Политические взгляды Байрона



жүктеу 428.88 Kb.
бет1/2
Дата17.02.2018
өлшемі428.88 Kb.
түріГлава
  1   2


Третья глава.

Политические взгляды Байрона.

В англоязычной байронистике существует мощная историографическая традиция отрицания Байрона как политика и мыслителя, которая представляет его человеком, напрочь лишённым политических воззрений. Вскоре после смерти Байрона газета «Лондон Мэгазин» утверждала: «В политике он защищал свободу от предубеждений, привычки и прочих неопределенностей наподобие этих, но в чем действительно заключается свобода, как её использовать для блага человечества, как обрести её и сохранить - в этом он был невежественен как дитя».1 Наверное, в наиболее концентрированном виде весь диапазон подобного рода мнений выразил в конце 19 века А. Хэнкок: «Байрон выступал только за разрушение, следовательно, он не был революционером. Он был архиапостолом бунта, восстания против законной власти и ничего не мог предложить взамен того, что он собирался разрушить».2

Столь же устойчивой остаётся и другая традиция в байронистике, которая заключается в преимущественной ориентации исследователей на выявление «политических вкусов», пристрастий к тем или иным политическим деятелям, а не в изучении всей системы политических взглядов Байрона. Предмет исследований таких авторов может быть сформулирован довольно просто: кем был Байрон - аристократом, монархистом или демократом? Прекрасный знаток англоязычной

байронистики А.А. Елистратова еще в 1960 г. отмечала, что в Англии существует обычай объяснять «свободолюбивые, революционные стремления и действия Байрона как аристократическую причуду, позерство и самообман. Это - едва ли не самое распространённое и влиятельное направление в зарубежном байроноведении»3)

В СССР существовала другая крайность. Байрон представлялся неким символом революционного порыва, бунтарем, «противником буржуазной морали» и демократом. При этом игнорировался огромный пласт материала прямо противоположного свойства, который позволяет оценивать Байрона как ненавистника демократии, противника революции и т.п.

Наконец, существуют объективные трудности. Работа с наследием Байрона по выявлению его социально-политических воззрений осложняется тем, что он никогда не помышлял о систематическом изложении своих взглядов по какой бы то ни было проблеме, за исключением религиозно-философской. Да и отношение Байрона к политике менялось в зависимости от международной ситуации и событий в Англии, а его политические взгляды эволюционировали на протяжении почти всей его жизни. Однако ясное представление о метафизике поэта может стать стержнем, вокруг которого выстраивается действительно оригинальная для того времени система его политических воззрений.
§ 1. Метафизические основы политических взглядов

Байрона.


Мировоззрение Байрона есть разновидность философского органицизма, столь характерного для романтиков прошлого века. Будучи производным от античной идеи одушевленного макрокосмического порядка, органицизм Байрона имел некоторую специфику, благодаря которой сформировалась неординарная система политических взглядов.

Центр тяжести философской рефлексии поэта был смещен в сторону этики, выдержанной последовательно в духе стоицизма. Поэтому моральные принципы стали ключевыми категориями не только этики, но и метафизики. Для поэта-философа дуализм добра и зла был фундаментальным принципом строения Вселенной и любого из слагающих её элементов. Дневники и письма, все его крупные произведения испещрены сентенциями на тему о добре и зле независимо от того, о чем пишет Байрон - о французской революции или о женщине, о политической борьбе в Англии или о состоянии собственных финансов. Приведу одно из наиболее характерных в этом смысле высказываний поэта: «Не только светская, любая жизнь плоха стоило бы что-нибудь изменить с тех пор, как было сказано "всё есть частично зло вселенского добра" (А. Поуп – А.К.). Даже беда косвенно приводит к успеху кого-либо или чего-либо в этом лучшем из всех мыслимых миров, а сейчас наихудшем из [истории] цивилизации. Наше существование сведено к вялой и безжизненной середине между добром и злом, и нужно немало усилий чтобы выбраться из протоптанной колеи».4 Цитата примечательна тем, что демонстрирует убеждение Байрона в универсальности принципов добра и зла. Его ссылка на Александра Пуопа может быть интерпретирована, скорее всего, только так: зло необходимая часть божественного плана Вселенной. Дуализм двух великих начал распространяется Байроном на историю (второе предложение цитаты), на жизнь общества и каждого человека (последнее предложение цитаты). Поэтому и политика в представлении поэта есть столкновение добра в лице свободы со злом деспотизма и всякой власти вообще. Арена столкновения - весь мир.

Это убеждение опиралось у Байрона на бескомпромиссный, в духе стоицизма, космополитизм. «Я чувствую себя настолько гражданином мира, - писал он матери в 1811 году, - что любое место, где я бы мог наслаждаться приятным климатом... стало бы моей страной, таковы острова Архипелага (Греция - А.К.)».5 Спустя много лет Байрон вернется в Грецию не для поселения, а для борьбы с мировым злом - тиранией. Показательно в этом смысле его отношение к сулиотам наиболее боеспособной части греческих повстанцев: «Они признаны лучшими и храбрейшими может статься, я и возглавлю такой отряд; с ним, мне кажется, можно кое-что сделать и в Греции и за её пределами».6 То есть все равно где, все равно с кем -лишь бы воевать против всемирного зла.

В послании неаполитанским повстанцам Байрон называет себя «другом свободы, готовым служить их правительству как простой волонтер». Особенно важна мотивировка - он хочет «разделить участь храброй нации, бросившей вызов лицемерию и деспотизму...».7 Восприятие самого себя как гражданина мира, сопричастного к событиям, происходящим в любом уголке планеты, определило и жизненный путь Байрона как политика - кондотьера Вселенской армии добра. Такое умонастроение характерно для людей романтической эпохи. Оно вдохновляло Лафайета, генералов французской республики, оно подвигло Гарибальди бороться за свободу в Латинской Америке.

Стремление к жизни воина-космополита лишь внешнее и наиболее очевидное проявление метафизики Байрона в политике. Решающее воздействие философии поэта на его политические взгляды связано с дихотомией добра и зла, с одной стороны, и опорой на некоторые догматы христианства в рассуждениях, с другой. Человек, считает Байрон, был сотворен существом невинным, в единстве со Вселенной и самим собой (ранние стихи поэта). Грехопадение человека вызвало внутренний разлад, распадение его некогда единой сущности. Этот главный результат метафизической истории человека Байрон представляет с болезненной остротой в поэме «Преображенный урод». Одна часть человека его страсти и плоть (зло) - то, чем он является. Вторая часть человека - душа и то, чем он хотел бы быть, - его стремление к совершенству, к восстановлению единства с самим собой и Вселенной. В другой поэме её главный герой Каин, утверждает Д. Мак-Вей, «выступая против политики Рая, выступает против самого себя».8

Человек, обреченный жить в состоянии разлада, испытывает внутреннюю или, как писал Дж. В. Эрстайн, «экзистенциальную тиранию». «Обычное мое состояние, читаем мы у Байрона, подавленность, которая усиливается с каждым днем». Выход из этого состояния он находил своеобразный: «И все же некоторые треволнения приятно возбуждают, как, например, революция, битва или любая рискованная авантюра».9

Экзистенциальное рабство не отделимо от политического и, наряду со вселенским дуализмом добра и зла, является неистребимой причиной деспотизма. Тирания (у Байрона - абсолютный синоним деспотизма - А.К.) - это универсальное метафизическое явление, пронизывающее все сферы Вселенной, общества и внутреннего мира личности. Очень многое разъясняют строфы из четвертой Песни «Паломничества Чайльд Гарольда»: 93

Жизнь коротка, стеснен её полет

В суждениях не терпим мы различий.

А Истина - как жемчуг в глуби вод.

Фальшив отяготевший нас обычай.

Средь наших норм, условностей, приличий

Добро случайно, злу преграды нет.

Рабы успеха, денег и отличий,

На мысль и чувства наложив запрет,

Предпочитают тьму, их раздражает свет.

95

О вере и молчу - тут каждый сам



Решает с богом, - я про то земное,

Что так понятно, ясно, близко нам, -

Я разумею то ярмо двойное,

Что нас гнетет при деспотичном строе,

Хоть нам и лгут, что следуют тому,

Кто усмирял надменное и злое,

С земных престолов гнал и сон и тьму,

За что одно была б вовек хвала ему.10

Без столь пространной цитаты невозможно пояснить, что Байрон подразумевал под "двойным ярмом" английского деспотизма, а эти строки

относятся именно к английскому обществу. Только в сопоставлении этих двух с последними двумя строками 93 строфы становится понятным, что «двойное ярмо» подразумевает гнет экзистенциального и политического рабства. И так, Байрон воспринимал политическую тиранию как проявление вселенского зла, без которого немыслимо мироздание. Такая философия в зависимости от характера человека, обычно приводит либо к политической и житейской апатии, либо к непрерывной борьбе, к бунту против всего и вся.

Эти строфы из «Поломничества Чайльд Гарольда» позволяют сделать еще один вывод. Сравните: «нам лгут, что следуют тому, кто усмирял надменное и злое» - с другой строкой: «добро случайно, злу преграды нет». В первой цитате констатируется возвращение общества к «состоянию порока» после попытки «усмирить надменное и злое». Во второй цитате подчеркивается краткосрочность момента истины и добра. Следовательно, торжество свободы (политического воплощения добра) возможно лишь на небольшом отрезке исторического времени.

Анализ философских воззрений Байрона с проекцией на его политику и политические взгляды позволяет придти к таким предварительным выводам:

1. Тирания явление метафизического свойства, а потому политический переворот, свержение деспота приводят к достижению свободы лишь на короткий срок. Затем под действием высших законов возвращается в облике тех, кто боролся со злом. "Каин пришел к насилию, против которого выступал", единодушно утверждают Дж. П. Фаррел, Д.Д. Мак-Ганн и Д. Мак-Вей.11 Поэтому оппозиция любой власти есть назначение человека, который ассоциирует себя с явлением вселенского добра. Своего рода политическим кредо Байрона стала его крылатая фраза: «Рожден для оппозиции».

2. Форма политического правления не имеет решающего значения для достижения свободы. Она в большей степени зависит от традиций общества, режима функционирования власти и, в конечном итоге, способности личности к преодолению внутреннего рабства.

3. Непрестанная борьба поддерживает внутренние возможности человека к сопротивлению. Поэтому «перманентный бунт» от политического оппонирования до революции - и есть свобода.

4. Республика, понимаемая не как политическое равенство, а как системный плюрализм социума, соответствует фундаментальным принципам строения Вселенной, ибо позволяет объединить разнородные начала, примирить интересы противоборствующих сил добра и зла (см. стр. настоящей работы).

Эти социально-философские принципы и легли в основу представлений Байрона о политике и государстве.

§ 2. Государство и политика в представлении Байрона.

Те исследователи, которые считают возможным изучение политических взглядов Байрона, часто прибегают к помощи некоего символа или соотносят их с каким-либо образцом. Так, по мнению Б. Блэкстоуна, идеалом общественно-государственного устройства Байрона была республика Платона.12 Большинство ученых избегают столь жестких аналогий и определяют политический идеал Байрона более широким понятием - аристократическая республика. Э. Дауден, например, вкладывает в этот символ аристотелевское представление о «чистой аристократии» как форме правления, «основанной на добродетели». «Поэт, - пишет он, - действительно жил радостями и печалями людей, но он не был демократом, ибо по сути своей Байрон - интеллектуальный аристократ... Его преклонение перед могуществом личности было безграничным, а поэтому он полагал, что толпа не стоит человека. Его идеал республика, управляемая олигархами добродетели и мудрости».13 Ф. Рафаел смещает акценты он убежден, что Байрон был сторонником наследственной аристократии. «Байрон считал, - пишет Рафаел,- что пэры должны быть выше вульгарной активности».14 (Имеются в виду демократические выборы - А.К.) Таковы три основные позиции исследователей, относящих Байрона к числу сторонников аристократической республики.

Наиболее уязвима для критики первая из них, представленная здесь мнением Б. Блэкстоуна. Байрон, прекрасно знавший историю античности, несомненно, был хорошо знаком с учением Платона об обществе и государстве, что отмечает и сам Блэкстоун.15 Поэтому, трудно представить себе «певца свободы», восхищающегося тоталитарными контурами идеального государства древнегреческого философа. Ибо в нем существует «целительная ложь и цензура», мудрецы «вправе исключить поэта из правильно организованного общества, а пренебрежение к индивидуальной свободе основополагающий принцип "хорошо устроенного блага"».16

Куда более убедительной выглядит, на первый взгляд, позиция исследователей, относящих Байрона к сторонникам наследственной аристократии. Они часто ссылаются на известную фразу поэта из его дневников 1821 года: «... демократия [как форма правления] хуже всех, ибо что такое демократия на деле как не аристократия негодяев?»17 При сопоставлении этой цитаты с непрестанными и крайне негативными характеристиками, которые Байрон щедро раздавал английским радикалам и французским якобинцам, может показаться, что поэт действительно поддерживал карбонариев по причине их аристократического происхождения.18 «Хант и Коббет, пишет Байрон, - негодяи, а лидеры радикалов - грязные левеллеры».19 В письме Д. Маррею поэт утверждает, что «Робеспьер и Марат покажутся детьми в сравнении с нашими "демократами", если власть попадет в их руки».20

Особую убедительность доказательству сторонников байроновского аристократизма придает анализ представлений поэта о структуре общества. В «социальную стратификацию» Байрона органично вписывается идея общественного неравенства, приверженность сословным различиям и традициям21. Получается, что Байрон жил в стране, которая в наибольшей степени соответствовала его социально-политическому идеалу. Не зря же английский историк Э.Д. Хобсбаум пишет: «Если 18 век был победным для аристократии, то эпоха Георга IV была раем. Старый режим достиг своего апогея в десятилетие после наполеоновских войн».22 Но именно Англию, как «страну тори» поэт ненавидел, по его собственному признанию, «до степени сильнейшего отвращения».23 Весь пафос одной из наиболее известных его исторических пьес («Марино Фальеро») направлен против венецианского варианта аристократической республики, как порочной формы государственного устройства.24 Трудно объяснить с этих «аристократических позиций» и реакция английского общества на творчество и деятельность поэта: отторжение его политических взглядов и моральных интенций в среде английского истэблишмента и восторженное приятие их средним классом.25

Некоторые исследователи пытаются выйти из этих противоречий, объявляя Байрона сторонником монархии. Действительно в государе часто сочетаться аристократический снобизм с отрицанием аристократии. Может быть, поэтому Д. М. де Сильва пишет, что «у дожа были основания для возмущения аристократическими порядками в Венеции, но эти основания сами по себе были аристократическими». По мнению этого исследователя «Марино Фальеро» предлагает конституционную монархию скорее, чем любую другую форму правления... Возможно даже, что речь идет об имперских амбициях дожа».26 В русло этой трактовки как будто бы укладывается «Сарданапал» Байрона, его восхищение яннинским деспотом Али-пашой и Наполеоном.

Наиболее слабым местом «монархической оценки» политических воззрений поэта является полнейшая невозможность найти ей подтверждение в переписке и дневниках Байрона, а весьма вольные, на мой взгляд, интерпретации литературных произведений не выдерживают критики в сопоставлении с высказываниями самого поэта. Многие из них прозвучали в то время, когда создавались «Марино Фальеро» и «Сарданапал». Еще в 1814 году в письме газете «Куриэр» Байрон дает понять своим политическим оппонентам, что «боров» из старинного куплета времен Ричарда III наиболее подходящая эмблема для монархической власти.27 Со временем отношение Байрона к монархии не изменилось. Она всегда была для него синонимом деспотизма, а «война людей против монархов основным содержанием эпохи».28

Может быть, исходом из этого тотального отрицания для Байрона был анархизм? Действительно, в 1813 г. в письме леди Мельбурн поэт в стихотворной форме, но более чем категорично определил свое отношение к власти вообще:



Tis said – Indifference marks the present time

Then hear the reason – though ‘tis toil in rhyme

A king who can’t – a Prince of Wales who don’t

Patriots who shan’t – Ministers who won’t

What matters who are in or out of place

The Mad – the Bad – the Useless – or the Base? 29

Смысл этих строк в том, что подданные всегда безразличны к любым правительствам, ибо у власти либо сумасшедший, либо больной, либо человек никчемный, либо подлый. И все же более тщательный анализ приводит нас к выводу о том, что Байрон, воспринимая власть как неизбежное зло, видел невозможность анархической организации общества.

В дневниках и письмах Байрона есть безошибочный показатель отношения поэта к той или иной проблеме написание имени нарицательного с большой буквы. Почти всегда это симптом эмоционально позитивной оценки некоего явления. В письме к Августе Лей (18 октября 1820 г.) мы читаем; «Италия очень раздробленное Государство».30 Едва ли не единственный случай, когда Байрон пишет слово «государство» с большой буквы. В данном контексте это может быть показателем «особого расположения» Байрона к итальянской государственности как к орудию борьбы против «деспотизма гуннов» (так поэт называл австрийцев - А.К.).31

Идея власти отчетливо выражена в письме Байрона к Хобхаузу: «Я не думаю, что человек, который опрокинул все законы, может принести благо (Бристоль Хант - А.К.). Тот, кто изображает из себя Тайлера или Кэда32 может найти своего Уолворта или Айдена».33 Такую реплику мог бросить только человек, признающий право власти карать и устанавливать законы, а следовательно, признающий неизбежность власти как организующего начала в обществе. Итак, ни монархия, ни аристократия, ни демократия, но власть - какая же? В политическом лексиконе поэта есть термин, составляющий исключение из принятого у Байрона обычая пренебрежительно отзываться обо всем, что связано с проблемой политического строя. «Республика! восклицает лорд, - взгляните на мировую историю - Рим, Греция, Венеция, Франция, Голландия, наша (увы! недолгая) Республика и сравните с тем, что было сделано при монархиях».34

Очевидно, Байрон считал республику той формой правления, которая содействует более динамичному развитию общества. Как истинный космополит, он выдвигает требование Всемирной республики достаточно сильной, чтобы обеспечить стабильность там, где национальная власть оказывается недееспособной. «Сегодня в театре, писал Байрон в 1821 г., в последнем действии комедии, когда показывали короля на троне, в публике раздался смех и возгласы, требовавшие Конституцию. Это показывает здешнее состояние умов, так же как и убийства. Этак не годится. Необходима Всемирная республика и это будет правильно».35

Приведенные выше цитаты позволяют определить значение термина «республика» пока только как «не монархию». Однако дальнейшее изучение словоупотребления данного понятия дает основания для того, чтобы исключить аристократию из семантического поля байроновской республики. «Дайте мне республику, сокрушается поэт, я согласен на республику или одного деспотического правителя, но только не на смешанное правление одного, двух, трех!»36 Особое значение, для создания целостного представления о семантике понятия "республика", имеет следующее высказывание Байрона: «Если бы Брут и Кассий выиграли битву при Филиппах это не вернуло бы их к дням республики - она погибла вместе с Гракхами, а дальше была лишь борьба партий. Легче излечить чахотку или починить разбитое яйцо, чем возродить государство, которое так долго было добычей каждого удачливого солдата, как Рим».37 Фрагмент, выделенный мною курсивом, убеждает в приверженности Байрона идее народовластия. Вместе с заключительной частью приведенной цитаты, он доказывает еще одну мысль: республика, в которой народ имеет доступ к власти, обеспечивает прочность государственного строя, а отсутствие народовластия - путь к военной диктатуре и деградации государства.

Республика тем предпочтительнее иных форм правления, что она препятствует концентрации власти, считает Байрон: «Чем больше равенства (здесь политического А.К.), тем более ровно распределено зло (власть - А.К.) и, будучи разделенным среди такого множества людей, становится легче. Поэтому я за республику!»38 Отрывки из писем и дневников Байрона подобраны мною так, чтобы в них было представлено мнение поэта на разных этапах его духовной и политической эволюции. Человек, который проделал путь от «радикала-революционера» до «умеренного реформатора», остался верен своему юношескому «пылу республиканца». Почему же тогда сторонник демократической республики столь яростно отрицал демократию и демократов?

В сознании тех, кто считал себя «другом свободы», слово «республика» было окружено священным ореолом. Со времен Великой французской революции и до середины 19 века «республика» была не просто формулой государственного устройства, она вмещала в себя все человеческие ценности. Так, Робеспьер вдохновенно вещал: «Мы заменяем в нашей стране эгоизм нравственностью, чувство сословной гордости - честностью и неподкупностью, этикет - долгом, тиранию обычая царством разума, любовь к деньгам - любовью к славе, тривиальное высшее общество величием человека. Другими словами, бесплодность и все пороки монархии добродетелями и удивительным чудом Республики».39 Восторженное отношение к республике Байрон унаследовал от французской революции и старших романтиков. «Вордсворт идентифицировал республику и свободу»40, - пишет Э. Дауден, в равной степени это может быть отнесено к Байрону.

Совершенно иным эмоциональным фоном было окрашено понятие

«демократия». В Европе со времен античности существовала традиция критического осмысления, демократии как формы правления. Видимо, от Платона и Аристотели Байрон воспринимает негативное отношение к этому термину. В основе ассоциативного мышления поэта - диалог с В. Шекспиром и А. Поупом, но главное непрестанные аналогии с античностью. В такой внутренней интеллектуальной атмосфере, под давлением авторитета Древних, неизбежно возникал процесс неосознанного заимствования ценностных установок по отношению к концептам античного политического мышления. Несомненно, также, что опыт французской революции усиливал негативное отношение поэта к демократии. Якобинский вариант правления дискредитировал саму идею демократии, сделав ставку на властное насилие в еще большей степени, чём монархия. Тем более что, в отличие от Байрона, деятели революции не воспринимали власть как проявление метафизического зла. Отталкивающе кровавый опыт якобинцев сделал неминуемым для Байрона поиск самостоятельной, неординарной, неизвестной истории формулы политической власти.

Если проводить аналогии с известными Байрону формами государственного правления, то это, скорее всего, «полития» Аристотеля, которая противопоставлялась древним мыслителем демократии. Но ставить знак равенства между политией Аристотеля и республикой Байрона нельзя. Поэт вносил такой акцент в свой идеал республики, который существенно изменял образ политии в соответствии с романтическим видением личности и идеалом минимизации власти. В результате сложилась схема, состоящая из двух основных элементов: харизматический лидер, наделенный мистической способностью воздействовать на массы не столько силой власти, сколько выдающейся силой духа и слова, плюс народная республика.

§ 3. Романтический гений verse versus харизматический

лидер.

Харизматический тип господства своим распространением в 19-20 вв. обязан появлению «романтического гения», подробно описанного Н.М. Джоунсом в его фундаментальном труде «Революция и романтизм».41 На вершине иерархии ценностей «гения» новый индивидуализм (см. стр. 31 настоящей работы), отрицающий любые притязания на ограничение абсолютного суверенитета личности. Фактически это означало, что процесс разрушения авторитета власти, церкви и общества, начавшийся в эпоху Ренессанса, Романтизм довел до конца. Более того, он позволял и даже провоцировал отбор нравственных норм по принципу их утилитарной принадлежности или в соответствии с характером, привычками и вкусами индивида, не затрагивая пока что (в начале 19 века) своей основы стойко-христианского гуманистического идеала. Так обозначился путь к «дезинтеграции коллективного сознания» (Э. Дюркгейм).



Политик или мыслитель, вовлеченный в эпицентр стихии такой ментальной трансформации, неминуемо сталкивался со множеством проблем. Если их назвать вслед за А. Тойнби «вызовом эпохи», то ответом стала идея «харизматической республики». Задача политика 19 и большей части 20 века в объединении людей и структурировании общества, теряющего устоявшиеся механизмы саморегуляции: социокультурные традиции, мораль, ритуалы и культ, лояльность к власти, освященной авторитетом религии или традиции и т.п. Первыми всерьез столкнулись с этой проблемой якобинцы и попытались решить ее с помощью культа Природы. Затем были религиозные мечтания Анри де Сен-Симона, культ Великого Существа Огюста Конта, большевистский паллиатив религии, фашизация Европы и победоносное шествие различных идеологий. Все это в значительной степени порождалось потребностью в поиске силы, способной объединить людей со столь специфическим «центробежным» умонастроением, как романтизм. Команда пиратского корабля с их авторитарным и мистически авторитетным вождем в «Корсаре» Байрона это довольно точная копия описанной выше ментальной ситуации. В условиях триумфального утверждения идеи гения42 центростремительной силой становится харизма вождя. Байрон, расценивающий власть как неизбежное зло, неминуемо должен был обратиться к поиску методов ненасильственного влияния на массы. Судя по его произведениям, он уповал на моральный авторитет вождя, не заставляющий повиноваться, но побуждающий добровольно принять харизматическое воление.

Личные качества и опыт поэта немало способствовали развитию этой «харизматической склонности». Не без оснований Роджер Сейлз писал о том, что Байрон обладал «гипнотическим действием на людей, даже Шелли порою чувствовал себя просто мотыльком у свечи убедительности порочного лорда».43 Способ самоутверждения, избранный Байроном, поддерживал необходимый для харизматика психологический фон. Поэт верил в свою гениальность (не только поэтическую) и вел себя соответствующим образом: эпатаж, его масштабы и сила воздействия на общество были беспрецедентными. В этом смысле один из его современников Бриджес был прав, утверждая, что Байрон «опрокинул мораль, чтобы показать свою силу».44 Поэт искал и находил признаки гениальности не только в своих творениях и достоинствах, но и в пороках. В конце концов, он пришел к выводу о том, что «гений - результат аномального развития тела и разума».45

Гений одинок и противостоит всей Вселенной («и человек один, и борется лишь с богом») и даже тем, ради кого он совершает героические поступки: гений чужд людям, они для него скорее объект приложения усилий и даже не «партнеры». «Я асоциален, бросает вызов Байрон, - больше чем волк, игнорирующий свою стаю».46 Столь ценные для харизматика качества, естественно, сочетались в Байроне с гипертрофированным интересом к роли личности в истории. «Если бы, писал поэт, у неаполитанцев был хоть один Мисаниелло (итальянский рыбак, возглавивший восстание против испанцев в 1647 г. - А.К.), они одолели бы кровавых палачей со скипетрами и саблями».47 Появление же вождя в революционную эпоху, считал Байрон, неизбежно. «В этом народе, продолжает он, заложены отличные качества и благородная отвага, которую только бы надо направить. Но кто же сделает это? Ничего. В такие времена являются герои».48

Обратная сторона харизмы «этический макиавеллизм». В знаменитой формуле, выведенной из рассуждений секретаря флорентийской республики («цель оправдывает средства»), власть была целью. Риторика нового времени заменила цель и цинизм государственника нравственным пафосом понятий «свобода и равенство». Вторую же часть формулы, которая оправдывает неразборчивость в выборе средств, время не тронуло, и Байрон ей следовал. Одна из самых одиозных фигур античности, практиковавшая макиавеллизм еще до рождения автора этой идеи, была кумиром поэта. «Несомненно, писал Байрон, из всех имен античности ни одно не окружено таким обаянием как Алквиад. Почему так? Я не мог бы ответить».49

Байрона не зря и часто называли апостолом свободы - одержимый этой идеей, он не стеснялся в рассуждениях о средствах, ведущих к вожделенной цели: «Дело не в одном человеке и не в миллионах людей, а в духе свободы, который надо распространять. Волны, атакующие берег, разбиваются одна за другой, но океан все побеждает».50 Может быть, поэтому сентиментальность поэта и апология свободы естественно сочеталась не только с любовью к императору Франции, типичному харизматику, но и к яннинскому деспоту Али-паше. Отчасти Роджер Сейлз объясняет это «противоречие»: «Когда Байрон прибыл в Яннину в 1809 году, он увидел множество примеров садистской жестокости Али-паши. Радикализм поэта не стал помехой для восхищения этим элегантным диктатором. Диктаторы обычно талантливы и подчеркнуто

элегантны».51 Однако сказанное следует дополнить; французский тиран и албанский деспот своими вождистскими, харизматическими интенциями импонировали поэту. В «Вернере» Байрон оправдывает уголовное преступление, совершенное во имя индивидуально интерпретированной справедливости. Устами сына Вернера Уильриха он говорит:



А что ж остается? Быть разоблаченным,

Попасть, быть может в цепи?

Из-за Вашей природной дряблости, самокопанья,

Полу гуманности и неуместной

Чувствительности, жертвующей родом,

Чтоб негодяя и врага спасти!

Нет, граф, у вас нет больше сына. 52

Один из современников Байрона, завороженный фаустовскими масштабами и неординарностью этой личности, написал в 1824 году: «Его воля была законом для него».53 Разве не перекликается с дневниковой записью поэта о несопоставимости жизни миллионов людей с духом свободы (в пользу последнего, конечно) идея вождя заговорщиков Израэля из пьесы «Марино Фальеро»? Он выдвигает по большевистски стройную и безапелляционную концепцию политического переворота «для людей с высоким назначением республику очистить»:



Наш долг забыть для одного все чувства,

Наш долг все страсти гнать во имя цели

И смерть считать прекрасною наш долг,

Коль жертва наша к небу вознесется

И в мир свободу вечную введет! 54

Идея республики, возглавляемой харизматическим лидером, произрастала в благоприятной для нее атмосфере английского политического климата. Восемь лет после Ватерлоо, в течение которых появились главные работы поэтов-романтиков второго поколения, были годами, когда над Англией витал призрак гражданской войны.

Каждый из перечисленных ниже знаменитостей считал, что грядущая революция не за горами: Каннинг, Коббет, Ричард Карлейль, Вордсворт, Веллингтон, Китс, Шелли, Каролина, принцесса Уэльсская и позже королева, Саути с его репутацией Кассандры и почти все английские газеты.55 Английский историк Эрдман Д.В., характеризуя степень политического напряжения в этот период, писал о «непрекращающейся истерии». Почтенному Академическому Обществу было отказано в проведении заседания на том основании, что «оно не может гарантировать неполитический характер дискуссии».56 Лондонская полиция арестовала горожан с плакатами, на которых содержалась безобидная информация об отсрочке митинга, заподозрив их в том, что буквы «ХYZ» - есть некий закодированный сигнал.57 Напоминающие фарс преследования исполнителей баллад, владельцев кофеен, где собирались лондонцы, стал повседневностью еще до Питерлоо и заговора Тистельвуда. Самое невинное слово на страницах неправительственных газет (The Times, Black Dwarf, The Examiner, The News) ставилось под подозрение, а автор, который публиковался в этих изданиях, сразу зачислялся в разряд противников церкви, государства и даже народа. «В то время, - писал Байрон, - нельзя было говорить о короле без опасения быть заподозренным в политике или личных выпадах против него».58

Разочаровавшийся в парламентаризме еще в 1813 году, Байрон тоже некоторое время считал, что революция неизбежна. Когда торийская пресса в 1814 году назвала его «атеистом, дьяволом и бунтарем», он написал своему другу Томасу Муру, что хотел бы вернуться в Англию и бороться против монархии пером, «пока кто-нибудь не найдет что-нибудь поострее».59 И, наконец, в 1816 году, когда по его мнению «вновь забрезжила надежда на лучшее», он заявил, что готов сражаться «на стороне противоположной той, которую занимали мои предки, вернувшие короля Карла».60

Готовность рискнуть жизнью и титулом, а последнее для Байрона было едва ли не важнее, свидетельствует об огромном желании примерить на себя лавры народного вождя. К тому же английская политическая реальность оживляла детские грезы. Мальчиком он мечтал возглавить отряд «черных байроновцев», его героями были Наполеон, Вашингтон, Боливар и спартанский царь Леонид. Он восхищался карьерой лорда Эдварда Фитцджеральда, объединившего ирландцев, и лордом Кокрейном, который боролся за новую республику в Южной Америке. И до поры, пока ему не представился подходящий случай в Греции, поэт грезил о харизме на страницах пьесы «Марино Фальеро» (1819-1820 гг.). В ней, фактически, и изложена концепция «республики харизматического лидера». Приведем один из характерных, с этой точки зрения, отрывков пьесы, в котором Фальеро оправдывает необходимость политического переворота:

Как государь я к подданным воззвал

К тем, кто меня избрал государем

Двойное право дав мне быть таким

Права избранья, ранга, рода, чести. 61

В реальной истории Марино Фальеро демагог, стремившийся к авторитарной власти. Однако он был поэтизирован английским лордом как защитник народа от произвола олигархии. Видимо, не случайно Байрон не замечал очевидные для историка факты.62 Присущее ему чутье историка исчезало, как только он встречал личность незаурядного полководца: «Я не знаю, - писал поэт, - ничего равного этому подвигу в истории (разгром венецианцами под предводительством М. Фальеро венгерского короля - А.К.) за исключением действий Цезаря под Алезией».63 Но главное все-таки в другом демагогия Фальеро соответствовала байроновскому идеальному государству. Афины и Сиракузы «в дни их свободы и расцвета»64 были идеалом и дожа, и Байрона. Соответственно режимы Перикла и Дионисия I Великого более других в эпоху античности могут ассоциироваться с понятием республики харизматического лидера. А вот и самый подходящий лозунг для этой формы правления: «Разделить державу с народом...»65 и опять из уст дожа Фальеро. Чтобы завершить реконструкцию политического идеала Фальеро-Байрона, приведу последний отрывок из пьесы:



«Несчастье лиц - плод общего разврата

Страны, что не республика, не царство, ...

Вы здесь - низвергнуть

Уродливое это государство,

Карикатуру власти, приведенье. (1)

Мы воскресим закон и справедливость (2)

В республике свободной (3) воплотим

Не безначалие, а равноправие, (4)

Все рассчитав, как бы колонны храма,

Рассчитав упругость и нагрузку

Так, что нельзя и части шелохнуть

Без нарушенья общей симметрии.»66 (5)

Эти архитектурные ассоциации и есть воплощенное в образе «идеальное государство» Байрона с ясно прорисованными чертами социально-политической модели:

1. Республика среднего класса (3) , то есть полития Аристотеля, основанная на всеобщем избирательном праве (4);

2. Сильная, авторитетная, возможно, авторитарная власть харизматического лидера (строка, прономерованная цифрой 1, а также фраза из предшествующей цитаты – «разделив державу с народом»);

3. Правовое государство (2);

4. Абсолютный приоритет прав индивида, подчинение интересов общества и государства идеалам свободы (5).




Достарыңызбен бөлісу:
  1   2


©kzref.org 2017
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет