По следам дикого зубра



жүктеу 3.21 Mb.
бет2/15
Дата09.08.2018
өлшемі3.21 Mb.
түріКнига
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   15

Книга в красном переплете

Запись первая


Почетный конвой его императорского высочества. – Удачный выстрел. – Поездка на Уруштен. – Великокняжеская охота и первый кавказский зубр. – Егерь Чебурнов
Ранним утром наша семья, как обычно, собралась на веранде. Открыли окна, свежий лесной воздух приятно холодил ноги. В саду едва слышно шевелился отяжелевший к осени виноградный лист, пахло созревшей «изабеллой». На столе перед мамой шумел пузатый самовар с медалями на медном боку. Она разливала чай. Наконец папа отодвинул стакан, поднялся и как-то особенно пристально заглянул мне в глаза.

– Ты когда уезжаешь? – спросил он.

– Через два дня, папа,– ответил я и улыбнулся. Он спрашивал о дне моего отъезда уже третий раз на этой неделе. Видно, забывал. За последние годы он очень постарел, растерял прежнюю уверенность. Сдала, конечно, и память.

Должен сказать, что мой отец, штабс-капитан в отставке, хотя и не имел связей в высоких кругах, но авторитетом у военных сверстников пользовался несомненным. За долгие годы жизни он проявил себя человеком порядочным. Служил он в свое время в знаменитом Севастопольском полку, который в шестидесятые годы минувшего века воевал на Кавказе между реками Белой и Лабой, многие из псебайцев – бывших севастопольцев – знали его как хорошего командира. Когда в начале века началось заселение северных отрогов гор казаками и служивыми, отец одним из первых решил перебраться с моей матерью в Псебай. Я родился за несколько лет до этого события.

– Через два дня...– Отец задумчиво повторил мои слова.– Через два... А завтра сюда пожалует очень знатный гость. Его императорское высочество великий князь Сергей Михайлович. Вот так-с...

Когда он произносил эти слова, то весь подтянулся и выпрямился. И лицо у него изменилось, сделалось строго-торжественным, седые усы слегка приподнялись. Почтительность к августейшей особе сквозила в каждой черточке лица. Великий князь! Я спросил:

– А зачем он едет сюда? По службе?

– Он едет охотиться, отдыхать. Разве тебе неведомо, что великий князь – хозяин всего Западного Кавказа? Еще в девяносто втором году он приобрел Кубанскую охоту у своих августейших родственников, а те много раньше арендовали леса и горы у министра государственных имуществ и у Кубанского войскового правления. Великий князь не раз охотился по соседству с Псебаем, но ты бывал в столице.

Мне рассказывали о редких наездах князя, но это, честно говоря, сразу забывалось. В центре Псебая недавно построили красивый охотничий дом для князя. Дом пустовал. Теперь хозяин обновит его. И на этот раз мне не доведется увидеть гостей, их знатную охоту. Любопытное, должно быть, зрелище!

Отец поднял палец, требуя внимания:

Как ты знаешь, я противник даже малейших нарушений дисциплины, но ради такого случая ты вправе задержаться. Вчера вечером урядник Павлов спросил меня, не может ли мой сын вместе с командой молодых казаков встретить высокого гостя в Лабинской и сопроводить сюда. От нашей станицы формируется почетный конвой.

– А конь? – вырвалось у меня.

– Ну, если дело только в коне...– Отец положил ладонь на мое плечо: – Ты согласен? Тогда мигом в станичное правление, доложишь Павлову, там тебе определят и коня и все другое. Не горячись, сын мой, держись с достоинством. Ты можешь выделиться. Неплохо джигитуешь, хорошо стреляешь. У тебя, к счастью, располагающая внешность, некоторая культура речи. Все это немаловажно. С великим князем прибывает принц Ольденбургский, .владелец лесов по ту сторону гор. Возможно, в Лабинскую подъедет и генерал-губернатор края Михаил Петрович Бабыча, по чьей воле ты обучаешься в институте. Будь вежлив, внимателен.

Назидание я пропустил мимо ушей, зато живо представил себе скачку до Лабинской и обратно, новизну впечатлений. Ради всего этого можно и пропустить несколько занятий. А в общем, эпизод – как представление под занавес. Будет о чем рассказать своим друзьям в институте, особенно Саше Кухаревичу!

Не описываю хлопотливых часов сбора, наставлений, репетиций. Мы выехали в дорогу, как только начала спадать жара. Тридцать хлопцев в ладных черкесках, при оружии, на хороших строевых конях. За Псебаем затянули песню, потом пошли крупной рысью под звездным небом, еще не успевшим остыть на западе. «Ой, Кубань, ты наша родина, вековой наш богатырь...» Кони прядали ушами; шли бодро под эту величавую песню казаков.

В Лабинскую приехали поздно. Станица еще не спала. На перекрестке главных улиц гремел военный оркестр. Казаки прогуливались перед домом Войнаровского, где остановились гости. За воротами этого дома виднелись незнакомого вида роскошные экипажи. Окна на обоих этажах большого дома ярко светились. Видно, гости только что прибыли из Армавирской, куда их доставил поезд.

Ночевали мы за рекой, на лугах. Пустили лошадей, разожгли костры, по-походному сварили кулеш с салом, спели немного, потом слушали с того берега стройную, немного печальную казацкую песню: то выступали песельники, специально присланные из Екатеринодара.

Поднялись чем свет, ополоснулись в холодной Лабе, оделись и осмотрели друг друга. По команде построились я въехали на станичную площадь в четком строю, подтянутые, чубастые, молодые, как команда Черномора. Наш урядник остался доволен бравым видом псебайского конвоя.

Поразительно много солдат и казаков расхаживало возле дома, где ночевали гости.

Мы спешились, выстроились против парадного входа. Каждый держал лошадь под уздцы.

Вскоре из дома вышел пожилой генерал, кто-то прошептал: «Это Косякин, начальник Майкопского отдела». Он осмотрелся и пошел прямо к нам.

– Смир-р-на!–зычно и немного испуганно скомандовал урядник.

Мы вытянулись и замерли. Косякин поздоровался, не без удовольствия осмотрел строй и сказал:

– Великий князь будет доволен. А вот и он сам... На крыльцо вышла группа военных и штатских. Впереди крупно вышагивал очень высокий человек в маленькой фуражке и длиннющем легком плаще. Белое лицо его, чуть опушенное светлой и редкой бородкой и малозаметными усами, выражало какое-то мальчишеское изумление, наивный восторг от всего, что видел перед собой. Когда он сбил фуражку повыше и открыл большой лоб с глубокими залысинами, это выражение еще усилилось. Двигался он до смешного неровно, длинные руки висели сами по себе, ноги шли как будто тоже сами по себе, цепляясь коленями. Впечатление разболтанности всех частей тела начисто лишало фигуру великого князя всякого величия. Лишь глаза смотрели умно и приветливо – знакомые по портретам светло-голубые романовские глаза.

Он остановился в пяти шагах от нашего строя, картинно распахнул плащ.

– Чьи казаки-молодцы, генерал? – тихим голосом спросил через плечо у Косякина.

– Псебайский конвой, ваше императорское высочество! – Генерал отвечал раскатисто, громко, как на рапорте.

– Хороши хлопцы. А воевать они умеют? Охотиться умеют? Или это только парадный конвой?

Никто не знал, что ответить и нужно ли отвечать. Наш урядник покраснел и часто-часто моргал.

Великий князь погладил двумя пальцами нос, выражение лица у него изменилось. Он стоял почти против меня. Теперь это было обиженное, надутое лицо капризного мальчика, которого обманули. Никто не рисковал нарушить напряженную тишину. Вдруг великий князь оживился.

– Вот мы проверим, какие в Псебае воины и охотники.– Глаза его живо оглядели площадь и нащупали цель: на трубе станичного правления красовался кокетливо вырезанный из железа петух; фигурка слегка поворачивалась под ветром.– Кто собьет?..– И повел тонкой шеей с фланга на фланг.

Урядник обрел наконец дар речи, враз запотевшим лицом повернулся ко мне.

– Андрей Зарецкий! – хрипло, даже испуганно выкрикнул он.

Я автоматически сделал шаг вперед. Косякин, выручая урядника, тихо сказал мне:

– Его высочеству благоугодно знать, как ты стреляешь. Докажи, что казак славен не только на параде.

Мгновенный испуг сковал меня. Вдруг промахнусь? Позор-то какой! Глубоко вздохнув, я посмотрел на мишень. Шагов сто тридцать. И тут вдруг все прошло. Словно и не было вокруг меня никого. Только дразнящий петушок над крышей да за плечом хорошо пристрелянная винтовка, в которой я уверен. Мельком глянул я на князя и тотчас поднял винтовку, приложился, затаил дыхание. Выстрел. Петух юлой завертелся на оси.

– Попал! – тонко и весело закричал князь.– Прекрасный выстрел, юноша! Что скажете, генерал?

Кто-то подал князю бинокль. Но и без бинокля виделось рваное отверстие в жестяной мишени. Я был очень счастлив. Не посрамил чести станицы.

– Все казаки так стреляют? – Князь ходил вдоль строя.

– Так точно, ваше императорское высочество! – ухватисто рявкнул урядник, засиявший от удачи.

– А вы, Ютнер, жаловались...– Князь повернулся к своей свите: – Вы мне говорили, что в охоте недостает хороших егерей. Смотрите, каждый из этих молодцов... Чем занимаешься? – спросил он меня безо всякого перехода.

– Студент, ваше императорское высочество! – Урядник Павлов опередил меня, разговор с князем доставлял ему несомненное удовольствие.

– Студент? – недоверчиво переспросил князь, и глаза его похолодели.– А почему на тебе казачья форма?

Видно, эти два понятия – студент и казак – он никак не мог совместить. Особенно после девятьсот пятого года, события которого были еще свежи в памяти высокопоставленных офицеров.

– Вольноопределяющийся Лабинского конного полка, стипендиат канцелярии наказного атамана Войска Кубанского! – единым духом выпалил я, глядя прямо в глаза князю.

Похоже, он успокоился.

– Ютнер,– капризно сказал князь тучному черноголовому полковнику из свиты,– это же для вас сущая находка! Образованный лесничий, местный житель, отличный стрелок. Что вам еще нужно?

Ютнер, соглашаясь, наклонил голову и сказал с небольшим акцентом:

– Молодой человек через несколько дней должен слушать лекции в учебном заведении, ваше высочество. Его место в аудитории, а не в охоте. Разве потом, когда закончит обучение...

– Все это мы устроим,– легко сказал великий князь. – Запишите его в охотники. А вы, Шильдер, потрудитесь сообщить наше решение в учебное заведение.

Он снова обратился ко мне:

– Ты доволен, казак-студент?

– Так точно! – автоматически ответил я, не успев даже подумать, что означает это предложение.

Князь задавал вопросы таким образом, что ответа на них не требовалось. Мне думается, он и представить себе не мог, чтобы кто-нибудь оспорил его мнение или решился сказать «нет». Я испугался уже позже. Неужели мое «так точно» означает согласие бросить учебу и остаться в охоте? Или это на время? Спрашивать было некого – князь и свита уже удалились. Они пошли в церковь.

Дальнейшее представлялось мне в розовом тумане. Подходили и поздравляли ребята, какие-то офицеры. А вскорости начались сборы, на улице собралась огромная толпа станичников, князь со свитой вернулись с молебствия. Со двора уже выкатывали экипажи, конвой построился, мы оказались в самом хвосте длинного поезда. Снова вышел князь, теперь уже без плаща. Толпа расступилась. Гости уселись. Кавалькада резво пошла под крики казаков.

Вот и последний участок ровной степи. Голубовато-размытые контуры гор наплывали на нас. Над горами кучились белые, по-летнему тугие облака. Погода выдалась завидная. Гости торопились. Ими уже владело нетерпеливое желание поскорее окунуться в лесную чащу, встретиться со зверем, с приключениями. Это был охотничий азарт, не сравнимый ни с каким другим чувством.

Не могу теперь вспомнить, радовался, тяготился ли я неожиданной переменой, жалел ли, что не успею к сроку, или был доволен, что остаюсь. Одно только знаю: происшедшее не печалило, не угнетало. Удачный выстрел, внимание князя...

Вот и наш изождавшийся Псебай. Толпа с хлебом-солью. Священник впереди, почетные станичники при всех орденах и медалях, а среди них – высокий седоусый штабс-капитан, мой добрый отец.

Через час я сидел дома и обстоятельно рассказывал, что произошло в Лабинске.

Отец торжествовал. Глаза его блестели, он многозначительно переглядывался с мамой, которую в последнее время стал звать не иначе, как полным именем – Софьюшкой Павловной. Она сидела напряженно и не знала, чего ей ждать от неожиданных событий: радоваться или огорчаться. Одно было очевидным: надо собирать сына в горы. Там холодно и бывают всяческие приключения. Она, конечно, уже решила сделать все возможное, чтобы обеспечить мне уют и безопасность в походе.

Вечером мы с папой ахнули, когда увидели гору приготовленных вещей.

– Ну, Софьюшка Павловна, нашему сыну недостает только кареты под этакую поклажу.

– А что ты хочешь? – в свою очередь удивилась она.– В этакую даль – да налегке? И не думай, Андрюша, с одним ружьем и нараспашку я тебя не отпущу!

После некоторых пререканий и споров мы раза в четыре поуменьшили груду вещей, потом уложили все необходимое в две седельные сумы и небольшой сверток. Но на теплой одежде настояли уже оба родителя. Знакомый черкес принес легкие опорки из кабаньей шкуры шерстью наружу; при подъеме в такой обуви короткая шерстка не дает скользить вниз, нога в них чутко фиксирует все неровности дороги. И уютно и тепло.

Поздно к нам постучали. Вошел довольно молодой есаул с тонким, подвижным лицом и жгучими глазами, которые указывали на кавказскую кровь. Он коротко представился отцу:

– Улагай, казенный лесничий.– А дальше заговорил так, будто, кроме отца и его самого, в комнате никого не было:– Мне приказано передать поручение от управляющего охотой господина Ютнера. Он извещает вашего сына, что выступаем завтра, ровно в девять утра. Егерь Зарецкий причислен к команде охотников при особе великого князя и подчинен адъютанту его высочества полковнику Владимиру Алексеевичу Шильдеру.

– Шильдеру? Владимиру Алексеевичу? – Отец оживился, приятно пораженный известием.– Уж не тот ли самый, что служил на Балканах в последнюю кампанию? Есаул без улыбки сказал:

– Да, Шильдер воевал на Балканах.

– Господи, да мы же встречались с ним, знакомы! Как же я не угадал его в свите! Непременно надо увидеться с однополчанином, ведь два года в окопах просидели...

– Если позволите,– все так же сухо и вежливо сказал гость,– я передам полковнику ваше желание.

– Да, да, буду очень благодарен.

Улагай четко повернулся и ушел. Мне он не понравился. Уж больно самоуверен. Видно, характер имеет дерзкий и эгоистичный. Приятная, даже интеллигентная внешность ничего не меняла. Зато папа был прямо-таки растроган. Имя Шильдера пробудило в нем столько воспоминаний! Забегая немного вперед, скажу, что адъютант великого князя так и не соизволил встретиться со штабс-капитаном Зарецким, стареющим в глуши отставником.

В тот вечер отец еще раз вспомнил про суховатого гостя.

– Как мне известно,– со значением сказал он,– в ведомстве Улагая находятся все леса Лабинского отдела Войска Кубанского. Как раз по окончании курса угодишь в подчинение к господину есаулу. Не забывай такой возможности. Наверное, Улагай не всем нравится, но что делать, жизнь так сложна. Мне сказывали, что у него старший братец приближен ко двору.

Я только кивнул. Отец уже не впервой заводит разговор о протекциях и чинопочитании. Делает он это из самых добрых побуждений, но, право же, мне от его слов не по себе...

Еще до свету, когда я вышел за ворота, старый лезгин Пачо прогнал к перевалам небольшое стадо – четырех коров с телятами и десятка три баранов. Впереди стада шел сердитый бородатый козел.

– Шашлык пошел,–скупо бросил Пачо, выразительно ткнув палкой в сторону гор.– Много народ кормить будем!

Экспедиция получилась большая, сотня человек. Все охотники ехали верхами. Великий князь сидел на тонконогом вороном коне, одет был просто и как-то небрежно: серый мундир с низко нашитыми карманами, короткие сапоги, полупапаха, через плечо охотничий рог в богатой оправе. Он ни на кого не смотрел и никого не видел. Замкнулся. Мой начальник Шильдер, тучный и крепкий мужчина с широким, спокойно-задумчивым лицом, указал мне место позади себя и всю дорогу либо молчал, либо односложно отвечал Ютнеру, который ехал рядом и тоже не страдал красноречием. Возможно, они просто не выспались? Казаки охраны тихонько поговаривали о затянувшемся ужине в охотничьем доме князя. Словом, гости пребывали в дурном настроении.

Долина Лабенка все больше сужалась. Вскоре поперек нее вылез длинный каменный увал, густо покрытый лесом. Лабенок грохотал здесь в полную силу, с трудом прорываясь через узкую щель под каменной громадой.

Кавалькада втянулась в ущелье. Влажно и терпко в нос ударило лесом, прелым листом. Сразу похолодало от близости воды, потемнело от тесно сдвинутых, заросших буйной зеленью крутых склонов. Зеленая вода, местами тронутая белой пеной, мощно и неудержимо катилась по каменному ложу, заваленному обломками скал. Пахнуло дикостью, суровым воздухом первобытности.

Я увидел, как передернул плечами великий князь. Тотчас к нему подскакал камердинер и, спросив разрешения, накинул на плечи меховой полукафтан. Желая поднять настроение замолчавших гостей, в колонне казаков позади затянули походную песню.

Как на венгерской лесопильне у входа в ущелье, так и в Бурном, другом поселке у порогов, охоту встречали приубранные жители. Стояли толпой с хлебом-солью, с кувшинам кваса, яблоками, сливами. Обо всем этом заботился наш Павлов. Он выехал еще вчера, чтобы проверить безопасность дороги. При виде встречающих князь не сходил с коня, лишь приподнимал папаху и заученно улыбался.

Спешил. Желанная охота была близка.

Даже на последнем кордоне, где в Лабенок бешено врывался седой от пены Уруштен, не сделали дневки, лишь накоротке сошли с коней, осмотрели подковы, поправили вьюки. Вперед! Вперед!

Тропа стала круто забирать в гору.

Солнце склонилось к западу, ущелье наполнилось голубизной, потом таинственно потемнело. Но вереница всадников уже успела подняться высоко над рекой, и скоро охотники очутились на площадке среди громадных останцов. Отсюда открывался далекий вид на все стороны.

Лес, лес и лес. Черный, где пихта, прозрачный, налитый светом в буковой заросли, подернутый дымкой в низинах и перепадах, расступившийся только там, где голые скалы надменно уходят вверх, брезгливо очищаясь от всего живого, или где чернеют провалы. Ни одного ровного места. Горы вверх-вниз, круто, покато, одна вершина за другой, сплетение хребтов, увалов, разрезанных широкими трещинами. Мерцание заснеженного зубчатого Главного хребта вдалеке. А над этим вздыбленным миром – тихое вечернее небо, подкрашенное закатным солнцем.

Когда охотники поднялись на площадку, там уже стоял шалаш из свежих досок, горели костры. Пахло жарким. Повар его высочества, уехавший вперед, успел приготовить шашлыки для уставших путников.

Мы пустили лошадей, посидели, отдыхая. Я подошел к самому краю розовой скалы и засмотрелся. В голову пришла мысль, что нет на свете места краше, чем Кавказ. Сюда приезжать за счастьем и покоем. Величие гор заставляет человека лучше познать себя, избавиться от всего дурного и наносного, стать таковым, каков ты на самом деле. И на наш лагерь вдруг взглянулось по-новому: ведь мы приехали сюда убивать.

– Чего задумался? – Чья-то рука легла мне на плечо. Я обернулся. В тонкие крученые усы посмеивался Семен Чебурнов, егерь великокняжеской охоты, большой мастер по всякому зверю. Он был года на четыре старше меня. В Псебае его знали как отчаянного охотника.

– Красиво,–сказал я, еще раз окидывая взглядом быстро темнеющие горы. Он прищурился.

– Не о том надо думать, юноша. Ты, можно сказать, отличился прекрасно. Ну, так не зевай, рассуди, как действовать. Ежели сумеешь показать себя на охоте, далеко пойдешь, попомни меня! Он такой, императорское высочество, бровью шевельнет – и вознесешься к небесам. Пальцем поведет – и будь здоров, только тебя видели, студент. Косякин уже шептал нам: расстарайтесь, бра-тушки, наведите хозяина на зубру, он же так одарит всех, век помнить будете.

От большого костра коротко свистнули. Чебурнов оглянулся.

– Нас кличут. Похоже, чарка перед ужином. Идем. За самодельным низким столом сидели гости. Они уже отужинали. Тут же стояли три или четыре полупустые бутылки с красивыми наклейками. Вокруг собрались и подтягивались казаки, егеря. Пламя длинного костра плясало на бородатых лицах. Все смотрели на великого князя. А он с ожиданием глядел на Ютнера. Опомнившись, вскинул голову и быстро сказал:

– Завтра выходим на место охоты. Но прежде чем потянем жребий и разойдемся искать удачу, давайте выслушаем наставление, которое желает сделать наш управляющий. Говорите, Ютнер.

Управляющий встал, светлые глаза его скользнули по лицу князя. Коротко кивнув, учтиво сказал:

– Наш хозяин и гость его императорское высочество великий князь Сергей Михайлович известен в кругу охотников как прекрасный стрелок и вдумчивый рачитель природы. Он тонко знает охоту, смотрит далеко вперед. Свидетельство тому – многолетнее руководство высокой российской комиссией по созданию законов об охоте, а также сохранение нашей Кубанской охоты, на земле которой мы имеем честь приветствовать его высочество. К общей приятности нашей могу сообщить, что за неполные два десятилетия после образования Кубанской охоты дикого зверя в горах заметно увеличилось. Вчера мы совещались, и великому князю благоугодно было заметить, что судьба горного зубра продолжает беспокоить ученых нашей страны, ибо зубры остались лишь в пределах Беловежской пущи и на Кавказе в очень небольшом количестве. Для всеобщего сведения хочу огласить факт, уже доложенный его высочеству, о том, что на территории Кубанской охоты мы насчитываем сейчас около семисот зубров. Стадо их возросло, но не достигло размера, который нужен для сохранения зверя. Позволительно спросить: нам ли, верным воспитанникам высокого хозяина нашего, стрелять без разбору все живое, что попадется на глаза завтра и впредь до конца охоты? Хочу напомнить господам охотникам и всем, кто присутствует здесь, что великий князь разрешил охоту на зубров только для двух гостей, которые впервые приехали на Кавказ.

– Добавим, что в целях изучения,– вставил хозяин охоты и для убедительности поднял длинную руку с указующим пальцем.

Счастливые избранники эти,– продолжал Ютнер,– принц Петр Александрович Ольденбургский и полковник лейб-гвардии Владимир Алексеевич Шильдер. Если им посчастливится, они могут взять по одному зубру, шкуры и скелеты которых послужат для устройства чучел в дар музеям императорской Академии наук, препаратор коей, господин Проскурин, находится среди нас. Что же касается охоты на другую дичь, то великое множество ее позволяет избежать запрета, и пусть удача в охоте на серну, оленя, кабана, медведя и горную птицу сопутствует вам, господа.– Ютнер поклонился князю и сел.

Великий князь взглядом поискал кого-то в толпе. Вперед тотчас же выдвинулся капельдинер, и он приказал ему:

– Всем по чарке к ужину. С прибытием! Ужинали быстро и весело. Чебурнов не отходил от меня и все подмигивал, очень довольный, что его предсказание сбылось.

Постепенно костры потускнели. Фыркали отдохнувшие кони. Все тише становилось на бивуаке. Далеко от нас, где-то на горе за ущельем, раздался печально-зовущий и дерзкий рев оленя. Все прислушались, оживились. Князь высунулся из своего шалаша. Голова его, укрытая вязаной шапочкой с кистью, повернулась на олений зов.

– Слышите, зовет! – произнес он и вздохнул, едва сдерживая желание тотчас мчаться на этот зов.

– Рано они начали в этом году,– сказал Ютнер.– К суровой зиме, ваше высочество.

– Нам-то погода даст поохотиться, как вы думаете? В последний раз, может быть, – отозвался хозяин охоты.

– Это еще неизвестно, в последний ли,– заметил Ютнер.

Тогда еще мало кто знал, что Рада Войска Кубанского, которая в самостийности своей не раз дерзала выступать в защиту собственных интересов даже против лиц императорской фамилии, уже вынесла решение ограничить срок великокняжеской аренды до конца 1909 года. И хотя решение Рады долго оспаривалось, исход событий беспокоил великого князя. Расстаться с таким прекрасным местом ему явно не хотелось. Но и вступать из-за охоты в конфликт с кубанским казачеством царская фамилия тоже не желала. Именно казачьи полки только что подавили революцию, многие из них и по ею пору все еще «наводили порядок» в городах или охраняли помещичьи усадьбы в селах России. С «оплотом трона» Романовы связывали свое будущее и потому готовы были на многие уступки Войску Кубанскому. Хозяин охоты понимал это.

Нам позволили отдыхать до утренней зари. Чебурнов тотчас бросил на землю свою бурку, снял пояс, расстегнул ворот рубахи и лег, завернувшись полой широчайшей этой бурки. Вскоре он захрапел. Возле ближних и дальних костров переговаривались, смеялись. У ручья звякали котелками. Лишь близко к полуночи, когда черное небо ярко вызвездилось и на далеких вершинах холодно заблестели ледники, бивуак угомонился. Я лег возле своего коня, примостившись на войлочном потнике, пропахшем крепким лошадиным потом.

Перед тем как уснуть, еще раз глянул в сторону дощатого шалаша, где почивал князь. Перед входом в шалаш горел переносный фонарь, тускло освещая фигуры двух казаков. Они сидели, обняв винтовки. Черные бурки делали их похожими на чугунные изваяния.

Поспать удалось не более трех часов. Предутренний холод разбудил не одного меня. Весь лагерь зашевелился. Из глубокой синевы тающей ночи выплывали темно-синие контуры одной вершины, другой, третьей. На траве, листьях березки, на лапах пихты серебряно и густо лежала обильная роса. Повара молча и сноровисто хлопотали у костров. Казаки, выскочив из-под бурок, подходили к огню погреться, натужно зевали и, оглядываясь на княжеский шалаш, кашляли в кулак.

Наконец проснулись высокие охотники, сели к столу. Мы стоя завтракали у костров. Спешили.

После завтрака тянули жребий – куда и с кем идти. Каждый из гостей в сопровождении двух-трех егерей и казаков с вьючными лошадьми отправлялся в свое урочище или на свою гору, выпавшую по жребию.

Вместе с Семеном Чебурновым я попал к принцу Ольденбургскому. Наш маленький караван тронулся в сторону Мастакана, где, по предположению Чебурнова, находились зубры.

Упитанный, скорый в движениях, с округлым лицом и живыми, хитрыми глазами, принц в своем опушенном мехом кафтане очень напоминал удачливого куща первой гильдии. Но на коне сидел хорошо, даже молодцевато.

– Ты видел зубров? Сам видел? – то и дело спрашивал он егеря.

– Целыми сотнями видел, ваше высочество! – Круглые, нагловатые глаза Семена чисто и честно глядели на принца. Врать он умел, про то вся станица у нас знала.– Целыми стадами ходют отселева на Бомбак и обратно. Опять же где им и быть, как не возля лугов. Мошки на верхотуре меньше, ну и трава... Можете не сумлеваться, найдем и стрелим, пустыми не возвернемся.

Передав лошадей казакам и приказав им идти долиной, мы втроем начали подниматься по заросшему откосу к границе леса и луга. Шли тихо, принц – в середине, чуть приотстав от Чебурнова. Не успели пройти и версты, как Семен сделал знак и присел. На самой опушке леса, где скалы осыпались дресвой и прорывали гущу пихтарника, испуганно переступали с ноги на ногу четыре серны.

– Жераны, ваше высочество,– прошептал охотник.– Бейте первую, а мы ударим по тем двоим.– Он даже вспотел от волнения, так ему хотелось выстрелить.

– Не смей! – Принц строго замотал головой.– Сверни левей. Убьем эту мелочь, а зубров перепугаем. Не за тем вышли.

– Так ведь синица в руках ловчей, чем журавль в небе. Не принц даже притопнул, рассердившись. Потом наткнулись на одинокого шписака – прошлогоднего оленя с тонкими рожками – и тоже не тронули. Утомительно долго двигались вдоль заваленного обломками скал крутого склона. Горы как вымерли. Тихо. Солнечно. Свежо. А над величавым Ачижбоком уже закручивались плотные облака. Похоже, там собирался дождь. Он часто идет в горах после полудня. В бесплодном поиске прошло три или четыре часа. День стал клониться к вечеру. Небо затянуло, пейзаж вокруг посуровел, настроение у принца упало; Кажется, он уже жалел, что не взял серну. Два или три раза где-то очень далеко ударили из винтовки. Звук этот возбуждал зависть.

Семен все время уходил вперед, принц порядком утомился, полы расстегнутого кафтана на нем намокли и болтались. Изредка Чебурнов оборачивался, лицо его теперь не выглядело таким самоуверенным.

Где же зубры, егерь? – в сотый раз спрашивал принц, когда останавливались на коротком привале.– Где твои сотенные стада, обманщик?

– Не враз, ваше высочество,– коротко и вежливо отвечал Семен.– Торопиться в горах дело мудреное.

– Найдешь – одарю,– решительно сказал принц.

Семен выразительно посмотрел на меня.

С неба посыпалось. Сперва нехотя, редко, потом мелкий дождь шепеляво и настойчиво зашуршал по листве, облака опустились так низко, что, казалось, не падали совсем потому, что их удерживали верхушки пихт. Принц все чаще посматривал на часы, согнулся, выражал усталость и досаду. Охота явно не удалась.

Особенно осторожно проходили через частый пихтарник. Дымка, вызванная мелким дождем, и сам дождь мешали видеть. Я отклонился чуть левей по склону, остановился, поджидая остальных, и припал плечом к теплому стволу дерева. Что-то словно толкнуло меня глянуть вперед. Из-за поваленного ствола старой пихты, покрытого изумрудно-зеленым мхом, горбато подымалась черно-коричневая холка невиданного зверя с широко поставленными рогами. Зубр... И всего шагов семьдесят.

Зверь не увидел меня и не почувствовал. Первым движением было перехватить винтовку, изготовиться. Изумленный, даже напуганный этой встречей, я обернулся и увидел в пятнадцати шагах от себя присевшего Семена. Егерь делал знаки принцу, а тот, выставив перед собой магазинный маузер, выпученными, непонятливыми глазами смотрел то на Чебурнова, то на лес, куда тот указывал, и никак не мог догадаться, чего от него требуется. Шипящий звук достиг наконец его ушей.

– Зубра смотрит, ваше высочество...

В темнеющем просвете между тонкими стволами пихты рисовалась еще одна темно-косматая короткая голова с широким лбом и толстыми рогами. Голова была низко опущена, выше рогов бугрился мощный загривок.

Я перевел взгляд. Мой зубр спокойно лежал на месте.

Резкий выстрел раздался, ближний зубр вскочил и сделал на месте крутой поворот. Затрещали сучья, показалось, что за ним побежал кто-то маленький, с более светлой шерстью, но тут загремели еще и еще выстрелы. Чебурнов, со сбитой на затылок шапкой, с лицом напряженным и зверским, бил раз за разом по бежавшему под гору зубру. Свалить – вот чем жил в эту минуту упоенный охотой егерь.

Спотыкаясь и падая, мы бежали за раненым зверем. Что он ранен, никто не сомневался. Кровь на земле, кусочек вырванного пулей мяса...

– Я бил в бок, за лопатку! – хрипел на ходу принц.– Эта пуля была хороша, он далеко не уйдет.

Раненого зубра увидели у ручья, в самом низу распадка. Зверь стоял, низко опустив голову, словно прислушивался к земле, которая так долго его хранила. Увидев людей, животное не сразу побежало дальше. Жизнь оставляла его. Чебурнов приложился с колена, выстрелил еще и еще. Принц разрядил, кажется, весь магазин. Буквально изрешеченный пулями, зубр сделал несколько шагов, ноги у него подкосились, он пал на камни и громко замычал от нестерпимой боли или от ужаса смерти. В следующую минуту туша его тяжело и неловко повалилась на бок.

Никак не думал я, что этот великосветский человек может выделывать такие дикие коленца вокруг убитого зверя! Наверное, точно так плясали люди каменного века возле поверженного мамонта или пещерного медведя. Принц размахивал руками, маузером, подбрасывал ноги и, забыв об усталости, кричал что-то по-русски и по-немецки, прославляя себя и весь свой род до седьмого колена.

Затем, вспомнив о Чебурнове, сунул руку за борт куртки, достал кредитку и царственным жестом протянул ее егерю:

– Обещал? Бери. Спасибо тебе, казак! Семен с поклоном принял крупную деньгу, быстро сказал:

– Мне бы еще братца устроить в охоту, ваше высочество. Ваньку.

– Сделаю и братца, раз такая удача. Все сделаю!

– Премного благодарен!–Хитрая рожица егеря подмигнула мне: проси, пока он добрый... Я смолчал. На душе было очень плохо.

Первый зубр, которого я видел. Мертвый зубр. Легендарный зверь, могучий горный домбай. В больших и темных, остекленевших глазах его застыл удивленный упрек. Что плохого сделал он людям? Разве нам так уж тесно на земле, что кто-то непременно должен исчезнуть? Или людям нечего есть и мы, властители природы, вынуждены убивать, чтобы не умереть с голоду? Нет, не то, не то...

Егеря Кубанской охоты, наблюдающие за зубрами, считали, что этот зверь остался только между Лабенком и Белой, в самых труднодоступных, первобытных лесах. Здесь последний их оплот, последнее убежище. Дальше зубрам уходить некуда. Везде люди, повсюду в лесах стук топора, из-за каждого дерева выглядывает винтовка. А теперь вот и здесь, в последнем убежище... Насладившись содеянным, принц послал меня разыскать лошадей. Стало быстро темнеть, а ночевать в мокром лесу ему не хотелось.

Семен показал, где искать казаков. Я торопливо ушел. Но задание неожиданно упростилось. Казаки услышали пальбу из винтовок и сами двигались навстречу, посвистывая, чтобы не разойтись.

Передавая распоряжение принца, я послал одного верхового в лагерь сказать, чтобы препаратор готовился к работе прямо с утра, а сам с двумя казаками вернулся к убитому зубру.

Чебурнов уже потрошил зверя. Делал он это с умением и, я бы сказал, не без удовольствия. Такая гора мяса! Вырезав печень и добрый кусок мякоти, егерь затолкал все это в мешок, потом накидал поверх туши пихтовых веток и наказал казакам оставаться, чтобы «добре стеречь принцеву добычу».

По темнеющему лесу мы поехали в сторону лагеря. Семен хорошо выбирал тропу. Он использовал какие-то звериные ходы, потому что без них, напрямик, через густой лес и каменные завалы, не только проехать, но и пройти невозможно. Тем более ночью. Принц покачивался в седле от усталости. Семен то и дело оборачивался:

– Осторожно, ваше высочество, ветка нахилилась...

Когда чернота сделалась непробиваемой, егерь, не сходя с седла, достал из подсумка подсушенные сосновые корни и зажег их. Красное коптящее пламя высвечивало из тьмы три шага впереди. Лошади пошли уверенней.

Наконец мы услышали протяжный звук охотничьего рога. Он повторялся ежеминутно. Это на бивуаке давали знать припоздавшим охотникам. Минут через тридцать мы въезжали в лагерь.

Принца приветствовали, как победителя. По команде Шильдера его сняли с седла и на руках понесли к столу. Там уже красовалась большая, фольгой обернутая бутылка. Но за столом еще не было великого князя, хотя его ждали с минуты на минуту. Принц весело рассказывал, как он послал «хорошую пулю» под лопатку дикому зверю, и посматривал на костер, где жарили мясо зубра. Остальные охотники тоже провели день не без добычи. Шильдер убил оленя и двух серн, еще один гость, имени которого я не знал, уложил серну и медведя. Осталось узнать, какая удача вышла великому князю.

И вот показалось шествие. Впереди два казака несли фонари. За ними вышагивал княжеский конь, потом ехали егеря. Князь был счастлив, на лице его не осталось и тени всегдашней невысказанной обиды. Едва свалил он с седла свои длинные ноги, как похвастался:

– Прекрасный олень попался, господа! Шестнадцать концов, можете себе представить! Подходящее украшение для нашего охотничьего зала в Боржоме. И еще серна и тур, тоже с хорошими рогами. Я вспоминаю, что в Швейцарских Альпах самые опытные охотники после недельного блуждания могут наконец подобраться к серне. А тут в первые часы охоты вдруг видишь удивленную мордочку серны всего в сотне шагов, бьешь на выбор. Ютнер, выношу вам признательность. Вы правы, животные здесь приумножились. И после этого отдавать охоту в другие руки?..

Князь учтиво поздравил принца с удачей.

– Теперь дело за вами, Владимир Алексеевич,– напомнил он Шильдеру.– Семеновские гвардейцы не могут подкачать!

Хлопнули пробки. Ужин при свете фонарей шел весело. Семен, крутившийся поблизости от стола, основательно напробовался хмельного. Перед сном он отыскал меня, признался в удаче:

– Слышь, я ведь братана своего, Ваньку, пристроил. Принц уже сказал великому, а тот кивнул, и Ютнер записал. Ванька больно охочь до ружья. Ну, теперь законно в охоте. А вот ты оплошал. Надо было и тебе стрелять. Хоть в небо. Глядишь, кредитка в руках. Цени! Аль ты зубра проглядел?

– Видел. Другого.

– Другого? А пошто не бил?

– Разрешили только одного.

– Вот дитё! – Семен даже руками всплеснул.– Ну кто принца изругает, ежели он двух уложит! Или даже троих! Это сказано – одного, а где один, там, значит, бей, пока патроны есть.

Семен еще долго и словоохотливо болтал, и стало ясно, что егерские обязанности не очень стесняли Чебурнова, если он встречал на своем обходе зверя. Двуличие никак не укладывалось в моей голове, и я сказал Семену, что подобное нечестно, животных надо беречь.

– Для кого? – с неожиданной злостью в притушенных словах спросил он.– Для их высочеств да прихлебателей разных? Хватит им. Приедут тут с фонариками, с новенькими маузерами, с бургундским и прочим, а ты гони на мушку ему, наводи на зверя! Да ежели им можно, то уж нам сам господь велит. Кто хозява в этом лесу, скажи? Мы – хозява!

Он осекся и пытливо, враз потрезвевшими глазами посмотрел мне в лицо. Испугался своих откровенных слов. Помолчал, подумал и все-таки напомнил:

– Ты это... В общем, услышал – и забыл. Мало ли что середь друзей не говорится, понял? Уж если к нам попал, будь своим, понял?

Даже проблеска простой человеческой любви к животным нельзя было уловить в словах Чебурнова. Я вспомнил, какое у него было лицо, когда всаживал в зубра пулю за пулей. Какая там жалость!

На другой день принц на охоту не поехал. Семен со скрытой усмешкой сказал, что «его высочество зарьял», то есть переутомился. К нему прибыл специальный служащий в форме штабс-капитана и почта. Мы тоже остались в лагере.

Неожиданно вестовой выкрикнул мою фамилию. К принцу. Велено тотчас. Семен проводил меня тревожным взглядом.

Его высочество сидел в тени ширококронной дикой груши, закутавшись в теплый красивый халат. Солнце припекало, но с высот подувал довольно свежий ветер, и принц опасался его. Штабс-капитан почтительно стоял рядом.

Не отрываясь от бумаг, принц спросил:

– Ты в Лесном институте учишься? Скоро кончишь?

Я ответил. Да, в Лесном. Да, скоро. Через год.

– Значит, уже разбираешься в нашем деле. Вот мой управитель по лесам абхазской дачи,– тут он кивнул на штабс-капитана,– представил договор с лесоторговцем на предмет рубки леса. Хитрый купец не подписал: чрезмерно строгие требования. Прочти и скажи свое мнение.– И он подвинул ко мне большой лист бумаги.– Садись. У нас совет. За свой лес стараемся. И за червонцы, конечно.

Принц сказал это смешливо. Но, прочитав первые строки договора на лесосеку, я понял, что высокое придворное положение владельца богатейших лесных дач на берегу Черного моря не мешает ему быть и хозяином и прижимистым торговцем.

В договоре на продажу леса из гагринской дачи, который от имени принца Ольденбургского составил капитан Воршнев, было сказано: «Контрагенту, купцу Оркину, предоставляется право вырубить все буковые, ясеневые, кленовые, карагачевые деревья диаметром в шесть и более вершков на высоте груди (четыре фута от земли) и все пихтовые диаметром в девять и более вершков. На остальной площади дачи – все перестойные деревья диаметром в восемнадцать и более вершков. Контрагент обязан возле каждого срубленного дерева засевать семена той же породы на десяти площадках не менее одного квадратного фута каждая. За недоочистку пихтовых вершин и отрубков от коры контрагент уплачивает по одному рублю с каждого дерева. За неуборку дерев, повалившихся на визиры и дорогу,– по три рубля за дерево.

Договор сей обе стороны обязуются исполнять свято и нерушимо».

В документе чувствовалась крепкая хозяйская хватка. И забота о лесе. Уважение мое к капитану возросло.

– Что скажешь? – Принц смотрел на меня хитрыми глазами.

– Договор составлен умно, в полном соответствии с законами лесовозобновления,– ответил я уверенно, потому что так нас учили.– Но если ваше высочество позволит, я бы предложил дополнить его.

– Ну-ну...

– На Кавказе, где произошла вырубка, очень быстро подымается всякий лесной сор. Ежевика, бузина, крапива, разная трава. И она в первые два года наверняка заглушит посеянные площадки. Может быть, стоит возложить на контрагента ответственность за рост посеянных культур хотя бы в течение первых двух лет. Прополка, рыхление. Тогда лесовозобновление принесет плоды.

Принц посмотрел на капитана. Тот мрачно высказался:

– Оркин и без того наши условия подвергает сомнению.

– Он возьмет с каждой десятины не меньше чем полторы тысячи золотом чистой прибыли! – закричал вдруг принц.– Скажи ему, что мы не отступимся ни на шаг! Внеси дополнение об ответственности за посев. Если же будет ломаться, то напомни между прочим, что лесоторговец Мезеринг, представляющий голландское общество кораблестроения, из-за одних только каштановых дерев хоть завтра подпишет с нами этот договор. Ему ведомо, из чего вытесаны стропила Реймсского собора и в каких бочках италийцы держат свои лучшие вина. Моей древесина цены нет, а он еще торгуется! Вот так. А тебе, студент, спасибо. И хотя зубра вчера ты не стрелял, вижу, голова у тебе на месте. А чего не стрелял, скажи? Растерялся? Не успел?

– Жалко,– тихо ответил я и густо покраснел. Принц хотел что-то сказать, но вдруг сжал зубы и задумался. Немного погодя, отпуская меня, напомнил:

– В три часа поедем глянуть, как распорядились со шкурой.





Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   15


©kzref.org 2017
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет