Помнишь ли ты…



жүктеу 441.77 Kb.
бет1/3
Дата04.01.2019
өлшемі441.77 Kb.
  1   2   3

  Владимир Савич

Tombe la Neige

Драма.
Действующие лица.
Ольга Викторовна Максакова. – 72 года.

Эндрю Макс. – 49 лет.

Кати – жена Эндрю 45 лет.

Джеймс Лоренс. – американский доктор лет пятидесяти с плюсом.

Александр Алексеевич Рукавишников. – Русский доктор лет тридцати пяти.

Медицинская сестра Клава – лет тридцати.

Санитар - Молодой человек.

Петр Кузьмич Солдатов – пожилых лет человек.

Виктория Леопольдовна Невинская – актриса 72 лет.

Иван Кобылин – пожилой актер.

Вера Языкова – пожилая актриса.
Первый акт.

Первая картина

Сцена представляет скромную эмигрантскую квартиру. Из окна видны небоскребы. На диванах, стульях множество плюшевых игрушек. В кресле сидит большая кукла. В красном углу икона «Спасителя» В комнате звонит телефон. На сцене появляется хозяйка дома Виктория Леопольдовна Невинская.
Виктория Леопольдовна. Я вас слушаю. Кто? А что так рано, ведь вы же должны были придти к четырем, а сейчас без четверти два. Что? Почему быстрей … что – то случилось…

Дождь на дворе, что ты говоришь, а с утра вроде как солнечно было. Не поняла, повтори? Изменчивый климат!? Да, здешняя погода как капризная дама. Почему вы кричите? Я, слава Богу, еще прекрасно слышу. Что? Что? Промокли. Продрогли. Ну, хорошо, хорошо открываю. Даже уже и нажала на кнопку.


Кладет трубку идет к окну.
Невинская. И впрямь, вакханалия. Надо будет надеть резиновые сапоги и непромокаемую куртку. До театра ведь так далеко.
В комнату, шумно отряхивая зонтики, плащи и шляпы входят двое (коллеги Виктории Леопольдовны Иван Кобылин и Вера Языкова)
Кобылин. Ну, и погодка сегодня не приведи Господь. (Снимают пальто и шляпы) Хороший хозяин собаку на двор не выпустит, а ты, вместо того чтобы впустить людей начинаешь, расспрашиваешь, что да как!

Виктория Леопольдовна. Ну, откуда же я знала, что на улице такая вакханалия…

Кобылин. Про вакханалию я не говорил, но под твоим определением подпишусь. Уж очень оно соответствует действительности.

Невинская. А что вы так рано? Ведь репетиция только в четыре.

Кобылин. Как будто в четыре наступит рай земной. Здесь и в четыре, и в пять, и в полночь все одно и тоже!

На дворе октябрь, так сказать, прекрасная пора очей очарованья, а на дворе февральский дубак в том смысле, что - достать чернил и плакать. Кстати, Вика, у тебя есть?


Кобылин жарко потирает руки
Виктория Леопольдовна. Чернила? Нет, кажется, нет, но есть шариковая ручка.
Кобылин. Я не это имею в виду, я говорю за твою замечательную рябиновку!

В смысле, где же кружка. (Берет со стола чашку) Выпьем, милая старушка, сердцу станет веселей! ( Пауза) Ну - так как?


Виктория Леопольдовна. Да как же ты пьяный на репетицию пойдешь?
Кобылин. Так уж пьяный. Ты же ведь больше рюмки не нальешь, (машет укоризненно пальцем) я тебя знаю. И второе, я все равно там играю роль безмолвного русского мужика, ну буду играть, безмолвного выпившего мужика. Подумаешь! Ну, для сугреву, Викусик! Умоляю!

Виктория Леопольдовна. Ну, хорошо, только что для сугрева!? Сейчас принесу.

Невинская уходит.

Кобылин трет уши. И что за дурак придумал это глобал ворминг?

Языкова. Многие ученные говорят, что, наоборот, грядет не потепление, а похолодание. Да…

Кобылин прерывает ее.

Кобылин. Да, климат сегодня ни к черту. Не то, что раньше. Зима так зима! Лето так это лето! А виноваты все космонавты, наделали, понимаешь, дырок в атмосфере. Шныряют туда сюда! Туда сюда! Теперь еще и частные ракеты строят. Есть деньги - лети. А чего туда летать, я тебе спрашиваю? Что там искать…

Что так долго!


Заглядывает в кухню, куда ушла за настойкой Виктория Леопольдовна. Поворачивается спиной к кухонной двери и идет в комнату.
Кобылин. Бога что ли надеются там за бороду схватить?
В это время в комнату входит Невинская.
Невинская. Не богохульствуй, Иван!

Кобылин оборачивается.

Кобылин. А чего я такого сказал?

Невинская. Сказано ведь не поминай Господа всуе!

Кобылин. Поминай, не поминай, а рябиновку наливай!

Наливает рюмку.

- Ну, вздрогнули!

Выпивает. Крякает.

Кобылин. А, хороша, мать, у тебя рябиновочка и мягкая, и крепкая, и…

Короче, Смирнофф отдыхает, ей Богу!

Кобылин накалывает гриб на вилку. Жует и приговаривает.

Кобылин. А грибки – это же не грибки, а произведенье искусств! Мольер, а не грузди! Ты где их покупала?

Невинская. Покупала? Сама собирала и сама солила!

Кобылин. Да ты что!? Обалдеть!

Невинская. Ты капустку мою попробуй. Подвигает тарелку с капустой.

Кобылин. Ну, капуста без рюмки, как актер без роли. Наливай!

Подносит рюмку.

Невинская. Не много?

Кобылин. В самый раз! Выпивает. Крякает. Накалывает на вилку капусту.

Кобылин. Хороша, капустеция! Хороша. Не капуста, а чистый Шекспир! Не уж то, впрямь, сама квасила?

Невинская. Конечно! Разве здесь умеют мариновать грибы? Солить капусту!? Вот у нас. Пауза. Махает рукой на восток. Умели…

Языкова перебивает Невинскую

Языкова (ехидно) Что ты говоришь!? Помниться лет…. ????

Лет тому назад уж и не упомни сколько, ты утверждала обратное, мол, у них там за границей все высший класс, а у нас все дерьмо…

Невинская обрывает Языкову.

Невинская. В моем доме попрошу не выражаться! Прости и помилуй нас Господи. Креститься на икону.

Языкова. Я не выражаюсь, а только повторяю твои слова, Богобоязненная ты наша!

Давно ли ты ей стала?

Невинская. Я ей всегда была…

Языкова (ехидно) Что ты говоришь! Пять мужей. Десять абортов… это у нас называлось Богоязненостью?

Невинская грозно. Ты своих считай, а я за свои грехи как-нибудь сама отвечу…

Пауза.


Да, грешила! Грешила, потому что молодая была, неопытная, глупая. Потом, как говорится, с волками жить по-волчьи выть. Разве у нас мужчину можно было найти, то пьяница, то волокита, то Бог его знает, что и с боку бантик. Вот и приходилось перебирать. А родить? Какой актрисе это в голову могло придти! Беременной роль, сама знаешь, не давали. Любимую фразу нашего незабвенного режиссера Павла Ивановича помнишь?

Пауза.


Невинская. Нет? Так я напомню - или играй или рожай. Приходилось выбирать первое, ведь сцена – это же тяжелейший крест. Зачем же взваливать его на хрупкие детские плечи!?

Языкова. Многие и крест несли, и детей рожали и…

Невинская. Не ты ли?

Языкова молча листает журнал. В момент спора Кобылин все время подливает себе в рюмку.

Невинская. Не ты?! Ну, так и не суди других, и сама не судима будешь.

Языков. А кто это меня судить будет? Может бородатый дедушка, что на небе сидит? Ха- ха. Так не сидит там никто. Космонавты вон летают, ищут его, да только, как (указывает на Кобылина) Ваня утверждает, напрасно дырки в атмосфере делают, нет там никого: ни Бога, ни ангелов его небесных. Никого. Мрак. Холод. И кружение планет.

Невинская. А кто их создал, кто ими управляет – планетами этими? Они же сами по себе не могут вращаться.

Языкова. А чего ими управлять, там же все едино ничего нет!

Невинская. Ну, а на Земле? Кто все нам дает: воздух, воду, пищу… Кто?

Языкова. Природа мать дает! Она же и ищет, кого назначить Богом. Назначала динозавров, потом обезьян. Теперь вот нас людей на эту роль пробует.

Кобылин. Дамы! Дамы! Тихо! Тихо! Не хватало еще, чтобы на почве религиозного спора, соседи вызвали полицию! Я, например, согласен с Верусей. Бога нет и это, как говорится, бесспорный факт, и верить в Бога не надо. Но с другой стороны я солидарен и с Викусей. Хоть Бога и нет, но жить нужно так, как будто он есть!

Невинская. Неплохая мысль, хоть и Богохульная!

Кобылин. Правда? Ну, так за это нужно выпить!

Невинская. Хватит уже тебе хлестать. Забирает графин со стола.

Кобылин. Ну, Викусик! По последней. Мировую!? За консенсус!

Невинская. А, я ни с кем не сорилась…

Кобылин. Сорилась, не сорилась, а мировую наливай. Вика, умоляю!

Кобылин берет у нее графин.

Кобылин. Оп ля- ля, а сосуд то пуст! Давай-ка, Викуся, неси новую графиняцию!

Невинская недоуменно смотрит на графин.

Невинская. Вот тебе на!? Ты, что уже все вылакал? Ну, ты даешь, Ваня!

Кобылин. Вылакал? Да, что тут было лакать! Кот и то больше плачет! Давай, давай, Викусик, за консенсус, за мир и дружбу! Подталкивает Невинскую к кухне. – Неси графинского!

Невинская. Ладно, старый нытик, уговорил, но по последней рюмке. Еще на репетицию идти. Вы мне, кстати, так и не ответили, почему вы так рано пришли. Репетицию что - ли перенесли?

Кобылин. Да, ну ее к монахам твою эту репетицию! Выталкивает ее на кухню. - Сейчас главное за мир, за дружбу, за консенсус!

Кобылин напевая «Помнишь ли ты, как счастье нам улыбалась.

Кобылин. Слушай, Веруня, давай ты скажи, а то у меня язык не поворачивается, да и в горле что- то пересохло.

Языкова. Ничего, сейчас выпьешь рюмашку, и сушняк пройдет.

Кобылин. Представляешь, какое свинство, человек мне рябиновку наливал, грибками угощал, а ему такую новость. Давай все-таки ты.

Языкова. Нет, братец, она на меня и так: за аборты, да за мужиков в кровной обиде. Я так думаю, что она уже, поди, на кухне и нож на меня точит!

Кобылин. А чего ты на нее набросилась, в самом деле?

Языков. Да, язва моя сегодня с утра разыгралась… вот я и набрасываюсь на всех как сторожевой пес. Так, что давай ты. Только не в лоб, а так мягонько, аккуратненько, ну как ты умеешь, а то ведь ты знаешь, Вика натура тонкая, нервительная еще руки на себя наложит болезная.

Кобылин. Нет, Вика у нас Богобоязненная. Адского огня боится. Как там у Данте?

Вот грешницы, которые забыли

Иглу, челнок и прялку, ворожа;

Варили травы, куколок лепили.

Языкова. У нас такая профессия, Вань, что верь, не верь, а все равно в огне, если он, конечно, есть, гореть придется. Дьявольское племя! Не зря нас прежде хоронили за кладбищенской оградой.

Кобылин. Зато сейчас Оскарами, да орденами награждают и хоронят по высшему разряду…

Языкова (перебивает Кобылина)

Языкова. Правильно, награждают, а почему?

Кобылин. Ну и?

Языкова. Да потому что сейчас на Земле власть сатаны, а мы актеры приспешники его. Вот поэтому и награждают нас златом и серебром осыпают!

Кобылин. С чего это ты взяла?

Языкова. В журнале свидетелей Иеговы, «Сторожевая Башня» вычитала.

Кобылин. Мало чего они напишут Иеговы твои! Я бы не сказал, что я приспешник сатаны, живу вольготно. Щи да каша вот и радость наша. Ну, изредка у Вики грибков с рябиновкой перехватишь. (Пауза) А злато серебро только что в витрине ювелирного магазина вижу!

Ты я тоже знаю, не шикуешь, а если так то чего же ты ему служишь, а Верунчик?

Языкова. Кому ему?

Кобылин. Ну, сатане этому самому?

Языкова. Я никому не служу, потому, как не верю ни в Бога, ни в черта!

Кобылин. Ну, а если не веришь, так чего мелешь всякую ерунду.

Языкова. Я не мелю. Я читала и рассказываю тебе, а Бог, и черт здесь так с боку припеку.

Входит с подносом Невинская.

Невинская. Вера, сколько раз я тебя просила, не поминай в моем доме нечистую силу. Что у тебя за язык такой?

Языкова. У меня нормальный язык. Розовый (показывает язык) без признаков гепатита «А» Кроме того, мы, между прочим, живем в свободной стране. Кого хочу того и поминаю.

Невинская. Ой, договоришься ты, Вера, ой договоришься, допоминаешься. Накажет тебя господь. Лишит языка.

Языкова. О ля-ля! Накажет!? Может и накажет. Только я вот не пойму чего это он тебя такую набожную чистую, да светлую наказывает!? С тобой же дружить, что с врагом в разведку ходить!

Невинская. Почему это?

Языкова. Да, потому что, где ты там и неприятности! То одно с тобой случает, то другое. Теперь вот из театра тебя выперли!

Невинская смотрит широко открытыми глазами на своих приятелей.

Невинская. Что значит выперли? Кого выперли?

Языкова. Тебя, милая, выперли. Вас, дорогая Виктория Леопольдовна, выставили… Вот вам, как говорится, Бог, а вот порог. Понятно?

Невинская садится на стул

Невинская. Меня лишили места… как же так… за что…

Языкова. Вас, вас, милейшая мадам Невинская, а кого же еще!

Невинская. Это, правда, Ваня?

Кобылин подходит к Невинской. Обнимает ее за плечи и говорит, обращается к В. Языковой.

Кобылин. Ну, ты, Веруся, даешь. Мне про деликатность рассказывала, а сама бьешь человека прямо обухом в лоб, а ведь перед тобой пожилой человек с тонкой душевной субстанцией. А ты… да ну тебя…

Обращается к Невинской.

Кобылин. Ну, успокойся, Викуся, подумаешь, лишили места. Был бы это действительно театр, а то так… балаган… Разве у них играют? У них же ломают дурака! Тебе ли настоящей многогранной актрисе переживать, что тебя лишили места, в каком – то паршивом шапито…

Невинская плачет. Но почему меня? ( Пауза) Вера права там, где я там одни неприятности.

Кобылин. Глупости! Там где ты там вкусная еда и хорошая выпивка! А выставили тебя, потому что ты последняя пришла в этот балаган, а выгоняют первых тех, кто пришли последними.

Невинская. А в писании сказано последние станут первыми?

Языкова. Опять ты двадцать пять со своим писанием. Ей про…

Кобылин обрывает Языкову.

Кобылин. А я говорю, успокойся, Веруня. (К Невинской) Не знаю как там, в писании, но так мне объяснил наш режиссер. Позвонил мне сегодня утром и сказал, что последние из театра увольняются. Передай – де Вике Невинской.

Невинская. А чего ж он мне сам не позвонил?

Кобылин. И как бы он с тобой разговаривал? Ты по ихнему ни бельмеса, а он по нашему ни в зуб ногой.

Невинская. Но он бы мог объяснить мне это по-французски?

Кобылин. Викусик, ты прямо как дитя, ей Богу. Слава Богу, что эти аборигены хоть на своем языке говорят, а ты по-французски. Может еще и по-итальянски?

Невинская. А почему бы и нет. Ведь это же язык Феллини.

Кобылин. Феллини – мелини! Да, ты смеешься что - ли надо мной? Они же своего языка толком не знают. Я год английский язык переучивал, прежде чем стал их понимать, а у меня, между прочим, кембриджское произношение!

Языкова. Кембриджское!? Ой, держите меня семеро - двое не удержите. От твоего Кембриджа за версту Тамбовщиной несет!

Кобылин. Ну, и язва ты, Верка! Ну, и язва!

Языкова. Язва!? Ты на себя посмотри – геморрой!

Кобылин. Нет, она меня сегодня доведет до умопомраченья (Становится в театральную позу)

Ты перед сном молилась, Дездемона?

Коль нет, молись скорей. Я не помешаю.

Я рядом подожду. Избави бог

Убить тебя, души не подготовив.

Языкова. Молилась, молилась, но водки еще сегодня не пила, а охота. (Обращается к Невинской) Наливай, геморой! Наливай, может моя язва, едрить ее на лево утихомирится!?

Кобылин. Вот это правильно.

Наливает рюмку.

Кобылин. И Викусику нальем. Наливает Невинской.

Невинская. Нет, нет, у меня сегодня постный день.

Кобылин поповским голосом. Отменяется рабе Божьей Виктории постный день и назначается хмельной. Во имя отца и сына и святого духа. Аминь! Пей, Вика, пей, сердцу станет веселей.

Кобылин поднимает рюмку.

Кобылин. За прекрасных дам! Гип - гип ура! Чокаются. Языкова закусывает грибами.

Языкова. Чудные у тебя грибки, Вика! Слушай, мать, а ну его и вправду в геморроидальную кобылиновскую трещину этот театр…

Кобылин. Веруся, не трогай святое!

Языкова театрально кривится. Трогать? Фи- фи! Упаси Бог!

Кобылин. Никакое не фи, а ого - го- го! Геморрой - болезнь аристократов духа! Викусик, не знаю, куда тебе послать этот театр, но послать его нужно. Ну, на кой ляд тебе сдался этот театр? Тебе уже почти семьдесят пять лет!

Невинская укоризненно машет головой.

Невинская. Ай, - ай- ай. Ай- ай! Русские актеры, Ваня, всегда отличались учтивостью и благородством и дамам о возрасте не упоминали.

Кобылин (наливает рябиновку и говорит) А я уже матушка не русский актер, а дальнезарубежный. Так что мне прощается.

Невинская. Русский актер, дорогой мой Ваня, и в могиле остается русским актером.

Кобылин. Золотые слова, Викуня! Бриллиантовые! За них и выпить не грех!

Выпивают.

Кобылин. Нет, Вика, ты все – таки подумай о смене профессии. Ведь на пособие по старости не нашикуешь.

Смотрит на часы

Кобылин. Ой- ой! Время вперед! Викусик, как говориться спасибо за щи за кашу и милость вашу, а нам с Верусиком пора, а то опоздаем, и нас выгонят. Ты хоть, мать, огурцы солить можешь, а я что стану делать – лапти плести что - ли?

Языкова. А ты разве умеешь?

Кобылин. В том то и дело, что не умею! Ведь ручки то у меня прямо, скажем, растут… ну, не буду, однако, похабщиной оскорблять Богобоязненные Викускины ушки.

Берет руку Невинской и целует ее.

Кобылин. Прощевайте, матушка. Благодарствуем за угощение. Простите, коли, что не так.

Языкова. До свиданья, Вика, прости меня бабу глупую за мой дрянной язык. Я ведь не со зла, а по язве своей проклятущей! Прости, мать, прости!

Целует Невинскую.

Невинская. Прости и ты меня, Верочка, прости, матушка, коли, что не так. Прости, если обидела тебя и словом и делом. Прости!

Целует Языкову.

Кобылин. Дамы, дамы, дамочки. Да, что это вы прощаетесь, точно в последний раз видитесь. В нашем возрасте нужно прощаться бодрее, веселее, а вы причитаете точно на поминках.

Невинская. Memento mori, Ваня, в нашем возрасте это в самый раз.

Кобылин. Согласен, Викуся! Согласен! Однако сейчас нам с Верусей нужно думать не об этом, а о том, как не опоздать на ближайший автобус. Промедлим еще чуток, и придется раскошеливаться на таксомотор.

Все, Веруся, пошли. Подталкивает Языкову к двери. Обращается к Невинской.
Кобылин. Викусик, держи хвост пистолетом! Мы к тебе после репетиции зайдем. У тебя же там еще осталось на донышке? Рисует силуэт графинчика.

По глазам вижу, что осталось.

Невинская. Осталось, осталось. Приезжайте. Я голубцы приготовлю, будет, чем помянуть…

Всхлипывает.

Кобылин. Ты мне это кончай. Кончай это мокрослезное дело!
Целует Невинскую. Уходят. Она говорит им в дверь.
Невинская. Нашим привет всем передавайте. Пусть простят меня, если я чем нибудь их обидела.

Невинская остается одна. Она убирает со стола. Потом берет в руки куклу и начинает, качая ее петь арию из Сильвы - « Ты помнишь, как счастье нам улыбалось…»

Невинская. Ах, как быстро промчалась жизнь, растаяла как снег под мартовским солнцем (обращаясь к игрушке) Катя. Как стремительно! Быстрее всяких физических скоростей. Куда там, деточка, скорости света до скорости жизни! Но это понимаешь только в конце, а вначале кажется, что никакой скорости нет, что стареют только твои бабушка, дедушка, да мама с папой, а над тобой время не властно. Когда я была маленькая с ноготок…

такая вот точно как ты. Что не веришь? (Невинская смеется) Была, была, дорогуша. Была маленькой славненькой. Все говорили. Ой, какая чудная девочка, а теперь развалина.

Горько вздыхает.

Так вот, когда я была совсем крохой, помню, как моя бабушка часто мне говорила. Ах, Вика, как быстро промчалась жизнь, а я не могла понять, о чем это она говорит. Ведь время тянется так медленно. День как год. Год как век. Мне десять лет. Всего десять! Как много мне еще нельзя. Как много мне запрещено и как мало разрешено. Как хотелось, чтобы поскорей наступила взрослая жизнь с ее тайнами и прелестями. Как хотелось носить красивые платья с глубоким декольте. Безбоязненно носить не мамины туфли на высоких каблуках, а свои. Делать что захочется. Ходить куда вздумается. Принимать пищу, когда есть аппетит, а не пришло время - идти к столу. Спать, когда упадешь с ног от усталости, а не по стрелкам часов. Просыпаться, когда отроются глаза, а не прогремит звонок будильника.

Подходит к книжному шкафу. Берет фотоальбом. Достает фото.
Невинская. Вот мне двадцать. Сколько надежд. Сколько упований. Вот уже двадцать пять. Вот тридцать. Надежды все еще живы, а возможности таят как снежный ком под весенним солнцем. Смотрит на фото.

Вот несчастная любовь. Ах, какой он был красавец. Куда там Ален Делону.

( Пауза)

Но, к сожалению, редкое сочетание физической красоты и морального уродства. Целует фото и кладет в альбом.

А вот неудачное замужество. Тоже красавец. Юрист! Он отюристил у меня даже нижнее белье!

Вздыхает. Достает следующую фотографию.

Невинская. А вот мне сорок. Портрет увядающей розы. Мне всегда нравилась красота увяданья, Катя.

Цветы последние милей

Роскошных первенцев полей.

Они унылые мечтанья

Живее пробуждают в нас.

Так иногда разлуки час

Живее сладкого свиданья.
Пауза.
Невинская. Или вот эти строчки.
Унылая пора! очей очарованье!

Приятна мне твоя прощальная краса —

Люблю я пышное природы увяданье,

В багрец и в золото одетые леса...
Красивые слова, когда они не касаются твоего лица, твоих рук, глаз, талии…

Вот мне пятьдесят еще можно разобрать в развалинах лица и тела отблески былой красоты! Вот шестьдесят и семьдесят – это уже, Кати, не возраст – это уже наказание без преступления, называемое старостью. И вновь больше века длится день. Я попыталась спастись от тягучего времени эмиграцией. Эмиграция оказалась миражом, блефом, но здесь хоть был театр. Пусть и балаган, пусть шапито, но все же сцена! Сцена! И вот теперь меня, ее лишили…

самого дорого! Меня лишили сцены! Что мне теперь делать, Кати? Не грибы же, в самом деле, мариновать! Мне трагической актрисе и квасить капусту?

Мне, не превзойденной Офелии солить огурцы! (Пауза) Офелия! О, Боже, не уже ли это было? Цветы, поклонники, овации.


Начинает читать монолог Офелии.
На колени мои головою склонись,
Твои раны осыплю цветов лепестками.
Что есть смерть?
Это новая вечная жизнь.
Что есть жизнь?
То, что людям дано в испытанье.
Гордый принц, посмотри на меня
и скажи,
Что осталось от прежней Офелии бедной?
Быть безумной так трудно:
безумство без лжи,
А любовь и безумие – гулкая бездна.
Знаешь, я умерла, а проснулась в саду,
И со мною отцы: мой отец и Всевышний.
Я оттуда увидела боль и беду.
Ты на грешной земле был ненужным.
Ты – лишний,
И теперь я тебя забираю с собой,
Кровь отравленной раны омою слезами.
Не холодный клинок, а святая любовь
Мир спасёт в море подлости, зла и обмана.
Эта тройка сейчас правит бал над людьми,
И "не быть" иногда много лучше, чем видеть,
Как в кипящий огонь низвергается мир,
Разрываются судьбы, как тонкие нити…
Пусть король с королевой в могиле лежат,
Их единственный сын здесь прощение примет.
Станет сладким бальзамом болезненный яд,
И Офелия больше тебя не покинет.
На колени мои головою склонись,
Гордый принц. Я тебя всей душою любила.
Что есть смерть?
Это новая вечная жизнь.
Что есть жизнь?
Только плач над зовущей могилой.
Пауза.
Невинская. Помню! Все еще помню (пауза) а вот что было со мной сегодня утром, то помню с трудом.
Печально вздыхает.
Невинская. Боже мой, как я играла! Я не играла, я жила! Все! Все отдала я театру и молодость, и красоту, и страсть, и энергию, и душу, и еще множество маленьких и больших «И,» а взамен получила морщины, болячки и чудовищные мешки под очаровательными глазками, сердечные боли и мрачный финал без выходного пособия. Браво! Браво, Вика! Брависсимо!
Долгая пауза.
Вся моя жизнь была отдана сцене, а если ее больше нет в моей жизни, то для чего же тогда мне такая жизнь!? Нет, такая жизнь, Кати, мне не нужна! Были бы дети, муж тогда другое дело, но ведь у меня ни того, ни другого… только куклы, но вы уж как нибудь и без меня проживете! Не велика для вас потеря.

Горько вздыхает.



Достарыңызбен бөлісу:
  1   2   3


©kzref.org 2017
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет