постепенно слово «аль­бигоец» исчезает, и всякие еретики называются вальденса-ми; их истребляют еще неистовее, потому что их мало и потому что они считаются колдунами. До нас дошло не­сколько подобных фактов, рассеянных в памятниках XV века.

Если вальденсы в своих недоступных альпийских ло­щинах сохранили независимость, то в северной Франции они, будучи единицами, должны были постоянно опасаться за свою жизнь. Они считались в народе друзьями дьявола. Согласно хроникам, они совершают ночные оргии с дья­волами и собираются на шабаш убивать детей. Стоило только назвать кого-либо вальденсом, чтобы завтра его осудили на более или менее жестокую казнь.

Еретики еще встречаются в Аррасе, и там их усердно ищет инквизиция. Доктор богословия Гильом д'Олив за сношения с дьяволом пожизненно осужден как вальденс в 1463 году. Трудно становится разобрать, с кем имела дело инквизиция Арраса. Некоторые намеки и характер народ­ных легенд заставляют думать, что под именем вальденсов скрываются дуалисты. Они то не сознавались в ереси, то лишали себя языка, чтобы не отвечать. Их пыткой вынуж­дали давать письменные показания. Те, которых казнили, умирая, говорили о своей невинности. Многие действи­тельно погибли по одному нелепому подозрению.

Изредка за осужденных вступались епископы; так, в Амьене и Туре они освободили арестованных. Дружествен­ные и определенные отношения между инквизицией и цер­ковной иерархией начинают колебаться. Верховная и госу­дарственная власть, чувствуя свою силу, вооружается, в свою очередь, против самовластия трибуналов и особенно против главного инквизитора Франции и Бургундии Жака Дюбуа. Парижский парламент и бургундский герцог Фи­липп Добрый иногда протестуют против его образа дей­ствий.

Но надо думать, что Дюбуа был исключением. Он умер, как полагают, отравленным; сами католики считали его мучительную смерть небесным возмездием. Время могуще­ства инквизиции для Франции миновало. Сама Реформа не возродила его. Парижский парламент в 1491 году отказыва­ется утверждать постановления трибуналов, а из конфис­кованных имуществ велел составлять капитал для помино­вения их душ в кафедральных соборах. Внешние почести и декоративность остались за инквизицией. Трибунал Тулузы назывался по-прежнему (с 1331 года) королевским судом, а безумный Карл VII в 1442 году дал главному инквизито­ру титул королевского советника. Скоро инквизитор Тулу­зы стал называться инквизитором всей Франции. Но суще­ственного значения трибуналы не имели. Королевская власть успела подчинить их себе.

В других странах общественное мнение и власти про­должали гораздо сочувственнее относиться в деятельности инквизиции. Нетерпимость имела своей союзницей всю Европу. Римский двор даже в эпоху реорганизационных попыток, как при Евгении IV, в 1441 году внушает нарбоннскому архиепископу покорность распоряжениям инк­визитора Петра Тюрлюра и уничтожает все, что сделано местной иерархией против его желания. Папа заявляет, что инквизиция должна по-прежнему охранять католическую Церковь, расширять ее пределы, покорять ее врагов и уни­чтожать ересь (99).

В Германии вплоть до Реформации существовало мне­ние, что поголовное истребление таких врагов Церкви, как жидов, — занятие вполне благочестивое, а отсюда уже один шаг до подобной же расправы с еретиками. Там в 1462 году было заявлено маркграфом бранденбургским, что импера­тор при коронации должен во всех своих владениях отнять у жидов их имущество и убить их всех, оставив весьма немно­гих, и то лишь «для напоминания» о христианской ревнос­ти. Бамбергское уголовное уложение 1507 года в сто тридца­той статье удержало смертную казнь за ересь, постановив, что всякий, признанный духовным судьей, то есть инкви­зитором, за еретика и представленный светскому судили­щу, должен погибнуть на эшафоте (100).

Великая Реформация далеко не принесла с собою тер­пимости; протестанты даже воспользовались оружием сво­их врагов, несмотря на уроки истории. Если Лютер со­мневается, чтобы «палачи были самыми учеными богосло­вами», то Кальвин рекомендует меч как вразумительней-шее средство для покорения тех, кого он считает еретиками; «суд мечом сдерживает еретиков» — стало лозунгом его последователей.

Между тем менее чем за полвека до его проповеди тех самых людей, которые были его предшественниками и кото­рых он искренно называет своими братьями, истребляли как диких зверей, во имя той же искомой истины и тем же «су­дом мечом». Вальденсы Пиньероля, гонимые за свою веру жестокой Иоландой (Violente, «Свирепой», как ее прозва­ли), герцогиней савойской, достойной сестрой Людовика XI, дождались после ее смерти еще худших времен.

Папа Иннокентий VIII, отец восьмерых детей, испол­няя просьбу ее сына герцога Карла I, приказал в 1486 году поголовно истребить вальденсов, их жен и детей, и с этою целью сделал облаву на их лощины. Широковещательной буллой он сзывал полчища крестоносцев и писал слово в слово, как его предшественник триста лет тому назад: для вечного Рима не существует разницы во времени. Он разре­шал от обетов и грехов тех, кто ополчится, и тем более тех, кому удастся умертвить еретика; явные насилия и злодея­ния переставали быть преступлениями. Все обязательства с вальденсами недействительны; их имуществами может ов­ладеть всякий, кто пожелает (101).

Благодаря таким обещаниям восемнадцать тысяч фран­цузов и пьемонтцев окружили неприступные ущелья Пи-ньероля и Кавура, от савойской деревни Биолето до фран­цузской границы. Казалось, что при падении средневеко­вого мира одним ударом хотели сокрушить слабые остатки и средневековых протестантов.

Таким образом, Новая история начинается крестовым походом на новых альбигойцев, во многом аналогичном с погромом Лангедока. Легата Арнольда заменял более свире­пый, архидиакон кремонский, Альберт Каттанео, который послал перед собой доминиканских проповедников, конеч­но не достигших желаемой цели. Монфору соответствовал черный и страшный наемник де Мондови.

Крестоносцы в один день начали атаку со всех сторон. Положение несчастных вальденсов было критическим — у них не было ни пороха, ни ружей. Они молили, чтобы им сохранили жизнь и веру в этом единственном их приюте, но напрасно. Тогда они спрятали в недоступные трущобы бессильных стариков, женщин и детей, а сами заняли вер­шины родных гор, сосредоточившись на главном пункте. Страшный лес копий встретил врага, побуждаемого надеж­дой поживы. Мондови был впереди, он снял с себя шлем, как бы презирая ничтожных поселян. В это время стрела, пущенная одним молодым вальденсом, поразила его в лицо. Смерть вождя расстроила крестоносцев. Вальденсы спусти­лись с гор и ударили на врага, бежавшего в смятении. Побе­дители прозвали себя израильтянами Альп. Со стороны Ангронской горы вальденсам помогла самая местность. При первых попытках взобраться на вершину католики полете­ли с крутизны в пропасти и котловины. В долине Праджела вальденсы отбивались от нападающих камнями и грани­том, который они отрывали от скал и спускали на кресто­носцев.

Короче, всюду Каттанео потерпел поражение. Удоволь­ствовавшись немногими пленниками, он отправился на новые подвиги во Францию, в Бриансон.

Здесь ему посчастливилось. Со своими громадными силами в 1488 году он обложил деревню Фрейзиньер, пленил всех ее жителей и под ножом обращал их в като­личество. Потом он направился на Вальдуизу, население которой в продолжение ста лет дошло до трех тысяч че­ловек. Вальдуизцы собрали свои стада и ушли всеми семья­ми на один из альбигойских отрогов Пельву, который поднимался еще на шесть тысяч футов выше Вальдуизы. Тут они расположились на широкой скале, поместив жен­щин и детей в пещерах. Но крестоносцы обошли их и истребили после страшного побоища. Те, кто хотел спастись от меча, погибли в пещерах от пламени со своими женами и детьми.

К началу XVI века вальденсы, эти могикане средневе­кового протестантизма, были сокрушены. Среди развалин дымящихся селений гордо стоял только один Пиньероль, который стал центром погибающей оппозиции и ее твер­дыней. Казалось, что и эта последняя опора не устоит в море католицизма. Тайком пробирались в Пиньероль на совеща­ния барбы вальденсов. Но герои Пиньероля, столько выст­радавшие за свои убеждения, скоро дождались, как высшей награды, более счастливых дней. В 1519 году до них дошла весть, что в соседнем Дофинэ, в Барселонете, явился про­поведник, который учит тому, что они и их предки при­выкли давно считать святым. Это был Форель, предшествен­ник Кальвина. Они услышали, что его учение во всем насе­лении встречает восторженный прием и что пред ним неме­ют самые смелые католические патеры.

Тогда последователи древнего учения вальденсов про­тянули братскую руку борцам нового протестантизма. Те и другие не видят существенной разницы в своих религиоз­ных убеждениях. Если не последовало полного слияния, то более потому, что вальденсы имели основание гордиться своей чистой и старой историей. Первое время большинство гугенотских пасторов было из Пиньероля.

Реформация сменила в более благородной и живой форме разные виды средневековой церковной оппозиции. Альбигойство к тому времени в чистом виде жило только в преданиях. Его непосредственная история прерывается за­долго до Реформации. Как незаметно слагалось оно, так незаметно и кончилось. Отголоски катарства редко слы­шатся на широком пространстве двух столетий, и в них едва можно подметить звуки старого учения катаров. Их собратья, не по идеям, а по борьбе, бегины, подобно валь­денсам, имеют более правильную историю.

Тулузской инквизиции XVI века, вместе с лютеранами и кальвинистами, в то же время приходилось иметь дело с францисканцами. Один из них, Жан Ескалье, в 1554 году был осужден архиепископом нарбоннским и тулузским инквизитором на позорную и мучительную смерть. Его ли­шили сана, потом привязали к высокой повозке, обвязали шею веревкою, уцепились за нее и так таскали в сопро­вождении громадной толпы по всему городу, останавлива­ясь на площадях и перекрестках; потом приволокли его иска­леченный труп на лобное место и сожгли |02. За что погиб этот монах — протокол умалчивает; он не уличает его в кальвинизме. Может быть, Ескалье был последним пред­ставителем лжеапостолов, может быть, он, следуя их убеж- дениям, оказал изменническую снисходительность протестантам. Во всяком случае, им прерывается связь нового протестантизма со средневековым. Его процессом заканчиваются тяжелые страницы протоколов тулузской инквизиции.

Духовные трибуналы в решительный момент оказались, как и следовало ожидать, бессильны удержать развитие протестантизма. Они были сокрушены в этом бурном пото¬ке. Вместе с собой они увлекали к гибели Римскую Церковь, которая некогда призвала их на помощь. Удар за ударом наносили ей великие проповедники нового учения. Каждый день она несла громадные потери. Чтобы устоять, она обратилась не к трибуналам, а к иным, не средневековым средствам.

Тогда все люди были в каком-то величаво-восторженном настроении. Казалось, весь мир готов был обновиться. С небывалым энтузиазмом кинулся Запад к источнику новых идей.

Оправдала ли Реформация всеобщие ожидания современников, постигли ли ее вожди тайну истинного успеха религиозных движений, прозрели ли они из горького примера католичества все зло нетерпимости, — это достаточно известно из ее истории.



Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   16   17   18   19   20   21   22   23   24


©kzref.org 2017
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет