Pro memoria Вечер воспоминаний, посвященный преподавателям филологического факультета 15 октября 2009 года



жүктеу 143.21 Kb.
Дата12.11.2017
өлшемі143.21 Kb.

Pro memoria

Вечер воспоминаний, посвященный преподавателям филологического факультета

15 октября 2009 года
Ю. В. Лебедев

Многие преподаватели оставили заметный след в памяти студентов, но эта память никак не фиксировалась, более того, была отчуждена от студентов. Студенты плохо представляют себе историю нашего филологического факультета. И вот мы решили начать. Сегодняшняя наша встреча – это проба пера. Мы предполагаем, что эти встречи будут регулярными и, наверное, посвященными отдельным преподавателям, чтобы говорить о каждом подробно, потому что много ярких личностей оставили след в истории нашего пединститута, педуниверситета, университета.


В. К. Сморчков

Алексей Владимирович Чичерин начинал с 1939 года, с учительского института. Эта фигура была не только первой, но и действительно значительной: и как ученого, и как педагога, и как человека, соединявшего культуру девятнадцатого века с веком двадцатым, и как высокий нравственный ориентир, которым он служил для многих людей и здесь, и во Львовском университете. О львовском периоде работы Чичерина информации гораздо больше, чем о Костромском, но очевидно, еще есть возможность ее пополнить.

Алексей Владимирович Чичерин славного рода Чичериных, к которому принадлежал известный философ Чичерин (двоюродный дед Алексея Владимировича), нарком Чичерин был нашему Алексею Владимировичу двоюродным дядей. Правда, когда я приехал в 1991 году, Алексея Владимировича уже не было, он умер в самом конце 1989 года. Но интерес к его личности у меня был еще раньше, до того, как судьба привела меня сюда.

Чичерин был сослан, а когда закончилась ссылка, они поселились в Воронеже. Свекровь Чичерина, продав свою комнату в Москве, купила домик на окраине Воронежа. Преподавал Чичерин в Воронежском университете французский язык и русскую литературу, правда, меньше года, потому что в 1937 году вызвали его в «органы» и дали два дня, чтобы убраться, и Воронеж стал для него закрытым городом. Чичерин – очень религиозный человек, и попали они в лагеря из-за того кружка, который был при их духовном наставнике, учителе. Причем не сразу, не изначально он был религиозным, к этому Алексей Владимирович пришел уже взрослым человеком.

Из Воронежа они поехали в Нижний (тогда уже Горький) на могилу своего духовного наставника (Елена Владимировна – сестра Чичерина - в Загорске жила в доме, который ей достался от этого духовного наставника Даниила). Потом поплыли по Волге, не зная, где остановиться. Остановились в Костроме. Работы ему сначала не было, он читал на летних курсах переподготовки учителей, затем преподавал французский язык и литературу в 29 школе. И когда в 1939 году открывается учительский институт, Чичерин возглавляет общую кафедру русского языка и литературы. Здесь он проработал почти 10 лет. В конце 1949 года его отсюда изымает директор Волков, поскольку снова начались аресты и в 1949 году вновь начали сажать тех, кто ранее был в ссылке. Наверное, и общая обстановка в стране тогда этому способствовала. И на ученом совете или на каком-то общественном собрании Алексей Владимирович прочитал проповедь о том, что он верит и что ему жаль, что эти люди не верят, и так далее целую им лекцию прочитал. После этого естественно…

На конференции Чичерин читает доклад о патриотизме в литературе русской. И затем на кафедре его обвиняют в том, что он слишком много времени и внимания уделяет древнерусской литературе и слишком мало советской (как же «Железный поток», как же «Чапаев»). Три раза собиралась кафедра. Протоколы к счастью сохранились. В 1947-м в отчете ректор пишет: «Он непрограммную оду Державина «Бог» изучает, мало уделяет внимания патриотизму в древнерусской литературе, но зато подробно изучает «Хождение Богородицы по мукам»». Вот буквально в отчете института причина увольнения фигурирует вот такая.

Таков костромской период жизни Алексея Владимировича.
И. А. Едошина

Когда-то в 1919 году здесь, в Костроме, был организован рабоче-крестьянский университет, в котором работали Бонди, читавший тогда первым студентам теоретический курс литературы, Петр Петрович Перцов, известный издатель, критик, сегодня, к сожалению, почти забытый. Именно в Костроме он написал свою книгу «История русской живописи от Петра I до революции 1917 года». Издать он ее не успел, рукопись (правленная автором машинопись, единственный полный вариант) хранится в нашем архиве.

Мне хотелось бы вспомнить Михаила Лазаревича Нольмана, который действительно был человеком удивительным. Я категорически не согласна с тем, что он был неэмоциональным человеком. Он был человеком в высшей степени эмоциональным: на зачете или экзамене, если ты не знал чего-то, зачетная книжка летела в другой конец аудитории с такой силой, что успевай только туда добежать. Шпаргалок не терпел.

Готовясь к этому выступлению, я прочитала ранние работы Михаила Лазаревича, в частности, статью о Лермонтове и Байроне, и поразилась, насколько она актуальна, насколько в ней нет ничего идеологически выверенного. Какая свобода личности! Работу отличают глубина содержания, привлечение контекста (причем контекст весь романтический). Есть мнение, что не следует употреблять таких терминов как романтизм. Но существует ли какое-то явление, если оно не поименовано? Наверное, нет. У Михаила Лазаревича в этой статье романтизм рассматривается как единый процесс, а не отдельно русский романтизм и отдельно английский романтизм, причем в очень сложных и тонких связях. При этом ни одной ссылки на классиков марксизма-ленинизма. Это почти забытый сегодня классический, академический, но не засушенный стиль, академический способ самого мышления.

Только сейчас я поняла, почему на лекциях он был не настолько интересен, как в своих статьях. Наверное, ему интереснее всего было самому с собой, со своими мыслями и с тем, о чем он пишет. А необходимость выходить на лекцию к студентам его тяготила. Это понятно всем, кто много лет проработал в вузе.
Н. Г. Морозов

ДАВИД ЕВСЕЕВИЧ ФАКТОРОВИЧ

Первое, что меня поразило во внешнем облике Давида Евсеевича, – внешнее сходство с моим дядей, ивановским художником Серафимом Николаевичем Троицким: черты лица, изящная и вместе с тем сильная пластика движений, добрая, тонкая ироничность и какая-то особенная интеллигентность, овеянная мягкой грустью. Это сразу же расположило меня к новому преподавателю. А затем я был очарован его энциклопедическими познаниями в области культуры, литературного наследия Западной Европы – от раннего средневековья до Возрождения (здесь Давид Евсеевич прервал чтение своих замечательных лекций и покинул Кострому).

Никогда не забуду начало его первой лекции, посвященной эпосу о походах викингов в Исландию: «Вечерами у очага собирались люди, жившие среди снегов, и седовласый сказитель начинал свое повествование так: “Вы не слышали о походах Эрика со своей дружиной в страну льда, огнедышащих гор и горячих озер, извергающих кипящие струи до звезд? Не слышали? Так послушайте…”» И сам при этом преображался в скандинавского скальда, а мы, открыв рты, слушали, затаив дыхание…

Никогда не забуду его увлекательные рассказы о титанической и невероятно интересной исследовательской деятельности М. Лозинского, о его картотеке, содержащей ценнейшие данные, касающиеся поэтики «Божественной комедии» Данте.

Образ Д. Е. Факторовича живет в моей памяти до сих пор, я настолько ярко представляю его, что невольно ловлю себя на мысли: может быть, он тут, рядом, выйдет из аудитории и встретится мне со своей доброй улыбкой.
М. А. Фокина

ТОНКИЙ ЦЕНИТЕЛЬ ХУДОЖЕСТВЕННОГО СЛОВА

(Алексей Васильевич Миронов)

Я обучалась на филологическом факультете 4 года (1979–1983). На первом и четвёртом курсах с нами работал доцент кафедры литературы А. В. Миронов. Алексей Васильевич преподавал введение в литературоведение и теорию литературы.

Он приходил на лекции с выписками фрагментов стихотворений и цитатами из литературно-критических источников, оформленных на карточки размером в четверть стандартного листа. С удовольствием читал приготовленные материалы и подробно, обстоятельно комментировал. Мы, семнадцатилетние первокурсники, смотрели на него с недоумением: нам казалось, что за ним совершенно невозможно записать лекцию. Только много лет спустя, имея за плечами опыт преподавания литературы в школе, я поняла: Алексей Васильевич трепетно ценил поэтическое слово, умел давать очень точные и яркие интерпретации. Он уделял большое внимание проблемам психологии художественного творчества. Рассказывая о есенинской берёзке, показывал, как стихи эмоционально воздействовали на читателя. Он говорил, что читатель сам начинал «оберёзиваться». И мы охотно повторяли за ним это оригинально созданное слово.

На пятом курсе по теории литературы на экзамене я отвечала вопрос о композиции романа М. Ю. Лермонтова «Герой нашего времени». Алексей Васильевич очень внимательно слушал ответ, вступал в диалог, делал уточняющие комментарии. Тщательно следил за каждым словом, правильностью теоретических формулировок. Переживал и беспокоился, если, по его мнению, в ответе студента было подобрано не совсем удачное оценочное определение сути раскрываемого содержания. Он искал то единственно верное слово, которое так ценится в художественном творчестве.

Ещё раз мне посчастливилось встретиться с Алексеем Васильевичем после окончания вуза в школе, где я работала учителем русского языка и литературы. Он был методистом на педагогической практике студентов. Умело разбирал уроки, давал полезные рекомендации, приносил книги. Много интересного рассказал о Василии Бочарникове, фактах его творческой биографии, личных встречах с костромским писателем.

В итоге сложилось впечатление, что Миронов Алексей Васильевич – настоящий филолог, чуткий к художественному слову, прекрасный педагог, добрый и скромный человек. Он всегда так увлекался, когда рассказывал, что не замечал времени. Потом обескураженно смотрел на часы, обаятельно улыбался и говорил: «Что-то я с вами заболтался…».


Г И. Маширова

Я поступила в Костромской педагогический институт в 1955 году и связала с ним свою жизнь по сей день.

Мне удалось застать многих преподавателей филфака, уже давно ушедших. Профессор Д. Е. Тамарченко вел кружок поэзии. Меня привела туда подруга Надежда Бурдель (Зверева), теперь известная поэтесса, автор нескольких сборников лирических стихотворений.

На первом курсе заведовал кафедрой русского языка Феодосий Николаевич Шипов. Он читал у нас курс старославянского языка. У него мы без запинки могли просклонять любое существительное.

Борис Михайлович Смирнов. Он казался нам очень старым, беспомощным. Мы любили его, хотя иногда по-студенчески пытались обмануть. На экзамене по литературе XVIII века он требовал даты жизни всех писателей. Конечно, запомнить их было нелегко, и мы пошли на хитрость. Сдавали мы в аудитории корпуса «Б», где перед этим занимались математики. Вся доска была исписана какими-то цифрами, формулами, и вот мы написали между ними буквы, с которых начинается фамилия писателя и последние цифры даты рождения и смерти: Т-03-68 (Тредиаковский), Ж-83-52 (Жуковский), К-66-26 (Карамзин).

Анастасия Станиславовна Пестова. Умнейший и образованнейший человек своего времени. Как много она знала, какие интересные лекции у нее были! А мы беззлобно посмеивались над ее рассеянностью (вместе с ней, кстати, потому что она сама говорила об этом с присущим ей юмором). Анастасия Станиславовна постоянно теряла какие-то мелкие вещи: ручки, очки, ключи. Однажды она с улыбкой показала нам длинную цепочку, на которую привязала все эти «мелочи». А потом мы принесли в деканат всю эту «систему», которую она забыла на окне в коридоре.

Кафедра литературы. Милица Николаевна Боржек. Эффектная, всегда молодая красавица всегда представлялась нам актрисой, когда она на память читала отрывки из произведений зарубежных писателей.

У Игоря Александровича Дубовицкого я проходила педпрактику по литературе в девятом классе школы № 12, потом слушала спецкурс по Шолохову. Именно у него я начинала работать лаборанткой после окончания института, знала всю его семью.

Наша память очень своеобразна. Иногда постоянно вспоминаешь человека в связи с какой-нибудь бытовой мелочью. Почему-то, когда завариваю чай, я всегда вспоминаю Вячеслава Сапогова. Где-то в начале 80-х годов группа преподавателей выезжала с лекциями в Шарью. Там, в гостинице, Вячеслав Александрович, заваривая за общим столом чай, сказал, что кипяток нельзя заливать в чайник до краев – тогда чай лучше настоится. И я до сих пор это помню…

Боренька Козлов. Это наша факультетская стенгазета «Молодость», ночные бдения редколлегии во главе с С. М. Миценгендлером. Газеты тогда были огромными – до 10 метров, и надо было оформить и вывесить ее до утра, чтобы освободить аудиторию. Как-то раз все наши «редколлеги» разбежались, и мы с Борей вдвоем заканчивали всю работу. Я клеила заметки, он оформлял заголовки, и только в восьмом часу утра мы, вывесив очередной номер, пошли по домам отсыпаться.

До сих пор я не могу без слез вспоминать так рано ушедшего от нас нашего общего друга. Более светлого, честного, скромного человека я никогда не встречала.

Когда я стала работать преподавателем на кафедре русского языка, я сблизилась со многими – коллегами уже – в повседневной жизни, в быту.

Особенно тесно мы общались с Надеждой Александровной Щавелкиной (она уже вышла на пенсию). Вместе с ней и ее соседками часто пили чай с ее «фирменными» пирогами и яблоками в тесте, играли в карты. Для нее это было, мне кажется, необходимым общением, она скучала по своему факультету, по студентам.

Так же и мы с Ниной Семеновной Ганцовской навещали Варвару Ивановну Слышеву, Ольгу Александровну Минухину. Общались мы и с Ольгой Анатольевной Жуковской. К сожалению, работа, домашние хлопоты позволяли это делать не так часто, как надо бы…

Хорошо, что на факультете решили устраивать такие вечера памяти, и пусть это станет доброй традицией!
Н. А. Лобкова

ПРОСПЕКТ ТЕКСТИЛЬЩИКОВ, 14

Общежитие по проспекту Текстильщиков, 14 – это особая страница в истории кафедры литературы 1960–70-х годов. Через общежитие прошли почти все преподаватели кафедры. Жизнь под одной крышей, особенно в молодости, очень сближает, и, несмотря на общежитские бытовые неудобства, главным в той жизни обитателей «нумеров» (литераторов и не только) была замечательная дружеская атмосфера. В 1967 году приехал в Кострому после московской аспирантуры Вячеслав Александрович Сапогов. В следующие ближайшие годы кафедра пополнялась молодыми специалистами после ленинградской аспирантуры: Борис Михайлович Козлов, Альберт Михайлович Крупышев. Эти две филологические школы – московская и ленинградская – прекрасно дополняли друг друга. Была ещё одна школа – Юр. Мих. Лотмана (Тарту), ее представил на кафедре Михаил Яковлевич Билинкис. Каждое имя – это особая судьба, свой характер, мировосприятие, темперамент, свой жизненный талант. Однако общие профессиональные интересы, любовь к филологии и литературе стали основой общежитской близости. И, конечно, молодая потребность в общении. Книги, музыка, серьезные разговоры и шалости, шутливый маскарад на старый Новый год, крохотная кухонька Козловых, где по вечерам Людмила Федоровна подкармливала не очень сытых соседей.

В эту общежитскую семью входили не только литераторы; близок к нам был и историк Валентин Мирошниченко, и музыканты, и Рая Сорокина с кафедры французского языка и др. Мы шутили, что можем создать свое правительство – все жизненно важные сферы были представлены на двух этажах проспекта Текстильщиков, 14 (включая КГБ). В веселые события превращались дни демонстраций – 1 мая и 7 ноября. Колонны проходили мимо общежития, и нужно было только успеть «вынырнуть» из институтской колонны: в комнате гостеприимных Козловых уже был накрыт стол, из окна наблюдала, поджидая нас, Людмила Федоровна. И начинался праздник, звучала гитара – Булат Окуджава остался в нашей памяти с голоса Бориса Михайловича, нашего «князя Мышкина», как мы называли его.

Борис Михайлович Козлов – человек редкостной чистоты сердца, чуткости, интеллигентности, бескорыстия, прекрасный знаток и великий почитатель поэзии XX века. Его рукописные книги стихов Пастернака, Цветаевой, Мандельштама и других поэтов, любовно выполненные красивейшим почерком, – передают и красоту личности Б. М. Не менее выразительно говорит о нем и книга его работ, изданная, к сожалению, посмертно. Многие годы Б. М. Козлов тщательно изучал местную периодику 1920–30–40-х годов, перечитывая страницу за страницей костромские газеты и журналы, учитывая каждый стихотворный или прозаический текст. Он был убежден: представление о литературном процессе не может быть полным без знания литературы родного края.

В этой деятельности поражает не только редкостное трудолюбие, но и удивительная сила души: не легко вместе со своими героями проходить через голод и красный террор послереволюционных лет, массовые репрессии 1930-х годов, героические и трагические события Великой Отечественной войны. Вместе с тем, региональный «домашний» материал позволил дать историю крупным планом, в конкретных судьбах и конкретных фактах.

В 70-е годы часто забегал в «нумера» после занятий В. А. Сапогов, ещё на волне прочитанной лекции, с нерастраченной энергией, – поговорить с Мишей Билинкисом или с Аликом Крупышевым. Иногда Слава находился в игровом настроении. Помню, с какой счастливой интонацией он нам читал главу о градоначальницах из «Истории одного города» Салтыкова-Щедрина, явно наслаждаясь юмором, точностью острой мысли писателя. Комментарий к финалу «Истории одного города» В. А. дал абсолютно безнадежный, апокалиптический, исходя из логики размышлений автора и впечатлений от нашей действительности. Текст Щедрина так хорошо ложился на наши обстоятельства, что В. А. даже намеревался поставить со студентами сказку «Карась – идеалист» и уже выбрал красивую умную девочку-студентку на роль Щуки.

Вячеслав Александрович Сапогов: талантливость, увлеченность, эрудиция, внутренняя свобода – пожалуй, главные качества его личности. В.А. Сапогов абсолютно не был способен к компромиссу, к позиции конформизма, что и стало главной причиной его изгнания из Костромы. Соображения здравого смысла для него не существовали, он предпочитал быть самим собой – и в своем творчестве, и в студенческой аудитории, и в колхозе на осенних работах, и в дружеской компании, и на заседаниях кафедры. Он читал в Костромском пединституте курс древнерусской литературы и русской литературы начала XX века, но, казалось, знал всё. С ним можно было говорить на любые темы; его осведомленность в разных сферах искусства и науки, его память, дар слова, живая мысль, готовность к общению превращали его в человека–легенду. Студенты высоко ценили его познания и особый талант – способность раскрыть слушателям сущность поэзии, доступно объяснить тайны поэтики, природу стиха. Главной любовью его жизни был А. Блок и поэты Серебряного века. После лекций В. А. и разговоров с ним человек начинал слышать поэтический текст по-другому, как будто менялся орган слуха.

Круг интересов В. А. был широчайший, в его домашней библиотеке можно было увидеть не только книги по профессии, но и альбомы, монографии по истории живописи, книги о балете, о театре, специальные издания по математике, информатике, богословию, по философии и эстетике, по лингвистике и фольклору. Однажды летом – кажется, в начале или середине 70-х годов (по инициативе Б. М. Козлова) – все желающие сотрудники кафедры совершили несколько «налетов» на книжную базу, с разрешения «хозяев» и даже по их просьбе «почистить» накопившиеся завалы книг. Как радовался В. А., «выуживая» из пыльной горы что-то интересное – например, «Житие Аввакума» в серии “Литературные памятники”. И Б.М. и В.А. были страстными книжниками. Маленький кабинет В.А Сапогова в доме на улице Полянской был забит книгами, книги были и на стеллажах и на полу, письменный стол завален рукописями, стеллажи с книгами оккупировали и соседние комнаты.

Вместе с тем, Слава Сапогов не был кабинетным человеком, академическим ученым, преданным только науке. Он был жизнелюбив, он умел радоваться новым впечатлениям. У него было много друзей среди костромских художников, спортсменов, артистов, журналистов.

В.А. любил внеаудиторное общение со студентами. В конце 70-х – начале 80-х годов на филологическом факультете большую известность получил литературный театр. Руководил им актер Костромского театра Анатолий Жадан, но студенты тех лет говорят о своего рода “триумвирате” на театральном поприще: Анатолий Жадан, Анатолий Морозов, Слава Сапогов. С громким успехом прошли спектакли “Братская ГЭС” Евтушенко, “Двенадцать” Блока, “Сказка о Золотом Петушке” Пушкина, “Пир на весь мир” Некрасова. Анатолий Жадан и Толик Морозов исполняли функции режиссера, а Слава Сапогов ставил поэтическую интонацию. Участники этих спектаклей и сейчас говорят об особой творческой атмосфере репетиций, о своем волнении, необыкновенном подъеме настроения, о чувстве благодарности к устроителям литературных праздников.



Анатолий Морозов – имя, дорогое для нас. Человек открытого сердца, душевной щедрости, абсолютно надежный, верный в любви и дружестве. Мужская твердость удивительно соединялась в нем с нежностью, чуткостью, музыкальным даром. Толик прекрасно знал и чувствовал поэзию, замечательно читал стихи, его любимые поэты – Пушкин, Гумилев, Мандельштам. Собственно он сам был поэтом – и по мировосприятию и буквально, он писал стихи. Он был очень красивым и талантливым человеком.

По разным причинам и в разные годы вынуждены были покинуть Костромской институт Миша Билинкис, Толик Морозов, Слава Сапогов, что, конечно, было невосполнимой потерей для кафедры.



Анатолий Морозов стал прекрасным учителем литературы, он преподавал в 32 школе, в 15 гимназии, в школе № 7.

Михаил Билинкис остался верен своему любимому XVIII веку, он занимался мемуарами, в 1980 году защитил кандидатскую диссертацию, преподавал в Ленинградском университете. В 1995 вышла его книга «Русская проза XVIII века» (в издательстве СПб университета). Кажется символическим факт, что последняя его научная публикация состоялась в нашем кафедральном костромском сборнике 2007 года «Духовно-нравственные основы русской литературы». Статья Билинкиса «Несколько слов в защиту умного и образованного monsieur L*Abbe» написана в его манере, с выходом от пушкинского текста (первой главы романа «Евгений Онегин») в историю Летнего Сада, в историю культуры и педагогики века Просвещения.

В.А. Сапогов преподавал, заведовал кафедрой литературы в Череповце и Пскове и очень тосковал по Костроме. В прошлом году Т. Н. Кабинетская подарила Костромской университетской библиотеке два тома сочинений Блока с комментариями Сапогова, – они находятся в зале редкой книги.

Очень жаль, что было искусственно сокращено пребывание этих талантливых преподавателей на костромской кафедре литературы – в те годы эти вопросы решались в других инстанциях.



Жизнь кафедры в пору ее молодости, все наши дорогие коллеги, о которых сегодня идет речь, – конечно, в нашей памяти, в наших сердцах.

Достарыңызбен бөлісу:


©kzref.org 2017
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет