Россия, республика дагестан формирование демократической системы



жүктеу 358.73 Kb.
Дата03.05.2019
өлшемі358.73 Kb.
түріОтчет

ФОРМИРОВАНИЕ ДЕМОКРАТИЧЕСКОЙ СИСТЕМЫ


УПРАВЛЕНИЯ В ПОСТКОММУНИСТИЧЕСКОМ ДАГЕСТАНЕ

Энвер Кисриев

1. Введение

В 1989 г. в Махачкале уже отчетливо было видно, что коммунистическая партия теряет власть в республике, и рычаги управления фактически переместились в кабинеты руководства Совета министров и Верховного Совета ДАССР.

К этому времени стало также ясно, что Москва уже не управляет республикой, как это было многие десятилетия коммунистического режима, а, скорее, провоцирует по всем каналам своего традиционного влияния на периферию радикальные политические перемены на местах. Все эти новшества из центра были столь же мало ясны для местного руководства, сколь и гибельны для него. В этих условиях им пришлось самостоятельно браться за разрешение всех поднимающихся вместе с “перестройкой” проблем, опираясь на свои собственные силы и опыт.

Думаю, можно утверждать, что политическая конструкция власти и управления, которая сложилась в Дагестане после развала коммунистического режима, СССР и воплотилась в республиканской Конституции 1994 г., явилась продуктом внутреннего, естественного и весьма своеобразного развития, и в значительной степени отвечает особенностям социально-политической структуры дагестанского общества.

Среди этих особенностей самой существенной является уникальная во всем постсоветском государственном и административном пространстве этническая структура дагестанского общества. В Дагестане нет “титульной” или “государствообразующей” нации. Это географическое название, известное, по меньшей мере, с XVI в. н. э., не происходит от этнонима, как, например, Татарстан или Башкирия, а означает в переводе на русский язык “Страна гор”. Понятия “коренные”, или “автохтонные”, и “некоренные”, “пришлые” народы не вписываются в ситуацию и не приживаются в политическом дискурсе республики. К числу “дагестанских народов” относят в настоящее время 14 регистрируемых до сих пор в актах гражданского состояния национальностей, имеющих в Дагестане свои “корни”, т. е., традиционное сельское население: (1) аварцев (около 28% населения республики), (2) даргинцев (немногим более 16%), (3) кумыков (13%), (4) лезгин (около 13%), (5) русских (7%), (6) лакцев (более 5%), (7) табасаранцев (5%), (8) чеченцев (около5%), (9) азербайджанцев (более 4%), (10) ногайцев (1,5%), (11) рутульцев (около 1%), (12) агульцев (около 1%), (13) цахурцев (около 0,5%) и (14) татов (менее 0,5%).

Народы Дагестана говорят на языках, относящихся к трем языковым семьям: (1) иберийско-кавказской (аварцы, даргинцы, лезгины, лакцы, табасаранцы, рутульцы, агульцы, цахурцы и чеченцы), (2) тюркской (кумыки, ногайцы и азербайджанцы) и (3) индоевропейской (русские и таты, последние говорят на языке иранской группы).

В Дагестане традиционно исповедуются три мировые религии: ислам (суннитами являются аварцы, даргинцы, кумыки, лезгины, лакцы, табасаранцы, рутульцы, агульцы, цахурцы, ногайцы, чеченцы, а шиитами – азербайджанцы, а также жители одного лезгинского селения Мискинджи), православное христианство (русские) и иудаизм (таты).

Действительное число самостоятельных в лингвистическом отношении этносов в Дагестане значительно больше. К аварской национальности относят себя еще 14 этносов (помимо собственно аварцев), компактно проживающих в своих горных селениях: (1) андийцы, (2) арчинцы, (3) ахвахцы, (4) багулальцы, (5) бежтинцы, (6) ботлихцы, (7) генухцы, (8) годаберинцы, (9) гунзибцы, (10) дидойцы, (11) каратинцы, (12) тиндинцы, (13) хваршинцы и (14) чамалинцы. К даргинцам относятся еще два самостоятельных в языковом отношении и компактно проживающих этноса: (15) кубачинцы и (16) кайтагцы. Таким образом, можно говорить в целом не о 14-ти, а о 30-ти “национальностях” Дагестана.

До прихода русских Дагестан представлял собой множество “республик” или “вольных обществ”, как их называли в русской служебной документации и историографии. К моменту активного соприкосновения с Россией, в конце XVIII и начале XIX вв., в Дагестане было более 60 политических образований различного типа правления. В горных регионах доминировали “федеративные республики” (самостоятельные “вольные общества” или “союзы вольных обществ”), а в предгорьях и на равнине – разного рода авторитарные режимы. Однако в основе всех этих политических образований, в свою очередь, находились т. н. “джамааты” (“общества” – тесно заселенные и хорошо укрепленные поселения вместе с хуторами и окружающими земельными угодьями. Анализ исторических источников позволяет утверждать, что именно отдельные “джамааты1, обладали окончательным, “атомарным” суверенитетом, на основе которого, путем добровольных или “добровольно-принудительных” соглашений, образовывались союзы и суперсоюзы “вольных обществ”. Эти отдельные “города-государства” имели свое публичное гражданское законодательство (“джамаатские адаты”2), все взрослое мужское население “полиса”, в конечном счете, решало вопросы мира и войны, вступления в союзы с другими джамаатами или выхода из них. Их было в прошлом веке, по самым округленным подсчетам, порядка 350 - 400.

Хотя джамаат, без сомнения, является внутренне однородным в этническом отношении сообществом, он, с точки зрения этнографической науки, лишь фрагмент, часть “этнической общности”, определяемой с помощью объективных признаков единства или близости языка, культуры, территории расселения и т. д. Однако “национальной” идентичности традиционный Дагестан не знал. В основе социальной и политической идентификации традиционного дагестанца была, прежде всего, принадлежность к своему джамаату, затем – своему союзу джамаатов, в который могли входить и этнически разнородные, с внешней объективистской точки зрения, джамааты.

При пристальном рассмотрении выясняется, что джамаатская структура никогда не исчезала полностью после того, как Дагестан в 1859 г. с пленением имама Шамиля утратил независимость. Она продолжала проявлять себя в колониальной структуре административного деления Дагестанской области” на “округа” и “наибства”. Даже советская колхозная система в республике в целом достаточно адекватно отражала традиционную структуру дагестанских джамаатов.

В условиях развала всего социального порядка в ходе горбачевской “перестройки” и последующей разрушительной трансформации всех сторон жизни джамаатская структура стала вновь приобретать политические функции. Джамааты стали важным фактором поддержки “своих” во всех складывающихся экономических и гражданских институтах дагестанского общества. В конечном счете, джамаатская идентичность (а, следовательно, солидарность и сплоченность) оказывалась важнее, чем, скажем, идеологическая (партийная и пр.) или национальная. Национальности были установлены в Дагестане на “научной” основе (путем объективистской регистрации “этнических признаков”) в течение 30-х гг., в ходе “решения национального вопроса”.

Традиционные этнокультурные особенности Дагестана, прежде всего, его этническое многообразие, с падением тоталитарной власти и началом радикальных трансформаций вернулись к жизни и стали оказывать прямое воздействие на все общественные процессы и формирование новой политической структуры и институтов власти.

2. Процесс подготовки новой Конституции Дагестана

Работа по конституционному преобразованию Дагестана началась с первого Съезда народных депутатов, в первый и последний раз при коммунистическом режиме избранных на альтернативной основе 24 апреля 1990 г. На второй сессии ВС республики 27 июля 1990 г. была образована из числа депутатов Конституционная комиссия во главе с председателем ВС Магомедали Магомедовым, а 22 сентября 1990 г. его распоряжением была создана рабочая группа Конституционной комиссии. В ее состав были приглашены ведущие ученые республики, крупные практические работники производства, наиболее заметные политические активисты новой волны. Рабочая группа приступила к выработке концепций нового политического устройства Дагестана.

2 октября 1990 г. в газете “Дагестанская правда” был опубликован подготовленный Конституционной комиссией и одобренный ВС проект “Декларации о государственном суверенитете Дагестанской Советской Социалистической Республики (вариант названия – Республика Дагестан). Следует особо отметить, что в этом документе не было каких-либо положений о правах отдельных дагестанских национальностей. Во всех положениях декларации используется лишь одно понятие – народ Дагестана. Только один раз, в преамбуле, встречается формулировка о “праве всех народов Дагестана на национальное самоопределение”. О смысловых тонкостях трактовки понятий “народ” как гражданской и как этнической категории в тексте Декларации лучше всего свидетельствует сам текст:

“Съезд народных депутатов ДССР

выражая волю народа Дагестана,

имея целью обеспечить каждому гражданину неотъемлемое право на достойную жизнь,

признавая приоритеты принципов демократии, социальной справедливости и прав человека,

желая продемонстрировать достойный пример гармонизации межнациональных отношений и приверженности последовательному интернационализму,

исходя из желания народа Дагестана проводить самостоятельную экономическую, социальную и культурную политику,

осознавая, что законное стремление народа Дагестана к государственному суверенитету никем не должно быть использовано для нарушения сложившегося внутреннего единства,

учитывая, что статус автономной республики перестал отвечать экономическим и культурным интересам республики, и реализуя право всех народов Дагестана на национальное самоопределение,



провозглашает государственный суверенитет Дагестанской Республики и преобразует ее в Дагестанскую Советскую Социалистическую Республику”3.

Осознавая угрозу волны “суверенизации” отдельных народов Дагестана, творцы Декларации больше нигде в ее статьях не упоминают “народы Дагестана” и подчеркивают гражданский смысл этой категории. Так, в ст. 2 и 3 Декларации провозглашается:

2. “Источником государственной власти в Дагестанской ССР является ее народ. Народ Дагестана, состоящий из свободных, равноправных граждан всех национальностей, осуществляет государственную власть непосредственно и через представительные органы власти. Право выступать от имени всего народа принадлежит высшим органам государственной власти”.

3. Ни одна политическая партия, общественная организация, никакая группа граждан или отдельный гражданин не может присвоить себе право осуществлять суверенную государственную власть”.

Еще одно положение Декларации отчетливо свидетельствует о желании полностью нейтрализовать стремление отдельных дагестанских национальностей приобрести политический статус:

13. “Ни одна личность или общественная организация не может присвоить себе право выступать от имени всех представителей своих национальностей”4.

О накале дискуссий при выработке проекта Декларации можно судить хотя бы по тому, что два члена комиссии выдвинули свои альтернативные варианты и опубликовали их для всенародного обсуждения5. В прессе началось интенсивное обсуждение проектов.

Однако республике не было суждено принять эту Декларацию. Дагестан – единственный субъект федерации, так и не провозгласивший свою “независимость”, которая, по сути, провоцировалась в тот период из Москвы. Причиной этого стали события, последовавшие сразу за публикацией текста Декларации о суверенитете.



Уже 4 ноября 1990 г., через месяц после того, как проект Декларации стал объектом публичного обсуждения, в селении Червленые Буруны собрался Чрезвычайный съезд ногайского народа и терского казачества. На съезд приехали более 300 делегатов из Ногайского, Тарумовского, Бабаюртовского и Кизлярского районов республики, а также представители от ногайцев и казаков из Ставропольского края, Карачаево-Черкессии и Чечено-Ингушетии. На съезде была принята “Декларация о самоопределении коренных народов Ногайской степи и обращение к органам власти ДАССР, ЧИАССР и Ставропольского края, в котором недвусмысленно указывалось, что если Дагестан провозгласит суверенитет, то весь север республики отделится от нее.

9 ноября 1990 г. Съезд Кумыкского народного движения “Тенглик принял “Декларацию о самоопределении кумыкского народа. В этот же день на юге Дагестана, в селении Белиджи, состоялся съезд представителей лезгинского народа, принявший “Обращение к съезду народных депутатов Азербайджанкой ССР и ДАССР, В этом обращении предлагается “подтвердить право лезгинского народа на самоопределение и создать комиссию по выработке механизма воссоединения лезгинского народа и уточнению границ двух республик6. В случае непринятия этих требований “Лезгинский национальный совет, - как было сказано в Обращении, - приступает к подготовке и проведению референдума о форме национального самоопределения лезгинского народа в составе обновленной Советской федерации.

В этой обстановке 15 ноября 1990 г. II Съезд народных депутатов ДАССР отказался принять Декларацию о суверенитете своей республики. Вместо этого было принято Постановление “О проекте Декларации о государственном суверенитете ДАССР, в котором отмечается нецелесообразность принятия этой декларации. Знаменательно, что на следующий день после этого решения в городе Кизилюрте состоялось учредительное собрание, на котором был образован “Народный фронт Дагестана им. имама Шамиля – организация, провозглашенная как общедагестанская, но фактически ставшая аварской. Возглавил ее Гаджи Махачев, в то время мало кому известный молодой человек, выходец из Казбековского района. “Народный фронт провозгласил своей целью борьбу “за единство республики, против всех форм сепаратизма.

К этому времени в атмосфере развивающегося политического кризиса в стране новый Верховный Совет и съезды народных депутатов Дагестанской АССР превращаются в подлинный центр политической жизни республики. Здесь обсуждались проект закона “Об изменениях и дополнениях Конституции (Основного закона) ДАССР” (15 ноября 1990 г.); проект нового Союзного договора (17 января 1991 г.), проект закона “О свободе совести и религиозных организациях” (5 мая 1991 г.). В повестку дня III Съезда народных депутатов были включены вопросы “О статусе республики”, “О проекте нового Союзного договора”, “О проекте Федеративного договора”. Именно с этого времени из названия республики исчезло слово “автономная”, Дагестан стал “союзной” республикой.

Работа над текстом новой Конституции республики не прекращалась, но постоянно меняющаяся ситуация в стране существенно отражалась на смысловых акцентах его формулировок. Основой всех дискуссий о будущем Основном законе республики были два вопроса: (1) вопрос о единоличном или коллегиальном органе высшей исполнительной власти в республике и (2) проблема учета национального представительства народов Дагестана в органах власти и управления. Оба эти вопроса, по сути, сводились к одной, главной проблеме: как гармонизировать политически тот несомненный факт, что в Дагестане в борьбе за власть участвует множество этнически различимых группировок, которые все более активно начинают использовать национальные чувства как политический ресурс. Развитие этой тенденции приводит к повсеместной эскалации межэтнической напряженности, а столкновения за власть и собственность неизбежно прочитываются в этом контексте как межэтнические.

Политическую элиту республики, участвующую в дележе власти и собственности, пугала возможность установления в Дагестане президентской республики, поскольку это неизбежно привело бы к резкому усилению позиций той этнической группировки, к которой будет принадлежать президент. Вопрос о пропорциях национального представительства во власти – естественное развитие этого основного вопроса.

Августовские события 1991 г. и последующий за этим крах коммунистической партии усилили политическую напряженность в республике и ускорили процесс преобразований. На IV съезде народных депутатов (17 сентября) были поставлены вопросы “О референдуме относительно введения должности президента Дагестана и “О досрочных выборах народных депутатов ВС ДССР”, чего требовали оппозиционные, прежде всего националистические, силы. Были приняты и решения, диктуемые происходившим в Москве: О прекращении деятельности организационных структур и политических партий, других общественных объединений и движений в органах власти и управления, О мерах по выполнению Указов Президента РСФСР о приостановлении деятельности Компартии РСФСР”. В январе 1992 г. был образован Конституционный суд ДССР.

В этой атмосфере разрастающихся конфликтов за власть в руководстве и обострившихся до крайности сепаратистских тенденций в национальных движениях кумыков, ногайцев, лезгин и казаков был проведен Референдум о введении поста президента Дагестана. Он состоялся 28 июня 1992 г. и в итоге определил, что дагестанцы, в своем подавляющим большинстве, против института единоличного главы исполнительной власти.

Референдум подтвердил, точнее, отчетливо выявил важнейшую особенность новой политической ситуации, сложившейся к этому времени в Дагестане. В связи с открывшимися неограниченными возможностями обогащения, на основе, главным образом, традиционных солидаристстких связей сформировалось множество политических группировок, которые активно ввязались в борьбу за контроль над властью и раздел государственной собственности. Численность и организационная устойчивость каждой отдельной группировки были таковы, что, в конце концов, у наиболее дальновидных лидеров не осталось иллюзий, что какой-либо одной из них удастся одержать решающую победу. Поэтому дальнейший политический процесс - множественные и ожесточенные, но локальные (правильнее сказать – точечные) конфликты, постоянные переговоры и достижение компромиссных соглашений - привел к относительно устойчивому балансу сил. Этот баланс с одной стороны, обеспечивал высокую степень “выносливости” общественной системы в целом, с другой - не мог устранить конфликты, сотрясавшие республику на всем протяжении последнего десятилетия, но не получавшие фатального для ее целостности развития. Более того, можно утверждать, что эти конфликты, как это ни покажется на первый взгляд циничным, выполняли стабилизирующую функцию для политической системы в целом.

Работа Конституционной комиссии тем временем продолжалась. На 19-ой сессии 31 августа 1992 г. впервые обсуждался проект новой Конституции РД. С докладом по этому поводу выступил руководитель рабочей группы, первый заместитель председателя ВС Б. Ахмедов. Главным вопросом при разработке основ конституционного строя для Дагестана, по его словам, был вопрос о представительстве национальностей в высших органах власти. В этом контексте большинство членов рабочей группы и Конституционной комиссии поддерживало идею создания двухпалатного парламента. Однако при разработке механизма формирования этих палат – “Совета республики” и “Совета национальностей” - разработчики столкнулись с разногласиями, которые не удалось урегулировать.

В основе противостояния мнений о процедуре формирования “палаты национальностей” лежал вопрос о разделении в ходе выборов дагестанского электората по национальному признаку. В случае такого разделения, судьба правящей элиты целиком подпадала бы под контроль широких масс “своей” национальности. Это, в свою очередь, привело бы к тому, что победу на выборах обеспечивали бы не соглашения различных группировок элит между собой в их общем противостоянии нарастающей стихии масс, а апелляции к “своим” национальностям, националистическая демагогия в целях получения голосов национального электората. По всей видимости, это осознавалось или, во всяком случае, интуитивно ощущалось “старой гвардией” и тревожило ее. Поднимающиеся же на волне публичной политики “национальные лидеры” новой волны стремились именно к такой процедуре, обеспечивающей им решительный рывок “наверх”.

“Новые”, т. е. национальные лидеры развернули решительную кампанию по созыву “Съезда народов Дагестана. По их замыслу, избранные на этот съезд “представители всех национальностей Дагестана” должны были объявить себя полномочными представителями своих народов и взять в свои руки всю полному власти в республике. В то время и в тех условиях такой путь политического переворота совсем не казался бесперспективным. Однако руководству республики удалось перехватить инициативу у неформальных лидеров и самим возглавить работу по созыву этого съезда, обеспечив приемлемый для себя его ход.

По всей видимости, именно тогда, в период кампании по созыву “Съезда народов Дагестана”, на смену открытой конфронтации между “новыми” и “старыми” лидерами в Дагестане пришли соглашения и политический торг между ними. Началась инкорпорация наиболее значимых лидеров новой волны в состав руководства республики. Это, в свою очередь, еще более усложнило феноменологию конфликтов и коалиций.

“Съезд народов Дагестана” состоялся 13 ноября 1992 г. Вопреки ожиданиям, его взвешенные решения позволили в значительной степени стабилизировать общественно-политическую ситуацию в республике. Можно считать, что именно тогда окончательно сложилась латентная политическая структура “этнопартий”, которая исключила возможность распада республики по отдельным национальностям и определила характер будущего формального политического устройства Дагестана.

К этому времени в ходе дискуссии в рабочей группе Конституционной комиссии было накоплено множество идей о возможных формах государственного устройства и формулировок статей, которые могли бы примирить стороны и снять вышеуказанные опасения. Однако, главную роль в том, какой, в конечном счете, стала Конституция РД, сыграло то обстоятельство, что три высшие политические фигуры республики были представителями трех разных и самых крупных дагестанских национальностей: председатель ВС М Магомедов – даргинец, председатель кабинета министров А. Мирзабеков – кумык, первый секретарь Республиканского комитета КПСС, ставший после запрета компартии в сентябре 1991 г. первым заместителем председателя ВС, М. Алиев – аварец. Почти незаметное для внешнего наблюдателя политическое противостояние этих трех ключевых фигур оказало, в конце концов, определяющее воздействие на формирование институтов власти.

Завершению работы над проектом новой Конституции Дагестана препятствовала нарастающая борьба между Верховным советом России и президентом Б. Ельциным. После расстрела танками “Белого дома” в Москве и падения, вслед за коммунистической, и “советской” власти, 23-я сессия республиканского ВС осуществила соответствующее реформирование органов государственной власти и местного самоуправления. А после принятия Конституции РФ и избрания Федерального Собрания РФ в декабре 1993 г. работа над дагестанской Конституцией вступила в завершающую фазу.

3. Структура политических сил в Дагестане

Произошедший в России политический и экономический переворот можно назвать “революцией сверху”. Столь радикальные изменения политического и экономического строя государства без вмешательства извне, осуществленные правящей элитой, возможны только при условии отсутствия возможности общественного воздействия на отбор политических лидеров и принятие судьбоносных для страны решений. О том, что у нас в стране произошел именно такого рода переворот, свидетельствует хотя бы тот факт, что радикальные преобразования, катастрофически отразившиеся почти на всех слоях общества, практически не затронули высший слой - политическую, хозяйственную и творческую элиту страны. Она почти целиком осталась, как и была при коммунистах, “наверху”.

В Дагестане этот процесс развивался так же, как и по всей стране, но с существенными особенностями, обусловленными тем этнокультурным своеобразием, которое в рамках тоталитарного государства никак политически себя не проявляло, но с его крахом вырвалось наружу. Начиная с первых лет перестройки руководство Дагестана утрачивало опеку и контроль Центра и все больше и больше должно было автономно реагировать на развивающиеся перемены и принимать самостоятельные политические решения.

Общей закономерностью структурных изменений элиты в новом посткоммунистическом обществе было то, что главной тенденцией стала не замена представителей старой “гвардии” на лидеров новой формации, а приход в высшие эшелоны власти нуворишей, которых не знало советское общество. В СССР продвижение “наверх”, как правило, осуществлялось строго размеренными шагами под жестким контролем высоких партийных и государственных инстанций. Специальные принципы подбора и расстановки кадров были сознательно обставлены большим числом формальных требований и процедур (например, составлением номенклатуры ответственных работников различного уровня и контролем над их продвижением), обойти которые с формальной стороны было невозможно. О том, что в новых условиях происходило именно соединение старой элиты с новой, красноречиво свидетельствует резкое увеличение общей численности государственных чиновников. Казалось, падение громоздкого советского коммунистического режима должно было привести к упрощению и рационализации институтов государственного управления, однако случилось обратное: общее число госслужащих, по приблизительным подсчетам, увеличилось по стране в два раза, а в Дагестане – почти в три.

После падения коммунистического режима в высших эшелонах власти в Дагестане на первых порах не произошло никаких перемен, однако скрытые тенденции развивались и, в конце концов, существенно изменили структуру политической элиты. Для характеристики этой структуры начнем с подразделения правящего слоя на две категории:

элита 1 - высокие должностные лица, государственные чиновники и

элита 2 - авторитеты в сфере негосударственной деятельности, крупные предприниматели, лидеры национальных движений и (или) неформальных группировок, опирающиеся на большие финансовые возможности и массовую поддержку своих сторонников.

Соотношение этих категорий на дагестанском Олимпе до середины 90-х гг. можно было представить в виде частичного пересечения двух множеств. Параллельно с образованием такой “бинарной” структуры и в ее рамках шел процесс образования еще одной категории правящей элиты, занявшей высшие позиции. Говоря наглядно, ее можно позиционировать в области пересечения двух первых. Формирование элиты-3 осуществлялось двумя встречными тенденциями:



  1. обогащением высоких государственных чиновников, их вовлечением в публичную политическую деятельность и неизбежным формированием вокруг них латентных структур силовой поддержки;

  2. обретением нуворишами-харизматиками высоких государственных или хозяйственных должностей через процедуру государственных назначений или демократических выборов.

Совершенно ясно, что именно элита-3 постепенно сосредотачивает в своих руках основное влияние и контроль и становится определяющей. Представители двух первых категорий, которым не удалось переместиться в третью, оказались в маргинальной позиции. Они попали на обочину правящего слоя. В силу расхождения статусов, как известно, представители маргинальных групп, как правило, обладают повышенным радикализмом.

Все это обуславливает чрезвычайно ожесточенный характер столкновений в среде правящего класса: во-первых, внутри “тяжеловесов”, т. е. среди представителей элиты-3; во-вторых, между ней и элитами 1 и 2; в-третьих, между элитой-1 и элитой-2 и, в-четвертых, внутри последних. В ходе этих конфликтов сформировалась динамичная структура горизонтальных и вертикальных отношений власти и подчинения. “Тяжеловесы”, хотя и напряженно противостоят друг другу, но испытывают не меньшую заинтересованность в согласованном взаимодействии между собой перед лицом “второго эшелона”. “Второй эшелон” разбивается в ходе междоусобной борьбы на группы поддержки тех или иных “тяжеловесов”. Одновременно представители “второго эшелона” (“маргиналы”), стремящиеся попасть в высшую категорию или хотя бы удержать свои высокие должности или материальные средства, ищут себе поддержку как “наверху”, так и “внизу”, выстраивая иерархические цепочки патронажно-клиентистских отношений.

Наиболее крепкой основой формирования этих отношений совершенно явственно для всех стала этническая общность. Старая правящая элита, состоящая из представителей всех основных дагестанских национальностей, утрачивая опору в структурах рухнувшей власти, смогла найти ее, прежде всего, в системах доверительных отношений с друзьями, родственниками, земляками, прежде всего - лицами, объединенными общей этнической принадлежностью. Рождавшиеся и набиравшие тогда силу и авторитет у населения национальные организации отдельных народов, возглавляемые новыми лидерами, активно противостояли республиканской власти, что побудило старую правящую элиту к укреплению вертикальных внутриэтнических связей. Поэтому тема этничности выплескивается наружу и становится ключевой в политическом дискурсе на протяжении всего переходного периода, да и сейчас в значительной степени остается таковой.

В дальнейшем политический процесс в Дагестане сводился к распространению влияния политической элиты на национальные движения. Высокие должностные лица стремились стать лидерами “своих” народов, а неформальные лидеры национальных движений и нувориши, совершенно неожиданно заявившие о себе, стремились стать членами правящей элиты. В определенной мере (далеко не всем) это удалось осуществить и тем, и другим. В результате всего этого в ходе преобразований последнего десятилетия многонациональная структура Дагестана превратилась в определяющий политический фактор. Мобилизация политических сил в республике происходила не на основе идеологических различий и политических ориентаций, а на основе идентичностей, базирующихся на традиционных этнокультурных ценностях. Этнические группы, которые еще недавно не играли никакой политической роли и были лишь объектами “национальной политики” авторитарного и централизованного, по своей сути, государства, теперь превратились в определяющие субъекты политического процесса.

Однако не все так просто, как может показаться. Кажется странным, что национализм, при всей его значимости в общественном сознании, не дает в Дагестане никаких политических результатов. Более того, реальная практика свидетельствует, что этнический фактор, о котором только и говорят, при решении серьезных проблем, как правило, отступает на задний план или вовсе утрачивает свое значение. Некоторые популярные лидеры национальных движений, чей авторитет в массах основан на националистической риторике, не в состоянии, например, собрать даже необходимого числа подписей для регистрации в качестве кандидатов в депутаты парламента республики. Если же некоторым из них удается пробиться в правящий слой, то, прежде всего, ценой уступок на поприще защиты интересов “своего народа” и благодаря качествам, не имеющим отношения к национальной проблематике. Без сомнения, что-то должно скрываться за националистическим дискурсом.

Углубленный анализ практики противостояний в руководстве, изучение механизмов отставок и назначений на высокие должности, исследования электорального поведения населения и предвыборных технологий и многое другое позволили мне сделать вывод о том, что националистический дискурс, который навязывает общественному сознанию формы осмысления происходящего, не отражает, а скрывает подлинную систему политических отношений в Дагестане. Мы обычно представляем себе дело так, что в качестве действующих субъектов политического процесса в республике выступают этносы. Однако действительными игроками на политической сцене Дагестана, как представляется, оказываются структуры, которых нет в политическом дискурсе и которые поэтому, как бы, не существуют в реальности. Однако их можно обнаружить, если отвлечься от того, что происходит на авансцене, и следить за конкретными внутриполитическими событиями.

Эти латентные организованные структуры можно условно назвать “этно-партиями”, поскольку они обладают всеми формальными атрибутами, скажем, западноевропейских политических партий:


  • необходимой для мобилизации социальных сил долей единомыслия и корпоративного интереса;

  • организационной структурой, состоящей из одного или нескольких авторитетных лидеров и достаточного для проведения необходимых действий числа активистов;

  • финансовой поддержкой со стороны представителей высшей имущественной элиты и массовой поддержкой определенных сегментов населения.

Разница “лишь” в том, что лидеры этих “партий” и поддерживающие их массы населения, как правило, являются представителями (выходцами из) одного субэтнического сообщества на уровне сельского поселения или группы сел, исторически связанных между собой, т. е. того, что в Дагестане издавна носит название “джамаата. В числе функционеров (активистов) этнопартий можно встретить лиц иных национальностей, однако ключевые компоненты этих политических образований (лидеры, финансовая и основная массовая поддержка) состоят из лиц одного, реально обозримого и значительно более организованного, чем этнос, традиционного сообщества. Ни один дагестанский этнос не имеет единого политического центра. Дело в том, что этнопартии обслуживают конкретные интересы вполне определенных групп. Лидеры этих “партий” часто не только не объединяются с другими группировками той же этнической принадлежности, но вступают в альянс с этнопартиями представителей другого этноса против “своих”, когда это оказывается им необходимым.

4. Структура органов государственной власти в Дагестане

26 июля 1994 г. Конституционным Собранием Республики Дагестан была принята новая Конституция РД и избран высший исполнительный орган государственной власти – Государственный Совет РД. Для характеристики структуры власти в Дагестане начать следует с института Конституционного Собрания РД.

Поскольку высшая исполнительная власть избирается в Дагестане не путем всеобщего тайного голосования, а специальным представительным органом – Конституционным Собранием, можно считать этот орган высшим носителем власти в республике. Функциями КС, по новой Конституции РД, является (1) принятие новой Конституции РД, (2) “формирование” Государственного Совета (высшего коллегиального органа исполнительной власти в Дагестане) и внесение в его состав изменений и (3) внесение наиболее принципиальных изменений и поправок в Конституцию РД. КС состоит из 242 человек, из которых половина – это весь состав парламента (Народного Собрания РД) и столько же делегатов, избранных в представительных органах местного самоуправления, в тех же пропорциях и от тех же административно-территориальных образований, что и депутаты парламента7.

“Коллективный президент” Дагестана, высший орган исполнительной власти – Государственный Совет – состоит из 14 человек. По положению статьи 88 Конституции РД “В состав Государственного Совета не может входить более одного представителя одной и той же национальности”. Сначала Конституционное Собрание избирает тайным голосованием на альтернативной основе председателя ГС РД, который по Конституции РД является “главой государства” (ст. 92) Он рекомендует кандидатуру на должность председателя правительства, последний без голосования становится членом ГС и первым заместителем его председателя. Два этих высших должностных лица, по определению, не могут быть одной национальности. После того как представители от двух этносов в ГС уже определены, осуществляется избрание остальных 12-ти его членов.

Процедура избрания членов Госсовета такова. Каждый член Конституционного Собрания может внести (тайно) по одной кандидатуре от этносов, места которых еще не заняты, в состав ГС. Выдвиженцы не обязательно должны быть членами Конституционного Собрания. Счетная комиссия производит подсчет путем мягкого рейтингового голосования и оставляет от каждого этноса по две кандидатуры, набравшие наибольшее число голосов. Эти кандидатуры вносятся в бюллетень парами по национальному признаку, т. е. остается 12 пар претендентов. В ходе второго тура голосования определяется победитель в каждой паре.

Состав ГС избирается на четыре года. Члены Госсовета не могут быть депутатами парламента, членами правительства или судьями, но могут совмещать функции высшей исполнительной власти с работой прокурора, преподавателя, руководителя или работника акционерных или бюджетных организаций и предприятий.

Парламент республики – Народное Собрание РД состоит из 121 депутата, которых избирают всенародным прямым и тайным голосованием по одномандатным территориальным избирательным округам. Конституция РД провозглашает, что в парламенте “гарантируется представительство всех народов Дагестана” (ст. 72), а механизм реализации этой конституционной нормы обеспечивается Законом “О выборах в Народное Собрание РД”.

Согласно этому закону механизм обеспечения национальных пропорций состоит в следующем. Территория республики подразделяется на этнически однородную – это, главным образом, горные районы Дагестана, которые населяют сплошными массивами аварцы, даргинцы, лезгины, лакцы, табасаранцы и др., и этнически смешанную – это города республики и сельские районы на равнине. В этнически однородных регионах в избирательных округах нет никаких ограничений для выдвижения кандидатом в депутаты по признаку национальности. В этнически смешанных регионах и городах республики Закон РД “О выборах… ” дает право Республиканской избирательной комиссии устанавливать специальные “национальные территориальные избирательные округа”, в которых разрешается выдвигаться лишь представителям одной определенной национальности. При этом электорат этих многонациональных округов никак не подразделяются по национальному признаку; все население избирательного округа голосует за кандидатов в депутаты одной определенной национальности. Это делается для того, чтобы предвыборная борьба между авторитетными деятелями не приводила к межэтническому противостоянию в обществе. Таким образом, предвыборная борьба между авторитетными лидерами не выходит за рамки каждой отдельной национальности, а для многонационального электората такого избирательного округа национальность претендентов теряет всякую значимость и не оказывает никакого воздействия на выбор.

Так, на первых выборах в 1995 г. из 121 одномандатного территориального избирательного округа 66 округов были национально идентифицированные, т. е. каждый из этих округов бы закреплен за определенным этносом с учетом необходимых пропорций национального представительства. В этих целях в многонациональных районах и всех городах было определено в общей сложности 12 аварских округов, 12 кумыкских, 10 русских, 7 даргинских, 5 табасаранских, 5 азербайджанских, 4 лезгинских, 4 чеченских, 3 лакских, 2 татских и 1 цахурский. Еще один избирательный округ был предназначен для выдвижения представителей любой национальности. Это позволяло снять возникающую проблему законодательной дискриминации лиц, принадлежащих к какой-нибудь другой национальности, кроме 14-ти народов Дагестана (например, армян, евреев, грузин, украинцев и т. д.). Эти квоты, в сочетании с выборами в округах с этнически однородным населением (их оставалось 55), позволяли в итоге получить парламентский корпус, адекватно отражающий национальный состав населения республики. По аналогичной схеме прошли и следующие выборы в парламент 1999 г.

Помимо Государственного Совета, который, по определению Конституции РД, “возглавляет исполнительную власть и обеспечивает взаимодействие органов государственной власти РД” (ст. 87), предусмотрен самостоятельный институт правительства РД, которое определяется как “исполнительно-распорядительный орган государственной власти РД” (ст. 103). Оно образуется Государственным Советом. Председатель правительства назначается Государственным Советом с согласия Народного Собрания. Он вносит предложения “о системе и структуре республиканских органов исполнительной власти” (ст. 105), “вносит на рассмотрение Государственного Совета предложения о составе правительства, внесении в него изменений” (ст. 107). В ст. 106 записано, что правительство РД “ответственно перед Государственным Советом РД и Народным Собранием”.

Следует отметить, что многие правила, регулирующие национальный баланс, хотя и не закреплены в статьях Конституции, законах и вообще в каких-либо писаных правилах, строго исполняются на практике. Так, первые лица высших институтов власти (председатель Госсовета, председатель парламента и председатель правительства) по неписаному правилу должны быть представителями различных национальностей. Состав заместителей председателя правительства подбирается так, чтобы в нем были представители разных национальностей и, желательно, не больше одного от каждой. Также обстоят дела с заместителями председателя Народного Собрания, руководителями парламентских комитетов, управлений Госсовета и т. д. Учет национального представительства ведется и в отношении руководителей высших учебных, научных учреждений и т. д.

5. Процедура выборов членов парламента (Народного Собрания РД), позволяющая контролировать пропорции

национального представительства

Строгий учет национального представительства в структурах власти требует несколько неожиданных для традиционной демократии процедур выборов. Большой интерес представляют изобретенные в Дагестане “национально-территориальные избирательные округа” по выборам членов парламента (Народного Собрания РД).

“Национально-территориальные округа” - не кабинетное изобретение. Они были созданы после неудачного прецедента проведения демократических выборов. В начале 1994 г. (Конституция РД была принята позже, в июле 1994 г.) в Дагестане проходили выборы в городские районные представительные органы местного самоуправления (Собрания). Они были организованы в строгом соответствии с классическими процедурами выборов. Однако их итоги в большинстве городов и многонациональных (равнинных) районов вызвали всеобщее неприятие. Дело в том, что, скажем, в Махачкале в городское Собрание попали, за редким исключением, только даргинцы и аварцы; в Кизилюрте - только аварцы, в Каспийске - подавляющее большинство аварцев и даргинцев. Тогда со всей определенностью стало ясно, что такие органы представительной власти на местах не обладают социальной легитимностью, т. к. при существующих объективных условиях возможность стать депутатом с помощью классической демократической процедуры выборов имеют лишь представители самых крупных этносов.

Все социальные системы с необходимостью должны обладать качествами, придающими им легитимность. Социальная легитимация как политический фактор возникает с исчезновением непосредственных отношений власти и подчинения, присущих традиционным обществам, и заключается в вопросе: кто имеет законное право действовать в качестве представителей народа. Формально-правовые процедуры, заимствованные из книг или у других обществ, не всегда могут оказаться легитимными. Легитимация связана с общественным сознанием, системой ценностей определенного общества, которые, в конце концов, диктуют процедуры избрания представителей во властные органы. Необходимо общественное признание процедур, передающих властные полномочия отдельным лицам. Проблема легитимности – это проблема политического представительства и социального согласия.

После выборов, особенно это было заметно в Махачкале, стало ясно, что такое “представительное” Собрание не сможет функционировать. Все, в том числе, избранные депутаты, не могли считать его полноценным дееспособным органом. Надо было спасать ситуацию. Тогда в срочном порядке руководство республики увеличило число мест и сформировало новые избирательные участки, по которым были проведены дополнительные выборы. При этом были введены ограничения для выдвижения кандидатов по национальному признаку.

Суть этих избирательных ограничений в следующем. Все проживающие в данном избирательном округе, вне зависимости от национальности, должны были выбирать депутата из кандидатов только какой-то одной определенной национальности. Такой округ получил название “национально-территориального”. Это новшество позволило доизбрать в состав депутатов Собраний многонациональных регионов представителей меньшинств. Тем самым обеспечивались национальные пропорции.

Характерной особенностью избирательной кампании в “национальных” округах стало то, что “национальный вопрос” удивительным образом оказался выведен из всего комплекса предвыборных акций, поскольку все конкурирующие между собой кандидаты в каждом избирательном округе были представителями одной национальности, а электорат, организованный территориально, был везде этнически смешанным. Благодаря этому на первое место сразу вышли другие, прежде всего личные и социальные качества кандидатов. Конкуренция между кандидатами утратила важнейший в условиях Дагестана избирательный ресурс – эксплуатацию национальных чувств населения. В основу предвыборной агитации неизбежно было положено привлечение на свою сторону, прежде всего, представителей не своей, а других национальностей. Между кандидатами одной национальности легко организовывались переговоры, на которых устанавливались правила ведения предвыборной борьбы. В результате избирательная кампания и само голосование проходили в спокойной обстановке.

Был найден также выход из одного серьезного затруднения в изобретенной процедуре выборов. Дело в том, что ограничения по этническому признаку при регистрации кандидатов в таких избирательных округах, лишал представителей “других” национальностей (т. е., тех, которые не контролировались соображениями пропорциональности, например, армян или украинцев и т. д.) конституционного права быть избранными. Для того чтобы никто из граждан республики не оказался лишенным права быть избранным по причине своей национальной принадлежности, было, во-первых, введено положение, что любой гражданин может выдвигаться в любом территориальном округе вне зависимости места его проживания и, во-вторых, вводились специальные округа в многонациональных районах и городах, в которых могли выдвигаться представители любой национальности, вне перечня квотируемых.

Общество с удовлетворением встретило это новшество, и оно было в дальнейшем применено на выборах в парламент в марте 1995 г., где полностью себя оправдало. С этого времени такой механизм контроля национальных пропорций в ходе выборов в парламент республики и представительные органы местного самоуправления в многонациональных сельских районах и во всех городах превратился в политическую традицию.

Любопытно, что в республике была предпринята попытка распространения этого изобретения для достижения некоторых иных квот в составах избираемых представительных органов. Помимо “национальных” округов была предпринята попытка введения т. н. “профессиональных” и “женских” округов. Необходимость введения “профессиональных” округов была обусловлена опасениями, что в парламент пройдут только “крутые” авторитеты, не имеющие достаточных способностей и образования для интеллектуальной законодательной работы. Для того чтобы в парламенте оказалось достаточное число подобающих специалистов, были выделены 25 территориальных округов (выборы по партийным спискам в Дагестане не предусмотрены), в которых могли баллотироваться только те, кто имеет, по меньшей мере, высшее экономическое или юридическое образование. Избранные в этих округах депутаты обязаны были перейти на профессиональную работу в Народное Собрание (при выдвижении кандидаты в этих профессиональных округах давали соответствующую подписку), а основной корпус депутатов парламента работает “без отрыва от производства”. Кроме этого, осознавая (вполне обоснованно), что женщины, избираясь на общих основаниях, имеют мало шансов на победу, творцы закона “О выборах в Народное Собрание РД” предусмотрели также шесть специальных женских” округов. Получилось, в конце концов, так, что один из этих спецокругов оказался одновременно “национальным, женским и профессиональным. Это означало, что в этом округе имели право выдвигаться только лица определенной национальности, обязательно женщины и непременно с соответствующим высшим образованием.

Показательно, что в ходе предвыборной кампании 1995 года “женские округа” грубо захватывались мужчинами, и власти не смогли применить к ним силу закона, поскольку ни один суд не смог бы запретить кому-либо выдвинуться в каком-либо округе. То же самое произошло с “профессиональными” округами. Более того, даже те, кто соответствовали всем требованиям и побеждали на выборах, нарушая данную ими подписку, отказывались оставить свою работу перейти в профессиональный корпус депутатов Народного Собрания. Как правило, это были люди, имевшие более привлекательную работу, которую оставлять ради места “парламентария” не имело никакого резона. И в этих случаях также никакой суд не смог бы заставить их выполнить свое обязательство. В конце концов, пришлось “закрыть глаза” на многочисленные нарушения, произошедшие в “женских” и “профессиональных” округах. В то же время, не было зарегистрировано ни одного случая, когда бы был нарушен или хотя бы поставлен под сомнение принцип установления “национальных” округов. Это красноречивый пример воздействия феномена социальной легитимации на процесс образования и закрепления правовых институтов.

Как видим, конструирование демократических институтов в Дагестане осуществлялось в состоянии “свободного плавания”, в условиях, когда центр разрушил все рычаги своей реальной власти на местах. Вместе с тем, дагестанское общество испытывало со стороны демократизирующегося центра прямое и интенсивное “морально-идеологическое” воздействие. Эти два условия, по всей видимости, оказались основными сопродуцентами сложившейся здесь оригинальной и соответствующей особенностям дагестанского общества системы политических институтов демократической направленности.

В настоящее время, когда центр приступил к воссозданию прямых административных механизмов управления периферией, начинается пересмотр этой системы. Требования центра установить в России “единое правовое поле”, прямые указания “сверху” о неконституционности некоторых политических институтов и многих формулировок республиканской Конституции подвергают всю политическую конструкцию Дагестана серьезному испытанию. Вполне возможно, что эта система будет вскоре разрушена и заменена унифицированной, но искусственной для республики схемой. В этом случае характер политического процесса в Дагестане может существенно трансформироваться и, что самое опасное в отдаленной перспективе, он утратит органическую устойчивость, приобретенную в ходе описанной нами “автономной перестройки”.




1 Мы используем понятие “джамаат”, как наиболее часто употребляемое слово в отношении элементарных политически самостоятельных “обществ”. В политическом дискурсе традиционного Дагестана не было понятий такой степени обобщения. Конкретные “джамааты” носили имена собственные: “Ахты”, “Цудхар”, “Акуша” и т. д. “Союзы вольных обществ” (т. е. относительно устойчивые территориальные политические федерации “джамаатов”) также имели свои имена собственные, например: “Ахты-пара”, “Акуша-дарго”, “Анцросо” (Десять селений) и т. д.

2 “Адат” (араб. – обычай) означает обычное право народов, противостоящее мусульманскому праву - шариату. Однако большой ошибкой является применение этого смысла к т. н. “дагестанским адатам”. Дело в том, что писаные “конституции” дагестанских политических образований (“вольных обществ” и “союзов вольных обществ”) писались и воспринимались горцами в свое время как шариатские установления. Восприятие их в качестве “адатов” появилось лишь в начале XIX в. в среде идеологов мюридизма, которые начали борьбу с независимыми джамаатами за политическое объединение Дагестана в борьбе против России. Требование установления на всей территории Дагестана “чистого ислама” неизбежно превращало “конституции” независимых джамаатов в “адаты”, которым противопоставлялся “шариат”. Русская колониальная администрация и историография приняли эту “мюридистскую” терминологию, но в борьбе с этой грозной идеологической силой сделали ставку на возвращение “адата”.

3 Газ. “Дагестанская правда”. 2 октября 1990.

4 Там же.

5 Это были член Конституционной комиссии, профессор в области права Дагестанского университета Заидин Астемиров, который 18 октября 1990 г. публикует в “Дагестанской правде” свой вариант “Декларации” и другой член Комиссии, депутат ВС Магомед Дарбишев, который размножил свой вариант и распространил его среди членов Комиссии.

6 В изложении событий того времени я, в основном, пользуюсь собственным архивом материалов, поскольку сам состоял в рабочей группе Конституционной комиссии и непосредственно отслеживал как ученый-социолог весь ход политических событий.

7 См.: Конституция Республики Дагестан. (1994) Махачкала: Юпитер.


Достарыңызбен бөлісу:


©kzref.org 2017
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет