По следам дикого зубра



жүктеу 3.21 Mb.
бет15/15
Дата09.08.2018
өлшемі3.21 Mb.
түріКнига
1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   15

Не знаю, что бы мы делали без Николая Сергеевича Андросова, этого знатока Полесья и озерно-болотного края, вплотную подступившего к Беловежской пуще! Опытнейший следопыт, он повел нас на восток кратчайшим и самым безопасным путем.

Уже в десяти верстах от Стражи Андросова эскадрон вытянулся цепочкой на узкой тропе. Глухой бор стеной стоял по сторонам. Обозное имущество пришлось переложить на вьюки, повозки бросили еще раньше. Через хлипкие гати переходили, ведя коней в поводу. Они храпели и косились на пузырящуюся грязь по сторонам.

Ближе к вечеру подошли еще к одной Страже, вернее, к кордону. Нас встретил высокий, хмуроватого вида егерь без фуражки, с лысой головой. Впалые щеки и острый подбородок делали его похожим на постаревшего Мефистофеля. Николай Сергеевич поздоровался с ним за руку. Врублевский что-то сказал по-польски, и тот скептически улыбнулся. Спросил:

– Пап офицер не почует у меня? Или опасается погони?

– За нами никто не гонится, но мы пойдем дальше, пока светло.

– Воля ваша. Идите. Но там большие болота... Андросов сказал:

– Это наш егерь, Бартоломеус Шпакович. Решил отсидеть войну дома. Бошей не боится, но и стрелять не хочет. Так, Шпакович? Не найдут они тебя здесь?

– Никак не найдут, Николай. Хочешь – оставайся Будем ночевать глубоко в лесу. Не найдут.

– Я воевать еду, Шпакович.– Андросов вскочил на коня, поднял руку.– Поехали?

– Трогайте.– И тоже поднял руку.

Егеря еще немного поговорили, теперь о дороге, о тропах, и простились. Эскадрон втянулся в унылое мелколесье. Мы стояли с Врублевским, не зная, как проститься.

– Вам не страшно? – спросил я.

– Конечно, страшно. Немцы бывают безжалостны. Равно с людьми и зверем в лесу. И все-таки я постараюсь сделать что только возможно для сохранения зубров. Может быть, они найдут мой опыт полезным и прислушаются к советам?..

Он протянул руку. Я пожелал ему удачи, вскочил в седло и пустил коня рысью. На спуске оглянулся. В тени крупных сосен стояла, чуть сгорбясь, маленькая фигурка ветеринара. Такой одинокий...

Потом на остановке я спросил у Андросова:

– Что за человек Шпакович?

– Редкостный по характеру,– Николай Сергеевич ухмыльнулся.– С медвежьими ухватками. Всю жизнь один. Бирюк. Трудно говорить о его честности. Но немцам он нас не выдаст, если пойдут по следу. Однако и к нам любви не проявит. И к зубрам тоже.

– Бьет потихоньку?

– Замечалось, когда нужду в мясе имел. Пуля у него верная, хоть оленя, хоть зубра – ему все одно, жалости нет.

Польский вариант Семена Чебурнова?!

К концу третьего дня довольно быстрого хода по безлюдным местам наш передовой отряд обнаружил впереди оживленное движение противника. Вероятно, мы подошли к тылам еще не устоявшегося фронта. Теперь самое главное – разведка.

Сошлись на том, чтобы послать этой же ночью пять-шесть разведчиков, конечно пеших, через фронт и договориться со своими об отвлекающем маневре где-нибудь на фланге прорыва, о времени и месте атаки. Пошли молодые, отчаянные хлопцы. Повел их сам Андросов, для которого этот хлюпающий край был домом родным. Оказалось, что семья его живет – или жила? – именно здесь, на южном, более высоком берегу Бобровицкого озера, восточная сторона которого, по слухам, еще оставалась в наших руках.

Ранние сумерки накрыли тихое Полесье. Эскадрон укрылся в густой сосновой роще на бугре среди вересковых куртин. Казаки почистили коней, помылись сами в холодном ручье, надели чистое белье. До возвращения разведчиков оставалось сутки или двое; за это время другие дозоры взялись осмотреть всю местность вокруг лагеря, чтобы не наскочить на нежданного неприятеля.

Первыми вернулись разведчики с юга. Они привели двух совершенно скисших немцев – артиллеристов. «Языки» бормотали о пощаде и на вопросы отвечали, как школьники – заученный урок. Сказали, что первые окопы только еще роют вдоль Огинского канала, но одно селение, Тарханы, на этом берегу канала у русских, у казаков. Их побаиваются, против селения выставлена, но еще не укреплена шеситиорудийная батарея крупповских пушек в конных упряжках.

– Девять лошадей, девять, герр офицер,– с готовностью повторяли пленные, и все мы подумали: что же это за пушки, если на каждую девять коней? Для прикрытия батареи пришел батальон пехоты, но он почему-то начал укрепляться севернее. Немцы в этом районе такие же новички, как и мы. Фронт еще не зарылся в землю.

От нас до батареи было верст семь по сухому и лесистому месту, тогда как северная группа разведчиков, вернувшись, доложила, что болота за озером явно непроходимые. Значит, путь к фронту лежал южнее.

Еще одна наша группа, не замеченная противником, вышла к едва заметной тыловой дороге вдоль фронта и понаблюдала за ней. Немцы передвигались по дороге только днем, ночью не рисковали, опасаясь заблудиться среди болот. Разведчики перешли эту дорогу и подобрались сажен на сто еще к одной батарее. Пушки стояли в мелко отрытой позиции, дозоры охраняли пушкарей, не рискуя отходить дальше сотни шагов. Подходящее дело: мы могли в конном строю достать их, а потом и прорваться к каналу, за которым наши.

Под утро вернулись Андросов и один из казаков. Трое остались для связи у наших. Командир знакомого Тенгинского конного полка, занимавшего местечко Телеханы, писал мне, что они могут сделать вылазку в четырех верстах южнее места прорыва и тем отвлекут немцев. Мы же берегом озера, через батарею должны прорываться к деревне Выгонощи, на ту сторону канала. Против нас, кроме батарейцев, – полубатальон австрийцев в наспех отрытых окопах. Тут уж кто кого...

– Родных нашел? – спросил я у Андросова.

– Из деревни, видать, всех выгнали, подались куда-то. К Пинску, наверное. А в хатах немцы, много офицеров, штаб какой-то. Но вид у них не боевой, ходят лениво, видать, очень ухайдакались в болотах, пока наступали.

Этой же ночью эскадрон подтянулся по проверенной тропе к самой дороге и укрылся среди рослой ольхи. Один взвод подошел едва ли не вплотную к деревеньке из семи черных от времени хат.

Едва стало светать, как справа донеслась редкая, а потом и непрерывная стрельба. Деревня ожила, к позициям батареи побежали немцы. Раздалась команда, короткие стволы пушек повернулись на юг. К высокой сосне подбежали два наблюдателя, полезли. Там у них чернел помост: наблюдательный пункт. Но они успели передать только предварительную наводку. Грохнул один пристрелочный выстрел, и тут же наблюдатели попрощались с жизнью. Хлопцы сняли их, как глухарей, с близкого расстояния.

Взвод ворвался в деревню, минут двадцать молча хозяйничал там, уничтожил телефонистов, орудийную смену, штабных. В это время мы всеми силами навалились на орудия. И тоже успешно. Как жалели, что среди нас не было пушкарей! Такие пушечки! Оставалось только сбить замки и взорвать боезапас. Впереди нас ждали изогнутые окопы. Солдаты из них выскакивали, метались, не понимая, что такое происходит за их спиной. Это смятение и погубило их. Они не успели повернуть в нашу сторону пулеметы. Черные бешметы, оскаленные лошадиные морды заполнили луг, казаки прыгали с коней в окопы, завязывали рукопашную, тогда как наши три пулемета уже хлестали вдоль луга и по флангам окопов, по землянкам и бегущим солдатам.

Все-таки это получился бой жестокий, трудный для нас и губительный для австрийцев и немцев. Более половины их, без оружия, казаки погнали к каналу, заставили плыть на тот берег, сами на конях бросились в ленивую коричневую воду. Под треск винтовок с нашего берега, отрезавшего огнем левый фланг противника, мокрые, облепленные тиной, страшные, с шашками в руках, мы выбирались на глинистый вересковый берег и падали от усталости и напряжения.

Вскоре я докладывал штабному капитану о прорыве эскадрона. Прискакал есаул от тенгинских земляков, поздравил с успехом. У них обошлось без потерь. У нас хуже... Девятнадцать раненых. Восемь убитых. И среди них урядник Павлов, наш славный станичник, самый опытный пулеметчик. Достала его все-таки вражеская пуля.

Вещи погибшего лежали передо мной. И среди них – знакомые серебряные часы, которыми он так дорожил.

При первой возможности вещи были отправлены в Псебай. Тогда же удалось написать наконец письмо своим. После более чем двухмесячного перерыва. Чего только не передумали дома о моей судьбе!..

Эскадрон отвели в ближний тыл на отдых. Неподалеку оказался и штаб тенгинцев. Вот когда удалось узнать обо всем, что произошло за время нашего блуждания по тылам наступавших немцев. Немало безрадостных новостей выслушали мы здесь.

Немецкое наступление 1915 года породило в умах смятение и неверие в способности высшего командования вести войну до победы. Ничего не изменило и назначение верховным самого царя. И хотя в Ставке произошло много перемен, все более явно обнаруживались какие-то просчеты. Не хватало оружия, одежды, особенно снарядов. Неслыханное дело: немцы превосходили русскую армию в артиллерии! Мы мало что знали об их намерениях, тогда как они знали о наших планах едва ли не все.

Офицеры всерьез обсуждали возможность создания какой-то новой силы, толковали о неминуемой диктатуре, о гражданском правительстве или о верности царю. И тут ощущался разброд. При взгляде на карту делалось не по себе: немцы угрожали Минску, Риге, могли прорваться на дорогу между Петроградом и Москвой. Но и они, кажется, выдохлись окончательно. Фронт стоял, стороны укреплялись и, готовясь к зиме, зарывались в землю.

В ноябре казачьи полки отозвали к Могилеву. Там располагалась Ставка. Говорили о том, что нас решили держать на всякий случай.

Прошло почти два месяца. Кончился декабрь. Невесело встретили мы новый, 1916 год.

Лишь февраль порадовал нас всех: Кавказская армия взяла у турок Эрзерум. В этой армии воевало много кубанцев, среди них наш Шапошников.

Еще через три месяца пришла первая сводка о наступлении Брусилова на юге. Вновь блеснули умением воевать: взяли Черновицы, Станислав и вынудили румын выйти из союза с немцами. Как бальзам на раны! В Ставке, по слухам, появился генерал Корнилов, бежавший из немецкого плена. О нем говорили как о герое. Дикой дивизией, которая стояла рядом с нами, стал командовать донской казак генерал Крымов. Что-то готовилось...

В Могилеве, куда иной раз удавалось выбраться, я отыскал городскую библиотеку, просмотрел много довоенных и свежих журналов. Искал вестей о Кавказской охоте. Поиск увенчался двойным успехом. В одном из довоенных номеров «Вестника Русского географического общества» нашел статью Природоохранительной комиссии. Это был страстный призыв к общественности и правительству сохранить чудесные уголки России, создать заповедники. А вскоре наткнулся на хронику, касающуюся уже Кубанской охоты. В небольшой заметке сообщалось: «На заседании Совета министров 27 февраля был подвергнут рассмотрению вопрос об учреждении Кавказского государственного заповедника... Было поставлено передать его вновь на рассмотрение особой межведомственной комиссии под председательством его императорского высочества великого князя Сергея Михайловича...»

Сколько же лет пробежало, пока что-то стронулось! Уже перед войной комиссия «сработала», она даже границы заповедника определила – точно, как когда-то наметил в своем письме Шапошников,– и главную цель указала: «Охрану кавказского зубра». Но этот проект, как писалось в журнале, встретил резкое возражение со стороны наместника Кавказа графа Воронцова-Дашкова и снова был отослан в Совет министров, который после этого просто уже не возвращался к надоевшей теме. Не повезло Кавказу, вообще зубрам.

Подавленный, в плохом настроении шел я тем вечером в офицерское собрание, где у меня не было друзей. Разделся, отужинал в одиночестве и, встав из-за стола, вдруг как бы внове увидел в табачном дыму большого зала полупьяных, развязных, мрачных и драчливых казачьих офицеров. Говорили все сразу на высоких, порой истерических тонах, спорили с пеной у рта – и всё о положении на фронте, в Ставке, в Царском Селе. Слова «предательство», «заговор», «сильная власть», «бунтовщики» пересыпались ругательствами и бахвальством.

За одним из столов сидел, обхватив коротко стриженную голову руками, совсем пьяный полковник Улагай. Офицеры вокруг него продолжали пить и орать, а он только качал головой, зажатой в ладонях.

Я вышел. И больше в этом клубе не появлялся. А дни шли. Время унылых дождей сменилось днями ясными. Установилось вёдро. Солнце грело, молодое лето правило миром. Сирень свисала из-за каждого забора. По-домашнему пахли сады. Тихое предместье неузнаваемо приукрасилось. По вечерам слабый серпик месяца светил со звездного неба. Казаки пели протяжные, грустные песни. Ничто не напоминало о войне, которая была рядом. О будущем думалось с тоской и стыдом. Враг-то на нашей земле!..

В эти теплые дни завязались упорные бои на всем Западном фронте. Сперва началось южнее Двинска. Казачий корпус снялся и в четыре перехода подошел к ожившему, гулкому от грохота орудий переднему краю. Зачитали приказ: как только пехота прорвет позиции врага, конным полкам идти в тыл немцам. Далее действовать сообразно обстановке, нанося всевозможный ущерб отходящему противнику. Лица казаков оживились. Страха не было. Заждались. Вот она, святая месть!

Стоять и ждать пришлось долго. Шли дни, а грохотало всё на том же месте. Кое-где наши сумели оттеснить врага, однако немцы тут же зацепились за вторую линию обороны, огрызались из тяжелых орудий, переходили в контратаки. Хода в их тылы не было. Мы поняли, что прорыва не получилось. Конница, поболтавшись во втором эшелоне, вернулась на старые квартиры.

Тем временем затихло и на Карпатах. Поговаривали, что потери с обеих сторон страшные, что брусиловским ударом мы спасли союзников под Верденом. Как бы там ни было, вернуть полностью боевой дух начала войны но сумел даже Брусилов.

Просматривая в полковой канцелярии кипу журналов «Нива», я нашел статью о Беловежской пуще. Надо ли говорить, с какой жадностью набросился на нее!

И вот что прочитал:

«...Перед отходом русских войск зубры, эти вымирающие дикие звери, были выпущены на свободу. Ныне они встретились со зверями-германцами...»

Далее шло описание, сделанное будто бы со слов пленного немца-очевидца, как зубры встретились с немецкой ротой: «На мгновение зубры остановились как вкопанные и, широко растопырив ноги, стали глядеть на немцев с тревожным ворчанием. Противник зубров тоже опешил, очевидно, никогда не видал подобных лесных чудищ, а наиболее робкие из солдат даже попятились было назад, хотя испуганные зубры, стоявшие от роты шагах в двадцати, и не намеревались трогаться с места.

И только выстрел немецкого поручика, вздумавшего поохотиться на редких зверей, вывел обе стороны из тупика. Выстрел оказался метким, и один зубр упал на землю. Стадо шарахнулось в сторону. Загремели выстрелы. Тогда звери, нагнув рогатые морды, бросились на солдат... От роты осталось двадцать человек. Погибло и восемь зубров».

Смесь фактов с очевидной выдумкой. Автор совсем не знал повадки зубров. Они никогда не допустят людей на двадцать шагов. Они не нападают, а бегут от запаха ружья. Да и не ходят большими стадами. Картина, дорисованная чрезмерным патриотизмом, все-таки говорила о многом. Трагическая действительность. Зубры не уцелеют в пуще.

Встретил Кожевникова, он поджидал меня. Без слов протянул письма, пошел рядом. Конверты, надписанные рукой Дануты, отца, весточки из мирного дома.

– А еще,– сказал Василий Васильевич,– тебя требуют в штаб, вестовой приезжал, когда ты был в отсутствии.

– Я и был в штабе. Не сказал, зачем нужен? Кожевников ухмыльнулся в бороду.

– Сказывал, я пытал. Года не прошло, как вспомнили о наших путях-дорогах из этой самой пущи, когда через фронт... Так что геройством теперь прозвали и тебе рапорт определили писать, кто и как, значит, и вообще про кресты и прочие награды. Быть тебе есаулом!

Я взялся за письма.

Первая страничка ошеломила: неловкой детской рукой, где прямо, где вкось-вкривь, через какие-то зеленые кружочки, похожие на лес, было крупно написано слово «ПАПА». Это же мой Мишанька! Ну да, пять годов, мама успела научить. Сын уже пишет!.. А вот строчки Дануты:

«Милый наш папочка, вот мы уже и сами пишем, правда с помощью мамы, но считается, что сами, высунув от усердия язычок. Как ты там, наш дорогой, мы измучились, когда от тебя так долго не было весточки...»

И еще много-много всякого хорошего, с отчетливой грустью, с героически подавленной слезой. Отец ребенка на фронте, а жизнь тем временем идет, сын подрастает, но неизвестно, увидит ли он своего отца. Война – беда...

У отца была своя точка зрения – старого воина. Он писал слабым почерком: «Горжусь тобой, сын. Твоя первая награда Георгий 4-й степени вручен тебе по праву. Надеюсь, что и впредь перед лицом великой опасности для России ты не посрамишь чести нашего оружия...»

Знал бы он, что творится вокруг! Увы! Совсем не осталось у нас прежней веры, нет идеала, за который можно броситься вперед с шашкой в руке. Царь? Чего только не говорят о нем! И о прямом телефонном кабеле от царицы в Берлин. И о масонах. То Распутин со своими записочками-приказами для министров, то обвинение военного министра в измене. То противоречивые приказы на фронте... А в центре всех слухов – его величество верховный главнокомандующий. Слова, речи, красивые призывы, но мысль уже не воспринимает слов, действительность, которая перед глазами, все перечеркивает: крушение военных планов и никаких надежд на скорый и почетный мир. Немцы упорно держат фронт, у нас нет сил отогнать врага, царь мечется из Ставки в столицу и обратно, а союзники уже открыто говорят: «Россия вышла из международного оборота». Улицы Петрограда, по свидетельству побывавших там, с утра до ночи запружены народом. Стачки, митинги, много заводов не работают. А немцы явно нацелились на Ригу, Псков, Киев. Всё глубже пропасть между солдатом и офицером. Все более падает дисциплина. Голова кругом!

Читаю письма до конца. Потом начинаю снова – так трудно представить себе тот, другой мир, где семья, лес, тишина. Тишина? «Летом нынешнего года (значит, когда солдаты Брусилова умирали в Карпатах?), да, летом на Большую Лабу,– писала Данута,– приехало до сорока высших чинов из Кавказской армии и штаба наместника и для своего удовольствия две недели провели в охоте. Как мне передали, только оленей убито 57, о зубрах сведений нет, но говорят, ранили очень многих. Охотились без егерей, без правил и не оглядываясь на совесть».

Молва о сей охоте, конечно, облетела нагорные станицы. Кто поручится, что в лесах и сегодня не гремят браконьерские винтовки? Дурной пример заразителен.

Подошли Телеусов и Кожевников, выслушали рассказ о событиях на Лабе, помрачнели. А что мы можем сделать?

– Ты о штабном вызове не запамятовал? – спросил Кожевников.– Новостей-то целый воз... Я стал одеваться.

– Мово коня возьми, Михайлыч,– сказал Телеусов.

– Что с Аланом?

– Приболел. Еще вчерась, я уж не стал говорить тебе, думал так, случаем. А оно сурьезно вышло. Хужее и хужее ему. Головы не подымает.

Мы пошли на коновязь. Алану отвели отдельное стойло. Он лежал, открытые глаза его печально светились. Увидел меня и тихо заржал. И я вдруг понял, что дни его сочтены.

В штаб скакал на коне Телеусова. Смутно и горько ощущал, что счет бедам только начался.

Подробным рапортом я доложил о действиях казаков за осенние месяцы минувшего года, по памяти перечислил заслуги каждого, особо упомянул Павлова и Кожевникова, перечислил взятые трофеи. Только о зубрах не обмолвился ни словом.

Рапорт у меня принял подъесаул, очень веселый и любезный юнец. От него сильно пахло духами. И это почему-то раздражало.

– Где ваши остальные чины? – спросил я, оглядывая пустые комнаты с устоявшимся запахом папирос.

– На приеме. Генерал Корнилов самолично прибыли в Ставку, а сегодня навестили наш корпус. Собрали господ офицеров на доверительную беседу. С вином и прочим...

Он засмеялся, заспешил, бесконечно обрадованный своей причастностью к этому не совсем понятному собранию, где далеко не все – офицеры.

Рапорт лег в толстую папку с бумагами. Я поскакал назад.

Дежурный по эскадрону принял у меня лошадь и нехотя сказал:

Наши там, возля опушки. Коня хоронят.

– Алана?!

– Как вы уехали, он вскорости и затих.

Еще одна беда. Алан мне более чем друг. И вот... Я тяжело шагал к опушке.

Мои товарищи уже ровняли бугорок. Мы молча постояли возле, вздохнули и пошли назад. Уснуть удалось только под утро.

А в шесть звуки трубы, тревога, команды, ржание коней. И волнующее чувство перемен: может быть, наступаем? Бой есть бой. Он все заслоняет собой. Тем более, за свою землю идем.

Телеусов привел серого широкогрудого коня, не сказал – чей, откуда. Мы построились. Рассвело. Подъехала группа офицеров из штаба. Лица сонные, глаза покрасневшие. Затянулся вчерашний прием... Прочли перед строем приказ: корпусу спешно двигаться на юго-запад. К Брусилову.

Как оживились казаки, как поднялись головы, заблестели глаза! На помощь доблестному генералу, под его начало! В дело! Ры-ы-ы-сью!..

В эти сухие летние дни дороги на Бобруйск, Слуцк и далее на Сарны покрылись сплошной пыльной завесой. Шли плотными колоннами, давая отдых коням лишь в середине дня и около полуночи, чтобы и самим поспать часа три-четыре. Грохотали орудийные упряжки, появились даже незнаемые доселе броневики. Шла армия, закаленная, готовая к действиям. Пока жива армия, живет и Россия, так говорил, кажется, Кутузов.

Неделя проскочила в походе. Вот уже слышится гул боев впереди. Штабные говорят, что прорыв на Луцк удался, впереди Ковель. Смотрю на карту. Брест совсем недалеко. Вдруг мы снова окажемся в районе Беловежской пущи?

Корпус не сразу бросили в бой. Уже от городка Сарны пошли с большой осторожностью на запад. Путь пролегал по только что освобожденной от германцев земле. Видели, что сделала война с полесской Украиной. Сожженные села, изувеченные пашни, горелые леса, безлюдье. Ни птиц, ни зверя. Мертвая зона.

В дело вошли на Стоходе, рубились с немецкими драгунами из армии Гинденбурга.

Подо мной осколком снаряда убило Серого. Пока наш полк не отбросил врага, пришлось сменить еще одного коня. А ночью, обозленные, взвинченные, мы сделали дерзкую вылазку, сбили на бивуаке конный отряд и, покончив с драгунами, выловили семнадцать крупных верховых лошадей. Утром я выбрал себе молодую трехлетку чистых кровей, диковатую гнедую в белых чулочках. Она казалась своенравной, не очень слушалась, шарахалась от людей, но ее быстро образумили, и через три дня, в новой атаке, она была полностью во власти седока. Понюхала крови, ожесточилась и шла на противника грудью, скалила зубы, становилась на дыбы. Бесстрашная, резвая и хитрющая лошадь.

– Чистая куница,– сказал Алексей Власович.– Экая ловкая и понятливая! Откелева ее взяли драгуны?

Мы так и стали ее звать: Куница.

Ковель отбить не удалось. Немцы ввели в дело тяжелую артиллерию. Но потрепали мы их крепко.

Понемногу фронт успокоился. В сентябре наши стояли за сотню верст к западу от весенних позиций. А побывать возле Беловежской пущи так и не удалось.

Просматривая в захваченных штабах кипы немецких газет, я наткнулся на заметку о зубрах. Она называлась: «В Беловежских лесах». Безымянный автор, укрывшийся за инициалами, рассказывал о том, как «под руководством господина директора Берлинского зоологического сада Шенихена в Беловежской пуще удалось отловить пятнадцать одичавших зубров. Их отвезли в охотничий парк Месериц, находящийся в Восточной Пруссии, где условия жизни сходны с условиями Беловежского леса. К сожалению, русские дикари, – продолжал автор, словно соревнуясь со своим коллегой из «Нивы»,–особенно казаки, отступая под сокрушительными ударами доблестных армий Шольца и Гальвица, бессмысленно перестреляли множество редких зверей в этом заказнике. Оставшиеся зубры и олени укрылись в глухих лесах, и ныне трудно установить, сколько их бродит в этом завоеванном крае».

Вот как повернулось! С больной головы на здоровую. Если бы наш эскадрон не уходил из пущи последним, если бы своими глазами мы не видели австрийцев на охоте... Это сообщение лишний раз убеждало, что немцы не только вылавливают зубров для своих зоопарков – это еще полбеды! – но и стреляют их, считая зверя военной добычей. И притом спешат выгородить себя перед научной общественностью мира, если придется держать ответ за истребление древнейшего быка.

Газету я сохранил. Вечером прочитал статью казакам, кто воевал с нами в пуще. Ругались крепко, отплевывались, вспомнили, как наказали мы «охотников» и членов первого немецкого управления.

Телеусов сидел, пощипывая усы. Потом, когда мы остались с ним и Кожевниковым, задумчиво сказал:

– Помнишь, Андрей, как сидели мы вот так же, втроях, на Кише и ты нам докладывал, отчего это хорошо, ежели зубры в разных других местах проживают? А ведь правильно сказывал. Теперича у нашего Кавказа небось потомство, кровя кавказские. Пущай и на чужой земле.

– А стада нашенские в горах ты что это, уже списал? – Кожевников прищурился.– Пока мы тута, они там тоже здравствуют и плодятся. Ежели и бьют их, как супруга Андрея Михайловича отписывала, то все одно приплода больше. Война, слава богу, далече от них.

– У такой войны крылья преогромные,– возразил Телеусов.

– Ну, Кишу или Умпыря те крылья все одно не накроют.

Говорить на эту тему как-то не хотелось.



1974–1976

Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   15


©kzref.org 2017
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет