Пределы метафизического дискурса в рамках аналитической философии



жүктеу 157.8 Kb.
Дата28.02.2019
өлшемі157.8 Kb.
түріРішення

ПРЕДЕЛЫ МЕТАФИЗИЧЕСКОГО ДИСКУРСА В РАМКАХ АНАЛИТИЧЕСКОЙ ФИЛОСОФИИ

В статье аналитическая философия рассматривается в качестве одного из современных вариантов решения классических философских проблем. В связи с этим оцениваются перспективы метафизического дискурса на методологической почве аналитической философии.

У статті аналітична філософія розглядається як один із сучасних варіантів вирішення класичних філософських проблем. У зв’язку з цим оцінюються перспективи метафізичного дискурсу на методологічному ґрунті аналітичної філософії.
Понятие «аналитическая философия» прочно вошло в лексикон современной философии. При этом разные авторы, в том числе и относящие себя к данному направлению, все больше отдаляются от желанной общности во взглядах на его природу, границы аналитической философии все более «размываются», а вместе с ними ее предмет и метод. Сегодня нет однозначного мнения даже по поводу смысла самого термина «аналитическая». Вполне возможно, что как раз в этих спорах рождается философская истина, истина поверх «конфессиональных» или «партийных» интересов. Как раз та истина, в которой более всего нуждается сегодня сама аналитическая парадигма, давно переросшая старые рамки и активно конструирующая новые формы своего философского будущего. Как показывает опыт последних лет такая продуктивная деятельность невозможна без обращения к метафизической проблематике1, которая может стать предметом исследования в нескольких аспектах: во-первых, как классическая метафизика, «наука о сущем как сущем», во-вторых, как трансценденталистика, учение о предельных основаниях опыта, в-третьих, как фундаментальное основание некоторой теоретической традиции. Настоящая статья направлена на изучение возможностей построения аналитической метафизики в первом смысле, которое, очевидно, невозможно без анализа проблемы в двух оставшихся ракурсах.

В этой перспективе эвристическую ценность приобретает, как это ни странно прозвучит, ретроспектива, взгляд в прошлое, позволяющий определиться с тем, чем же была аналитическая философия на пике своего развития, в момент расцвета ее достижений, а еще более надежд. Подобный взгляд по определению не может быть исчерпывающим. Историческая реконструкция в некотором смысле формирует историю, а потому обязана быть схематичной и «контрастной», выделяя среди бесчисленных событий в пространстве и времени те знаковые и существенные, которые задают тон эпохам и стилям человеческого мышления.

Подобная позиция переводит историко-философский дискурс в плоскость своеобразной феноменологии общефилософского сознания, в которой аналитическая философия предстает движением, вдохновленным (и вызванным) новой надеждой на достижение Истины. Единственная цель, единая методология и общие упования как раз и вычленяют аналитическую традицию в поле модернистской философии в качестве самостоятельного субъекта. Среди тех точек зрения, которые видят начало аналитической философии в аристотелевской метафизике (Фоллесдал) или творчестве английских эмпиристов (Козлова), сводят ее к англо-американскому (Грязнов) или сугубо американскому (Баррадори, 14) способу философствования, декларируемый подход является ни менее точным, ни менее продуктивным. Кроме того, в предлагаемом общекультурном контексте, становится понятным почему, ни Больцано, ни Брентано, ни даже, возможно Фреге и Рассел, сами по себе еще не являются представителями аналитической философии и при определенных обстоятельствах – скажем, не будь среди их последователей Витгенштейна и членов Венского кружка – вряд ли могли рассматриваться в качестве философов-аналитиков.

Зарождение аналитической философии происходило в русле общих трансформаций европейского модерного мышления на рубеже ХIХ и ХХ века. Обсуждение природы этих трансформаций в данной статье невозможно, однако стоит отметить, что их следствием, наряду с рождением аналитической философией стали эйнштейновская теория относительности и квантовая механика. Общим местом этих, казалось бы далеких культурных феноменов, можно считать радикальную абсолютизацию метода исследования, а также субъективизацию этого метода. Вместо «объективистских» по своей природе описаний предмета исследования новый, ХХ век, тяготеет к первичным структурам человеческого опыта. Носители такого первичного опыта – будь то, язык физических измерений или язык философского рассуждения – становятся объектом непосредственного анализа.

Можно ли мыслить объект вне воспринимающего субъекта? Как учесть субъективную составляющую если она принципиально неустранима? В стремлении к априорно требуемой наукой объективности необходимо было элиминировать неустранимую субъективную составляющую познавательного акта. Эйнштейн в теория относительности решил эту задачу ограничением скорости передаваемого сигнала, квантовая механика – с помощью формулировки принципов дополнительности и неопределенности. Джордж Мур обратил внимание на то, что наша познавательная деятельность обречена на переформулировку одних высказываний в другие и выйти за пределы этой языковой субъективности мы принципиально не можем. В стремлении к истине мы фактически обречены анализировать язык с помощью языка – с этого открытия и начинается аналитическая философия. Сам естественный язык переполнен неясностями и неточностями, а прежняя философия представляла собой неправомерное заключение от особенностей функционирования языка к онтологическим структурам. Приблизительно так считал Бертран Рассел, который предложил использовать логический анализ в качестве проясняющего средства философии. Рассел был не только философом, но и выдающимся логиком, его методологические новшества не в последнюю очередь определили лицо аналитической философии. В частности, большое значение в дальнейшем имела новая формулировка «бритвы Оккама», которую Рассел выразил следующим предложением: «Всюду, где возможно, заменяйте конструкциями из известных сущностей выводы к неизвестным сущностям» /21/. Вместе с эмпиристской направленностью в эпистемологической плоскости данное положение прямо вело к неопозитивистскому принципу верификации, а весь логический анализ фактически ставил проблемы элиминации метафизики и демаркации науки и ненауки.

Впрочем сам Б.Рассел вряд ли был последовательным аналитическим философом. Его собственная позиция в метафизической плоскости претерпела серьезные трансформации, причем (что важно) не связанные прямо с методологией исследования. Он был слишком пессимистичен как эпистемолог, следуя скорее юмовскому агностицизму, и оптимистичен как онтолог (в духе платонизма) – и то и другое для представителей аналитической философии не слишком характерно.

В творчестве Дж.Мура, Б.Рассела и некоторых их предшественников аналитическая философия присутствует, так сказать, потенциально, но актуальное бытие она обретает благодаря креативности «Tractatus logico-philocophicus». Молодой Витгенштейн в своем первом произведении открыл столь многообещающую эпистемологическую перспективу и подкрепил ее такими смелыми онтологическими положениями-аксиомами, что определенная часть научного сообщества в очередной раз уверовала в возможность окончательного торжества разума. Собственно с «Трактата» начинается и совершенно особая история витгенштейновской аналитической философии. Если в данном контексте будет позволительно воспользоваться метафорой, то ее можно сравнить с увертюрой, в которой еще до начала основной части музыкального полотна проходят все темы предстоящей оперы. Услышав последние – мажорные или минорны аккорды этой увертюры вы можете предугадать и характер развязки произведения в целом.

В «Логико-философском трактате», а также в зафиксированных беседах Витгенштейна с разными философами содержаться и принципиальные для аналитической философии положения, сформулированные ранее Муром и Расселом, но и те теоретические положения, вокруг которых, в личных спорах и журнальных дискуссия, будет развиваться аналитическая парадигма в 30 – 50-е гг. Прежде, чем обратится к непосредственному содержанию этих дискуссий, необходимо заметить, что сам витгенштейновский «трактат» был слишком сложен и специфичен для широкой публики, но его содержание вдохновило теоретические поиски группы ученых, сплотившихся вокруг Морица Шлика и его теоретического семинара. В начале 20-х ученое сообщество находилось как раз в состоянии «научной революции», связанной с осмыслением теории относительности Эйнштейна и формированием новой физической парадигмы, получившей название квантовой механики. Известно, что сам Эйнштейн находился под влиянием идей Э.Маха, и это не в последнюю очередь привело его к созданию знаменитой теории. Вышедший в 1921 г. «Tractatus logico-philocophicus», с его фундаменатльными тезисами (обыденный язык нуждается в уточнении; знание достижимо только в языке естествознания; истинность утверждений зависит от истинности атомарных предложений – логических образов фактов) в еще большей степени радикализовал и, что главное, теоретически обосновал (основным онтологическим утверждением трактата стало утверждение о том, что мир есть совокупность фактов, а не вещей) эмпириокритицистский подход к научному познанию. Принятый на вооружение участниками семинара «Трактат» стал важной составляющей единой методологии научного исследования, превратившей семинар в знаменитый Венский кружок. Состояние творческого возбуждения, надежды и уверенности в собственных силах передает манифест «Венский кружок. Научная картина мира» 1929 года. Р.Карнап, Х.Хан, О.Нейрат, авторы манифеста, видят цель нового методологического направления в создании единого научного языка («нейтральной системы формул»), освобожденного от «засорений» обыденных языков. Тезис Витгенштейна о необходимости редукции значений научных утверждений к значениям атомарных предложений, был дополнен очень важным положением: «в самых низших слоях конституирующей системы находятся понятия, выражающие собственно психические переживания и качества». Сугубо лингвистическая проблема демаркации науки и ненауки приобрела эмпиристский привкус в знаменитом принципе верификации. Именно логический позитивизм (лингвистический эмпиризм) с его обоснованной претензией на роль общенаучной методологии стал первой громко заявившей о себе ипостасью аналитической философии. Онтологическая проблематика на этом этапе развития аналитической парадигмы не существует, метафизика (ненаучные, неподлежащие верификации положения) вообще находится под запретом.



Конечно аналитическая философия это не только Венский кружок, а противоречивую, многолетнюю и очень разнообразная история кружка не исчерпывается одной только аналитической философией. Можно условно разделить всех аналитических мыслителей на «ученых» и «философов». Первые – в основном члены Венского кружка и их последователи – занимаются по преимуществу проблемами языка науки. Чисто философские проблемы их волнуют во вторую очередь, в основном как средство оптимизации научного знания. Шлик, Рейхенбах, Нейрат и более всего Карнап привносят в усвоенную ими (в том числе и в личных беседах конца 20-х гг.) витгенштейновскую логико-аналитическую парадигму эмпиристские (восходящие к Маху) интуиции. Речь идет даже не об эмпириокритицизме – перед нами имплицитная научному мировосприятию метафизическая платформа, которую в первую очередь характеризуют натурализм и номинализм. Характерно, что в философских дискуссиях 30-х – 50-х гг. именно эти метафизические основания позиции аналитиков-«ученых» не выдерживаю критики. К.Поппер в 1934 г. доказывает несостоятельность верификационизма и показывает зависимость «решающего» эксперимента от теории, т.е., фактически, указывает на «бессмысленность» (с точки зрения логического позитивизма) его фундаментальных положений. Попытка Р.Карнапа перенести центр тяжести своих изысканий с логического синтаксиса на логическую семантику, последовавшая после того, как К.Гедель теоремой о неполноте дедуктивных систем поставил крест на надеждах создания полностью формализованного языка, после почти двадцатилетних усилий также потерпела крах. В работах его ученика и младшего коллеги В.Куайна под удар попали те аксиоматические положения, которые в лоне классической науки имели сакральный статус, а именно представления о предшествующей теоретическому анализу объективной реальности и о коррелятивной соотнесенности этой реальности с языком науки. Куайновский «миф о музе» и «Две догмы эмпиризма» стали классическими образчиками успешной теоретической аргументации, зримо подкрепляя выводы Куайна о том, что объекты реальности не имеют независимого от своего теоретического облика бытия и что невозможно указать четкие критерии различения аналитических и синтетических предложений (а, значит, научных и «метафизических»). Резюмирует эти выводы знаменитое положение, получившее название «тезиса Дюгема-Куайна»: «наши предложения о внешнем мире предстают перед трибуналом чувственного опыта не индивидуально, а только как единое целое». В этих словах Куайна содержится не только приговор объективистским онтологическим аксиомам (составлявших метафизический фундамент их программы) аналитиков-«ученых», но и почти дословная реинкарнация программных положений аналитической доктрины Л.Витгенштейна, высказанных им в беседах с членами Венского кружка в конце 20-х гг. Об этом свидетельствует та часть бесед, которая зафиксирована Ф.Вайсманном – их активным участником и симпатиком витгенштейновских идей. Приведем пример витгенштейновской мысли: «Однажды я написал: «Предложение налагается на действительность как масштаб. К измеряемому предмету прикасаются только крайние метки измерительной шкалы». Сейчас я предпочел бы сказать так: «Система предложений прикладывается к действительности как масштаб»… Вся эта система предложений в целом сравнима с действительностью, но не единичное предложение» (Ср. со сказанным Куайном: «Совокупность нашего так называемого знания или мнений, от наиболее случайных вопросов географии и истории до глубочайших законов атомной физики или даже чистой математики и логики, является созданным руками человека изделием, которое сталкивается с опытом только по краям», 1951). Девяностолетний К.Поппер в одном из последних своих интервью вспоминал, спокойный (в отличие от многих членов Венского кружка, что подчеркивает в общем-то равнодушное отношение к непринципиальной проблеме) взгляд Витгенштейна на верификационизм и фальсификационизм как на симметричные системы описания. Учитывая, что зависимая от аналитиков-«ученых» линия «философов науки» – Куна, Тулмина, Холтона, Фейерабенда спустя десятилетия вернула эту ветвь аналитической философии к витгенштейновскому прагматизму и релятивизму, трудно не удивиться эвристической ценности и целостности философии этого, на первый взгляд не систематичного философа.

Условная линия аналитиков-«философов» объединяет мыслителей, основные интересы которых были либо сосредоточены на философской проблематике либо, по крайней мере, учитывали необходимость систематических философских построений. Кроме непосредственно принимавших участие в семинарах Венского кружка В.Куайна и представителей Львовско-Варшавской аналитической школы К.Айдукевича, К.Лукасевича и А.Тарского, сюда же можно отнести близкого к аналитикам (и весьма повлиявшего на трансформацию их взглядов) К.Поппера, а также философов периода вынужденной «пересадки» аналитических идей на американскую почву (после того как в Германии к власти пришли нацисты) от Н.Гудмена и У.Селларса до Д.Дэвидсона. Оставляя открытым вопрос о природе происхождения прагматических элементов их учений (восходящих либо к американскому прагматизму, либо к философии Витгенштейна) следует сказать, что онтологические построения этих философов, по крайней мере в одной плоскости очень близки. Речь идет об онтологизации тех формальных условий функционирования языка, без которых наша лингвистическая деятельность оказывается невозможной. Эта тенденция получила название научного реализма (в случае, когда речь идет о функционировании языка науки). Бытийственный статус объектам придают формальные процедуры употребления языка. Знаменитое куайновское «существовать, значит быть значением связанной переменной» восходит к теории языковых каркасов Карнапа и некоторым мыслям Витгенштейна, высказанным в 20-х гг. по поводу фундаментальных правил употребления различных слов. Наиболее законченный вид эта прагматическая онтология приобрела в теории «языковых игр» Л.Витгенштейна.

Если в общих чертах реконструировать тот путь, который за пол столетия прошли аналитики в поле собственно философских проблем, то результат вряд ли покажется впечатляющим. На заре формирования неклассической физики знаменитый ученый Дж.Томсон (лорд Кельвин) сказал: «здание физики практически построено, не хватает лишь нескольких деталей – на ясном небосклоне есть два небольших облачка». Тучки на горизонте превратились в грозовой фронт из которого физика не может выйти и до сих пор. В начале ХХ века аналитики, подобно коллегам-физикам, были уверены в близости окончательного торжества их методологии. Достаточно прояснить естественный язык, уточнить его и перестроить, и обретенная истина вознаградит кропотливые поиски. Путеводной звездой была надежда на экспликацию логической структуры языка и мира (Рассел, Витгенштейн в «Трактате», Карнап). После десятилетних трудов и споров оказалось, что значения предложений, в которых транслируется наше знание не связано только с формальными структурами языка (Витгенштейн, Карнап, Куайн). Глубинные уровни языка онтологизируются и выполняют функции фундаментального уровня, который становится критерием истины при формировании нового знания. Само знание релятивизируется по отношению к этому основанию без надежды на возможную проверку соответствия миру самому по себе. Устойчивость онтологических представлений покоится на непротиворечивости комплекса наших практик, поэтому некоторые философы оптимистично заявляют, что мы сами творим свой мир2. Однако наша «миросозидательная» деятельность ограничена особенностями нашего естественного языка и при этом неоспоримо существование иных культурных языков с собственными онтологическими интуициями (Куайн, Витгенштейн). Общий вывод неутешителен: наш язык вынуждает принять нас определенную онтологию, которая имплицитно в нем содержится и отношение которой к миру самому по себе неизвестно. При этом возможны другие онтологизации например, в древних и примитивных обществах. Следовательно, наше видение мира привязано к нашему культурному языку, который мог бы быть и другим, а почему он таков каков есть – не известно. Начав с логического синтаксиса, через логическую семантику, аналитическая философия пришла к прагматике.

Очень контрастно, с глубоким внутренним пониманием проблематики, черту под онтологическими построениями «философов»-аналитиков подвел Б.Страуд, писавший о Куайне, Дэвидсоне и их последователях, что «те из них, кто имеют более богатую онтологию, к признанию существования определенных сущностей неминуемо приходят посредством более тщательного анализа предложений, которые мы понимаем и о которых мы знаем, что они должны быть истинными. Кто же защищает реальность чувственных качеств, свойств, атрибутов или возможных сущностей, даже целых возможных миров, тот все это делает на тех же самых основаниях. Вопрос заключается в том, как наилучшим образом объяснить способ работы языка и то, как мы его понимаем. А поэтому мы должны считать реальными все те вещи, которые неизбежно вовлечены в наилучшую теорию значения того, что мы говорим о мире». 174

Бесспорно, подобные вынужденные онтологические построения имеют мало общего с традиционной классической онтологией как учением о бытии, т.е. онтологией в том значении, в котором она только и может выступать синонимом метафизики. Г.Кюнг отмечает в статье «Когнитивные науки на историческом фоне» тот факт, что современное философское сообщество осознает несоответствие аналитических «онтологий» (например, Куайна или Гудмена) онтологиям в «классическом стиле». «В классической онтологии или метафизике, – подчеркивает Кюнг, – шел поиск сущностей и действительности (субстанций, свойств, процессов, событий и т.д.) которые в смысле корреспондентной теории истины могут служить в качестве... «истинной составляющей», «того, что делает истинными» высказывания об этой действительности».50 Упомянутая в начале статьи методологическая максима аналитической традиции позволяет отталкиваться только от внутреннего анализа языковой данности, запрещая любые «внешние вопросы», какими только и могут быть по своей сути вопросы метафизические. Говорить о классической метафизике в прагматистских по духу построениях аналитиков-«философов» принципиально невозможно.

Конечно, перед нами метафизика в «слабом» смысле как экспликация тех структур, которые, хотим мы того или не хотим, опосредуют любой наш опыт, или говоря словами выдающегося философа аналитика Стросона «концептуальной структуры, являющейся предпосылкой любого эмпирического исследования». 100Бобр В этом смысле аналитическая философия стала лучшим индикатором наших культурных «априорностей». Но вот природа этих предпосылок, равно как и проблематика «сильной» метафизики поставлены аналитическим методом раз и навсегда под запрет, которому в равной степени подчиняются и «ученые» («представления о соответствии между онтологией теории и ее «реальным» подобием в самой природе кажутся мне теперь в принципе иллюзорными» Кун269) и «философы» (поиск универсального или необходимого начала лучше оставить богословию. 123Гуд). Онтология или метафизика в аналитической философии всегда касается только нашей культурной реальности, но не бытия самого по себе.

Однако, при всей своей методологической строгости, аналитическая философия, странным образом, никогда не вписывалась в рамки аналитической парадигмы. Уже в раннем «Логико-философском трактате» Витгенштейна обращают на себя внимание проблема интерпретации языковых выражений. Важнейшая оппозиция «осмысленно – бессмысленно» разрешается только мыслящим субъектом. Но что заставляет его произнести приговор? Да, приблизительно тоже, что и в случае правильности употребления слова в рамках той или иной языковой игры (в более поздний период). Вовсе не логика сама по себе, но традиция, которая живет в нашем языке. Традиция употреблять слова так, а не иначе и традиция употреблять такие слова. И как показывают пассажи из «О достоверности» Витгенштейн пришел к пониманию того, что «формы жизни», которые конституируются «языковыми играми» в различных культурах различны и восходят к разным «глубинным грамматикам», а значит и различным онтологизациям реальности. В этих мыслях Л.Витгенштейна, впервые высказанных еще в 30-е гг. заключена, как мы видели, программа и предел развития аналитической метафизики. Дальнейший метафизический дискурс возможен только на путях исторических реконструкций в рамках философии культуры, которые чужды аналитическому методу. Оставаясь последовательным философом необходимо сделать шаг в «историческом» направлении, но при этом перестать быть аналитиком. Подобные тенденции как раз и наблюдаются, например, в постпозитивистской философии науки.

В конце концов именно компетентный в своих интерпретациях деятельный субъект и доступный для этих интерпретаций естественный язык составляют тот «черный ящик» метафизики, который так и не смогла вскрыть аналитическая философия и который несет в себе онтологические интуиции модерна. Совокупность «общих убеждений» как единого базиса возможной коммуникации и понимания, которые стоят за нашим культурным языком и возможностью его интерпретации, конституируют картину мира модерна – исходный и конечный пункт аналитической философии, так и не сумевшей подняться на метафизическую позицию, которая позволила бы ей осмыслить сам модерн.



Использованная литература

  1. Баррадори Дж. Американский философ: Беседы с Куайном, Девидсоном, Патнэмом, Нозиком, Данто, Рорти, Куном. – М., 1998, - 200с

  2. Боброва Л. Новая интерпретация философии И.Канта в современной буржуазной философии науки (Дискуссия о «трансцендентальных аргументах») // Новые тенденции в зарубежной философии науки. М. 1981

  3. Вайсманн Ф. Людвиг Витгенштейн и Венский кружок // Аналитическая философия: становление и развитие. М., 1998, с. 44-68.

  4. Виноградов Е. Виллард Куайн: портрет аналитического философа ХХ века // Вопросы философии

  5. Вітгенштайн Л. Tractatus logico-philosophicus. Філософські дослідження. – К., 1995. – 312 с.

  6. Грязнов А. Аналитическая философия: становление и развитие // Аналитическая философия: становление и развитие. М., 1998, с. 5-16.

  7. Гудмен Н. Способы создания миров. М., 2001, 376с.

  8. Карнап Р. Значение и необходимость (исследование по семантике и модальной логике). М., 1959

  9. Карнап Р., Хан Х., Нейрат О. Научное миропонимание – Венский кружок.

  10. Козлова М. Аналитическая философия // Новая философская энциклопедия, М., 2000, с. 98-100

  11. Кун Т. Структура научных революций. -М., 1977.- 301с

  12. Кюнг Г. Когнитивные науки на историческом фоне. Заметки философа. ВФ№1, 1992, с. 41-51

  13. Рассел Б. Логический атомизм // Аналитическая философия: становление и развитие. М., 1998, с. 17-37.

  14. Руднев В. Венский Кружок: Энциклопедия логического позитивизма (Рец. на кн.: Freidrich Stadler. The Vienna Circle: Studies in the Origins, Development and Influence of Logical Positivism. Wien; New York: Springer, (2001). 984 p.)

  15. Страуд Б. Аналитическая философия и метафизика // Аналитическая философия: становление и развитие. М., 1998, с. 510-525.

  16. Фоллесдал Д. Аналитическая философия: что это такое и почему этим стоит заниматься? // Язык, истина, существование. Томск, 2002, с.225-238.

1 См., например /Страуд/

2 Кроме цитированной мысли Куайна ср. «Многие вещи – материя, энергия, волны, явления, – из которых сделаны миры, сами сделаны наряду с мирами». 123Гуд






Достарыңызбен бөлісу:


©kzref.org 2017
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет