Спектакль о семи повешенных



жүктеу 228.5 Kb.
Дата07.03.2019
өлшемі228.5 Kb.
түріРассказ

Георгий Вирен

Спектакль о семи повешенных

пьеса по мотивам повести Леонида Андреева

«Рассказ о семи повешенных»


Действующие лица:

МУСЯ

СЕРГЕЙ ГОЛОВИН



ВЕРНЕР

ВАСИЛИЙ КАШИРИН

ТАТЬЯНА КОВАЛЬЧУК

ЯНСОН


ЦЫГАНОК

ОН

ОНА



В полной темноте — голос МУСИ.

МУСЯ. Ведь эти господа что думают? Что нет ничего страшнее смерти. Сами выдумали смерть, сами её боятся и нас пугают.

Резкая вспышка света — и мы видим всех семерых на скамье подсудимых лицом к нам, зрителям. Потом — полутьма. В луче света — СЕРГЕЙ ГОЛОВИН.

ОН. Назовите ваше имя.

СЕРГЕЙ. Сергей Головин.

ОН. Ваш отец — отставной полковник Головин Николай Сергеевич?

СЕРГЕЙ. Да.

Свет — на МУСЮ.

ОН. Назовите ваше имя.

МУСЯ молчит.

Вы отказываетесь назвать ваше имя?

МУСЯ. Да, отказываюсь.

Свет — на ВЕРНЕРА.

ОН. Назовите ваше имя.

ВЕРНЕР молчит.

Назовите ваше имя.

ВЕРНЕР. Я не стану этого делать.

ОН. Вы отказываетесь назвать ваше имя?

ВЕРНЕР. Я же ясно сказал.

Свет на ВАСИЛИЯ КАШИРИНА.

ОН. Назовите ваше имя.

ВАСЯ. Каширин Василий Семёнов.

ОН. Назовите ваш возраст.

ВАСЯ. Мой? Двадцать два года. Нет — двадцать три года... Нет — на Пасху двадцать три будет...

ОН. Ваш отец — купец второй гильдии Семён Васильев Каширин?

ВАСЯ. Мерзавец, мерзавец...

ВЕРНЕР. Ничего, Вася, ничего, скоро кончится.

ВАСЯ. Скорей бы, скорей...

ТАНЯ. Уже скоро, Вася.

ОН. Назовите ваше имя.

ТАНЯ. Ковальчук Татьяна.

ОН. У вас имеются родственники?

ТАНЯ. Кажется, да... Они — далеко.

СЕРГЕЙ. Совещаться пошли, теперь скоро.

ВЕРНЕР. Да, Вася, потерпи еще немного.

ВАСЯ. Да я, брат, ничего...

ОН. Вы признаетесь виновными в покушении...

И — неожиданно, мощно — 6-я Симфония Чайковского. Торопясь, прерывая друг музыку — голоса.

СЕРГЕЙ (указывая вверх, на окно). Оно только кажется серым, дымчатым, а если долго смотреть — голубеет, голубеет, такая там синь проступает, будто уже весна, а ведь весны еще нет — вы смотрите!

ВАСЯ стонет.

ТАНЯ. Что же это, Боже мой, что с ним делать? Сказать что-нибудь — еще заплачет...

СЕРГЕЙ. Муся, ты видишь, какое небо сегодня?

МУСЯ. Да, вижу.

ТАНЯ. Ничего, мои милые, это все ничего, это пройдет...

Вдруг музыка резко обрывается. Долго — тишина.

СЕРГЕЙ. Чтобы их черт побрал, все-таки повесили.

ВЕРНЕР. Так и нужно было ожидать.

Свет на ЯНСОНА.

ОН. Вы, Янсон Иван, эстонец, крестьянин Псковской губернии Печорского уезда. Вы признаете это?

ЯНСОН. Чего?

ОН. Вы признаете, что вы — Иван Янсон?

ЯНСОН. Да.

ОН. Вы обвиняетесь в убийстве своего хозяина крестьянина Лазарева, в покушении на вооруженный грабеж его дома, а также в покушении на изнасилование и убийство жены Лазарева. Вы признаете себя виновным?

ЯНСОН. Чего?

ОН. Вы признаете себя виновным в вышеозначенных преступлениях?

ЯНСОН. Чего?

И несколько тактов веселой эстонской народной песенки: «Тидаратас — тадиратас...» Тишина.

ЯНСОН. Она сказала, что меня надо вешать!

ОН. Кто это — она?

ЯНСОН. Ты!

ОН. Вы приговариваетесь к смертной казни через повешение.

ЯНСОН. Меня не надо вешать! Меня не надо вешать! Я не хочу! Не надо!

ОН. Вы — крестьянин Орловской губернии Елецкого уезда Михаил Голубец по кличке Мишка Цыганок вы же — Татарин?

ЦЫГАНОК (свет на него). Вер-рно!

ОН. Вы признаете себя виновным в убийстве трех человек и вооруженном ограблении?

ЦЫГАНОК. Вер-рно. Мы все, орловские, проломленные головы. Орел да Кромы — первые воры. Карачев да Ливны всем ворам дивны. А Елец — всем ворам отец! Что ж тут толковать!

Протяжная тоскливая мелодия — несколько тактов.

ОН. Голубец Михаил, вы приговариваетесь к смертной казни через повешение.

ЦЫГАНОК. Вер-рно!

Пауза.


Ваше благородие, дозвольте засвистать!

ОН. Что?


ЦЫГАНОК. А вот она показывает, что я знак товарищам давал, так вот. Очень интересно! Дозвольте засвистать!

Оглушительно свистит. И сразу — шестая Симфония.

ОНА. Протянул белую сухую руку и громко сказал...

ОН. Здравствуй, Сергей. За ним мелко шагала и странно улыбалась мать, но тоже сказала...

ОНА. Здравствуй, Сереженька. Поцеловала в губы и молча села.

ОН. Не отягчить, а облегчить должны мы последнюю минуту нашему сыну. Главное, поцелуй — и молчи. Потом можешь и говорить, а когда поцелуешь, то молчи, поняла?

ОНА. Понимаю, Николай Сергеевич.

ОН. Здравствуй, Сергей.

ОНА. Здравствуй, Сереженька.

Пауза.


Как мы хлопотали за тебя!

СЕРГЕЙ. Напрасно это, мамочка.

ОН. Мы должны были сделать это, чтобы ты не думал, что родные оставили тебя.

СЕРГЕЙ. А как сестра, здорова?

ОНА. Ниночка ничего не знает.

ОН. Зачем лгать? Прочла в газетах. Пусть Сергей знает, что все его близкие... в это время... думали и...

ОНА. Вдруг лицо его матери как-то сразу смялось, расплылось, стало мокрым.

ОН. Молчи, не мучь его! Ему умирать! Не мучь!

Пауза.

Когда?


СЕРГЕЙ. Завтра утром.

Пауза.


ОНА. Ниночка велела поцеловать тебя, Сереженька.

СЕРГЕЙ. Поцелуй ее от меня.

ОН. Ну, надо идти. Поднимайся, мать, надо.

ОНА. Еще Хвостовы тебе кланяются.

ОН. Поднимайся, мать, надо...

Другие участники спектакля, не занятые в этой сцене, тихо поют: «Разлука ты, разлука, Чужая сторона, Никто нас не разлучит, Лишь мать сыра земля...»

Вдвоём они подняли ослабевшую мать. «Простись», — приказал полковник. — «Перекрести!»

ОНА. Она сделала всё, что велели, но крестясь и целуя, она качала головой и твердила: «Нет, это не так, не так, как же я скажу, нет, не так...»

ОН. Прощай, Сергей.

СЕРГЕЙ. Ты... ты, отец, благородный человек... Благородный! Я тебя очень, очень уважаю и люблю, ты самый благородный, самый лучший человек.

ОН. Благословляю тебя на смерть. Умри храбро, как офицер.

СЕРГЕЙ. Allons, enfants de la patrie!

Le jour de gloire est arrrivе!

ОНА. А я? Мать стояла, закинув голову, смотрела с гневом. Вы целуетесь, а я? Мужчины, да?

СЕРГЕЙ. Мамочка...

ОН. Тут было то, о чем нельзя и не надо рассказывать.

Резко — Шестая Симфония.

СЕРГЕЙ (на музыке). И они ушли. Были, стояли, говорили — и вдруг ушли. Вот здесь сидела мать, вот здесь стоял отец — и вдруг как-то ушли...

Темнота.

ОН, ОНА. Вихри враждебные веют над нами...

Свет на ТАНЮ.

ТАНЯ. Смерть она представляла постольку, поскольку предстоит она, как нечто мучительное для Сережи, для Муси, для остальных — ее же она не касалась совсем...

ОН, ОНА. Темные силы нас злобно гнетут...

ТАНЯ. И она целыми часами плакала, как умеют плакать старые женщины, знавшие много горя, или молодые, но очень жалостливые, очень добрые люди...

ОН, ОНА. В бой роковой мы вступили с врагами...

ТАНЯ. И предположение о том, что у Сережи может не оказаться табаку, а Вернер лишен своего привычного крепкого чаю, и это еще вдобавок к тому, что они должны умереть, — мучило ее не меньше, чем самая мысль о казни. Казнь — это что-то неизбежное и даже постороннее, о чем и думать не стоит.

ОН, ОНА. ...Знамя великой борьбы всех народов

За новый мир, за святую свободу...

ТАНЯ. И всякий раз, как били часы, она поднимала заплаканное лицо и прислушивалась — как там, в камерах, принимают этот тягучий, настойчивый зов смерти.

Свет на ВАСЮ.

ВАСЯ. Не стоило вам, мамаша, приходить, только себя и меня измучите!

ОНА. Зачем, Вася, зачем ты это сделал, Господи!

ВАСЯ. Так я и знал! Вы же ничего не понимаете, мамаша, ничего!

ОНА. Ну хорошо, хорошо... Что тебе — холодно?

ВАСЯ. Холодно.

ОНА. Может, простудился?

ВАСЯ. Ах, мамаша, какая тут простуда!

ОН. Старуха хотела сказать: «А наш-то с понедельника велел блины ставить», но испугалась.

ОНА. Говорила ему — ведь сын, пойди, дай отпущение, нет — уперся, старый козел.

ВАСЯ. Ну его к черту, мерзавца! Какой он мне отец!

ОНА. Васенька, это про отца-то!

ВАСЯ. Про отца.

ОНА. Про родного отца!

ВАСЯ. Какой он мне родной отец...

Пауза.

Да поймите же вы, что меня вешать будут! Вешать!



ОНА. А ты бы не трогал людей...

ВАСЯ. Господи! Ведь этого даже у зверей не бывает. Сын я вам или нет?!

ОНА. Я за эти дни совсем поседела, старухой стала, а ты попрекаешь.

Пауза. Потом ОН, ОНА, ВАСЯ тихо начинают петь и скоро все участники спектакля присоединяются к ним:

Государь мой, батюшка, Сидор Карпович,

А когда ты, батюшка, будешь помирать?

— Во середу, матушка, во середу, Пахомовна...

ОНА. Разве я не мать, разве мне не жалко?

ТАНЯ. Разве не жалко?

МУСЯ. Разве не жалко?

ОНА. Ей почему-то почудилось, что она пирует на свадьбе: женят сына, и она выпила вина и захмелела сильно. И уже больно становилось сердцу от пьяного смеха, от угощений, от дикого пляса, а ей все лили вино, лили...

ТАНЯ. Баю-баюшки, баю, не ложися на краю...

ОНА. Придет серенький волчок, тебя схватит за бочок...

ТАНЯ. А ей все лили вино, все лили...

Свет на МУСЮ.

МУСЯ. Конечно, я молоденькая и могла бы еще долго жить... Но — неужели я достойна? Достойна того, чтобы обо мне плакали люди, волновались обо мне — такой маленькой, незначительной?

ОНА. И несказанная радость охватила ее. Она принята в лоно, она вступает в ряды тех, кто извека через костер, пытки, казни идут к высокому небу.

МУСЯ. ...Ясный мир и покой. И безбрежное, тихо сияющее счастье...

ОНА. Точно отошла она уже от земли и приблизилась к солнцу правды и жизни и бесплотно парит в небе.

МУСЯ. И это — смерть? Какая же это смерть?

ОН. И если бы собрались к ней в камеру со всего света ученые, философы и палачи, разложили перед нею книги, скальпели, топоры и петли и стали доказывать, что смерть существует, что человек умирает, — они только удивили бы ее.

МУСЯ. Как бессмертия нет, когда уже сейчас я бессмертна? О какой же смерти можно говорить, если уже сейчас я мертва и бессмертна, жива в смерти, как была жива в жизни?

ОНА. И если бы в камеру внесли гроб с ее собственным разлагающимся телом и сказали: «Смотри! Это — ты!»

МУСЯ. Она бы ответила: «Нет, это не я.»

ОН. И когда стали бы убеждать, то...

МУСЯ. Это вы думаете, что это — я, но это — не я. Я та, с которой вы говорите...

ОН. Но ты умрешь и станешь этим.

МУСЯ. Нет, я не умру.

ОН. Тебя казнят. Вот петля.

МУСЯ. Меня казнят, но я не умру. Как я могу умереть, когда я уже сейчас бессмертна?

ГОЛОС ЯНСОНА. А когда меня вешать будут?

ОН. Ну, это, брат, погодить тебе придется.

Свет с МУСИ — на ЯНСОНА.

Пока партию собьют. Для одного тебя и стараться не стоит.

ЯНСОН. Ну а когда?

ОН. Когда, когда! Это тебе не собаку вешать — отвел за сарай — раз, и готово. А ты бы так хотел?

ЯНСОН. А я не хочу! Это она сказала, что меня надо вешать, а я не хочу!

ОН. Чего зубы скалишь, тут тебе не кабак!

ЯНСОН (смеясь). А я не хочу, меня не надо вешать!

ОН. Сатана... А ну — молчать! У нас шуток не положено!

Свет одновременно — на ЯНСОНА, МУСЮ и ВЕРНЕРА. ЯНСОН смеется, сначала громко, потом беззвучно. ВЕРНЕР сначала в затемнении, а в конце монолога МУСИ — вместе с ней на ярком свету.

МУСЯ. Нет, Вернер, голубчик, это все пустяки, это совсем не важно — убил ты НН или нет. Ты умный, но ты точно в свои шахматы играешь: взять одну фигуру, взять другую — и выиграно. Здесь важно, что мы сами готовы умереть. Понимаешь? Ведь эти господа что думают: что нет ничего страшнее смерти. Сами выдумали смерть, сами ее боятся и нас пугают. Мне бы даже так хотелось: выйти одной перед целым полком солдат и начать стрелять в них из браунинга. Пусть я одна, а их тысячи. Это-то и важно, что их тысячи. Когда тысячи убивают одного, то, значит, победил этот один.

В луче света остается ВЕРНЕР. Садится за шахматную доску.

ОНА. Неизвестный, по прозвищу Вернер, был человек, уставший от жизни и борьбы. Уже давно невидимо для товарищей в душе его зрело темное презрение к людям. И отчаяние там было, и тяжелая, почти смертельная усталость.

ОН. Последнее, что навсегда, казалось, уничтожило в нем желание жить, — было убийство провокатора, совершенное им по поручению организации.

ВЕРНЕР (склоняясь над шахматами). Убил спокойно. А когда увидел это мертвое, лживое, но теперь спокойное и все же жалкое человеческое лицо — вдруг перестал уважать себя и свое дело. Но из организации не ушел. И никому ничего не сказал. (Вдруг резко отодвигает доску).

ОН. Стараясь не пропустить ничего, он осмотрел камеру, сосчитал часы, оставшиеся до казни, нарисовал себе приблизительную и довольно точную картину казни...

ВЕРНЕР. Ну? Где же страх? Отчего мне так легко, радостно? Подумаю о завтрашней казни — и как будто ее нет. Посмотрю на стены — как будто и стен нет. И так свободно, словно я не в каземате, а только что вышел из какой-то тюрьмы, в которой сидел всю жизнь... Что это?

Свет на ЦЫГАНКА.

ОН. Ишь, весь пол заплевал, запакостил...

ЦЫГАНОК. Ты вот, жирная морда, всю землю запакостил, а я тебе — ничего. Зачем прилез?

ОН. Ты вот это... Господин начальник тюрьмы велел тебе сказывать: ежели хочешь жить, оставайся тут. Этим... исполнителем. Сапоги дадут, рубаху, порты, жратву — все казенное.

ЦЫГАНОК. Это что — палачом, что ли?

ОН. Ну.


ЦЫГАНОК. Ай не находится охотников? Ловко! И шея есть, и веревка, а вешать некому!

ОН. Жив останешься зато.

ЦЫГАНОК. Еще бы — не мертвый же я тебе вешать буду!

ОН. Так что сказывать господину начальнику?

ЦЫГАНОК. А как у вас вешают — небось, втихомолку душат?

ОН. А ты что, с музыкой хотел?

ЦЫГАНОК. Дурак ты! Конечно, надо с музыкой! (Начинает петь и пританцовывать).

Эх, распошел,

Ту, мросивый грай пошел,

Эх, распошел,

Ту, хорошая моя!

ОН. Да говори толком!

ЦЫГАНОК. Какой скорый, еще разок зайди — тогда скажу...

Черные очи, да белая грудь

До самой полночи уснуть не дают!

Эх, распошел,

Ту, мросивый грай пошел...

ЦЫГАНОК стремительно носится по сцене, потом темп его пляски замедляется, все тише, тише — и вдруг он превращается в судорожно дергающуюся марионетку. Свет на КАШИРИНА.

ВАСЯ. И с первого дня тюрьмы люди и жизнь превратились для него в непостижимый мир призраков и кукол...

ОН. Так чувствовал бы себя человек, если бы ночью, когда он в доме один, все вещи ожили и приобрели бы над ним, человеком, неограниченную власть. Вдруг стали бы его судить: шкап, стул, стол и диван. Он бы кричал, метался, звал на помощь, а они что-то говорили бы по-своему между собой, а потом повели бы его вешать: шкап, стул, стол и диван.

ВАСЯ. И все стало казаться игрушечным Василию Каширину... И то, что он испытывал, было не ужасом перед смертью. Скорее, смерти он даже хотел, она была доступней разуму, чем этот фантастично превратившийся мир... Господи! Да это же все куклы — кукла солдата, кукла матери, а там, дома, — кукла отца... И я — кукла.

ЦЫГАНОК прекращает свой странный танец и исчезает. На его месте вдруг ГОЛОВИН, выполняющий гимнастические упражнения и оттого тоже похожий на куклу. Он долго приседает, двигает руками, сгибается.

СЕРГЕЙ. Хорошо укрепляет, солдатик. Это гимнастика по системе Мюллера. Вот бы у вас в полку ввести надо. (Продолжает заниматься гимнастикой). Ах, ты, Мюллер, милый мой, распрекрасный мой немец... И все-таки ты прав, Мюллер, а я, брат Мюллер, осел... Замечательные все твои восемнадцать упражнений, но дело в том, брат Мюллер, что есть еще девятнадцатое упражнение — подвешивание за шею в неподвижном положении. И это называется казнь. Понимаешь, Мюллер? Берут живого человека, скажем, Сергея Головина, пеленают его, как куклу, и вешают за шею, пока не умрет. Глупо это, брат Мюллер, но ничего не поделаешь — приходится.

Свет на МУСЮ.

МУСЯ. Неужели это смерть? Боже мой, как она прекрасна! Или это жизнь? Не знаю, не знаю... Буду смотреть и слушать.

ОНА. Давно, с первых дней заключения, начал фантазировать ее слух. И теперь — совершенно отчетливо — она услышала звуки военной музыки.

Звучит марш.

МУСЯ (когда мелодия марша стихла). Ну еще, пожалуйста, еще!

И снова — тихая мелодия марша, удаляющегося, удаляющегося...

ОН. Завтра, когда взойдет солнце, это человеческое лицо исказится нечеловеческой гримасой, зальется густой кровью мозг, вылезут из орбит остекленевшие глаза, — но сегодня она спит тихо и улыбается в великом бессмертии своем...

МУСЯ. Ну, пожалуйста, еще!

Мощно — Шестая Симфония. Свет на КАШИРИНА.

ОН (на музыке). От всего того, чем под видом религии была окружена жизнь Василия Каширина в отцовском купеческом доме, остался один горький, раздражающий осадок, а веры не было. Но в раннем детстве он услыхал три слова, и они поразили его трепетным волнением на всю жизнь...

ОНА. Всех скорбящих радость...

ВАСЯ. Наша жизнь... Куклы, одни куклы... Людей-то нету! Разве это жизнь! Эх, милые вы мои, да разве это жизнь!

Музыка громче.

Всех скорбящих радость! Всех скорбящих радость! Ну, что же ты молчишь...

Спаси меня, Боже,

Ибо воды дошли до души моей.

Я погряз в глубокой тине

И не на чем стать,

Вошел в глубину вод,

И течение их увлекает меня.

Я изнемог от вопля,

Засохла гортань моя,

Истомились глаза мои.

Ненавидящих меня без вины

Больше, нежели волос на голове моей.

Чужим я стал для братьев моих

И посторонним для сынов матери моей.

И плачу, постясь душою моею,

И это ставят мне в поношение.

Поношение сокрушило сердце мое,

И я изнемог.

Ждал сострадания —

Но нет его,

Утешителей искал —

Но не нашел...

Всех скорбящих радость, приди ко мне, поддержи Ваську Каширина. Ну что же ты молчишь? Всех скорбящих радость!

КАШИРИН опускается на колени, и в белой одежде ОНА сходит к нему и возлагает руки на его склоненную голову.

ЯНСОН (истошно). Меня не надо вешать!!!

ОН. А ты бы не убивал — тебя бы и не повесили. А то убить — убил, а вешаться не хочешь. Глуп — глуп, а хитер.

ЯНСОН. Я не хочу.

ОН. Что ж, милый, не хоти — дело твое.

Свет на ЦЫГАНКА.

ОН. Проворонил счастье свое — другого нашли.

ЦЫГАНОК. Ну и черт с тобой — вешай сам.

ОН. Ну и повесят.

ЦЫГАНОК. У — такие-сякие! — мать вашу! Вешать, так вешать!!! Ну — вешайте! (Вдруг ослаб). ...Голубчики, миленькие, пожалейте, голубчики... (Снова резко). Эх, ма, да провалитесь вы, пропадите пропадом! (Пускается в пляс).

Перебор... Гитара вновь

Ноет-завывает,

Приливает к сердцу кровь,

А голова пылает!

Чибиряк, чибиряк, чибиряшечка,

С голубыми ты глазами, моя душечка!

Ваше благородие, дозвольте засвистать!

Оглушительно свистит. Свет на ГОЛОВИНА.

ОН. И все сделалось странным. Попробовал ходить по камере — странно, что ходит. Попробовал сидеть — странно, что сидит. Попробовал выпить воды — странно, что пьет, что глотает.

СЕРГЕЙ. Да что я, с ума схожу, что ли! Этого еще не хватало!

ОН. Потер рукой лоб — но и это было странно. И тогда он замер, гася всякую мысль, удерживая громкое дыхание, избегая движений — ибо всякая мысль было безумие, всякое движение было безумие...

ОНА. Времени не стало, как бы в пространство превратилось оно, прозрачное, безвоздушное, в огромную площадь, на которой все — и земля, и жизнь, и люди — все было видимо одним взглядом. До самого конца, до загадочного обрыва — смерти. И не в том было мучение, что видна смерть, а в том, что сразу видны и жизнь и смерть.

СЕРГЕЙ. И слова «мне страшно» звучали в нем только потому, что не было иного слова, не существовало понятия, соответствующего этому новому, нечеловеческому состоянию. Так было бы с человеком, который вдруг увидел бы самого Бога — увидел и не понял бы, хотя и знал бы, что это называется Бог. И содрогнулся бы неслыханными муками неслыханного непонимания.

ОН, ОНА. Сквозь вечерний туман мне,

Под небом стемневшим

Слышен крик журавлей все ясней и ясней...

Сердце к ним понеслось, издалека летевшим,

Из холодной страны, с обнаженных степей.

Вот уж близко летят и, все громче рыдая,

Словно скорбную весть мне они принесли...

Из какого же вы неприветного края

Прилетели сюда на ночлег, журавли?

Я ту знаю страну, где уж солнце без силы,

И где савана ждет, холодея, земля,

И где в голых лесах воет ветер унылый, —

То родимый мой край, то отчизна моя.

Сумрак, бедность, тоска, непогода и слякоть,

Вид угрюмый людей, вид печальный земли...

О, как больно душе, как мне хочется плакать!

Перестаньте рыдать надо мной, журавли!

Свет на ВЕРНЕРА.

ВЕРНЕР. И так свободно, словно только что вышел из тюрьмы, в которой томился всю жизнь. Исчезла мутная усталость — перед лицом смерти возвращалась, играя, прекрасная юность...

ОН. Вернер вдруг увидел и жизнь и смерть и поразился великолепием этого зрелища. И новою предстала жизнь...

ВЕРНЕР. И новыми предстали люди, милыми и прелестными показались они его просветленному взору...

ОН. Никогда еще не был он так свободен и властен, как здесь, в тюрьме...

ОНА. Какими тайными путями пришел он от чувства гордости и безграничной свободы к этой нежной и страстной жалости? Он не знал и не думал об этом. Любовь, долгие годы незримо жившая в нем, охватила всю его душу и вырвалась в мир.

ВЕРНЕР. Милые вы мои! Милые товарищи мои! Милые вы мои товарищи!

Шестая Симфония. Свет на ЦЫГАНКА.

ЦЫГАНОК. Кто будет вешать-то? Новый, небось? Поди, еще руку не набил?

ОН. Вам об этом нечего беспокоиться.

ЦЫГАНОК. Как же мне не беспокоиться? Вешать-то меня будут, а не вас, ваше благородие. Хоть мыла казенного на удавочку не пожалейте.

ОН. Хорошо, хорошо, прошу вас замолчать.

ЦЫГАНОК. А то этот, надзиратель-то, все мыло у вас тут поел, ишь как рожа лоснится.

ОН. Молчать!

ЦЫГАНОК. Ваше благородие, позвольте засвистать!

ОН. Молчать!

ОНА. И все же, выйдя во двор, он сумел крикнуть...

ЦЫГАНОК. Карету графа Бенгальского!

Яркий свет сразу на всех.

ВЕРНЕР. Совсем весна... Давно такая погода?

ОН. Второй только день. А то все больше морозы.

ТАНЯ. Под напев молитв пасхальных

И под звон колоколов

К нам весна летит из дальних,

Из полуденных краев...

МУСЯ. И в саду у нас сегодня

Я заметил, как тайком

Похристосовался ландыш

С белокрылым мотыльком!

Обе смеются.

ВЕРНЕР. Вася, как у тебя волосы-то отросли! Ничего, брат, скоро кончится, ты держись.

ВАСЯ. Я ничего, я держусь.

ВЕРНЕР. Вот-вот, молодец, так и надо. Я очень люблю тебя.

ВАСЯ. И я тебя тоже.

МУСЯ. Вернер, что с тобой? Ты сказал «люблю»? Ты никогда никому не говорил этого. И отчего ты такой... светлый, мягкий?

ВЕРНЕР. Да, я теперь очень люблю. Не говори другим, совестно, но я очень люблю.

МУСЯ. Да, Вернер, да!

ТАНЯ. Вернер, ты послушай! Я тут о нем плачу, убиваюсь, а Сережа, оказывается, гимнастикой занимается!

ВЕРНЕР. По Мюллеру?

СЕРГЕЙ. Конечно, по Мюллеру. Ты, Вернер, напрасно смеешься, я тут окончательно убедился, что гимнастика Мюллера...

ВЕРНЕР, ТАНЯ, МУСЯ, ВАСЯ смеются.

ВЕРНЕР. Ты прав, Сережа, ты совершенно прав.

ОН. Попрошу вас в кареты.

ВЕРНЕР. Ну вот, поехали.

ОН. Тут с вами еще один едет.

ВЕРНЕР. Куда? Куда же он едет? Ах да, еще один...

К нему подходит ЯНСОН.

Кто вы, товарищ?

ЯНСОН. Я — Янсон, меня не надо вешать. А кто вы?

ВЕРНЕР. Я Вернер. Присужден к повешению.

ЯНСОН. А меня не надо вешать.

ВЕРНЕР. А что вы сделали, Янсон?

ЯНСОН. Хозяина резал. Деньги брал.

ВЕРНЕР. Тебе страшно?

ЯНСОН. Я не хочу. А тебя тоже будут вешать?

ВЕРНЕР. Тоже!

ЯНСОН. Жена есть?

ВЕРНЕР. Нету! Какая там жена! Я один.

ЯНСОН. Я тоже один. Одна.

ВЕРНЕР. Вот и приехали.

ОН. Вокзал был темен и пуст по-ночному. Обычные поезда уже не ходили, а для того поезда, который ожидал этих пассажиров, не нужно было ни ярких огней, ни суеты.

МУСЯ. Вернер, скажи мне, разве есть смерть?

ВЕРНЕР. Не знаю, Муся, но думаю, что нет.

МУСЯ. Я так и думала.

ВЕРНЕР. Может быть, для некоторых смерть и есть. Пока, а потом совсем не будет. Вот и для меня смерть была, а теперь ее нет.

МУСЯ. Была, Вернер, была?

ВЕРНЕР. Была. А теперь нет. Как для тебя.

ОН. Все до вагонов шли сами, только Янсона пришлось вести под руки. И в дверь его протискивали долго, но молча.

ЦЫГАНОК. Тута в вагоне местов нет, жандарм! Ты мне давай так, чтоб свободно, а то не поеду, вешай тут, на фонаре! А... Господа... Вот оно что... (ВЕРНЕРУ). Здравствуй, барин. Тоже, а? (Проводит рукой по шее).

ВЕРНЕР. Тоже.

ЦЫГАНОК. Да неужто всех?

ВЕРНЕР. Всех.

ЦЫГАНОК. Ого! Министра, небось?

ВЕРНЕР. Министра. А ты?

ЦЫГАНОК. Куда нам до министра! Я, барин, разбойник, вот я кто. Душегуб. Ничего, на том свете всем места хватит. (На ЯНСОНА). А этот кто, лопоухий, не из ваших?

ВЕРНЕР. Этот хозяина зарезал.

ЦЫГАНОК. Господи! И как таким позволяют людей резать!

ВЕРНЕР (ЯНСОНУ). Милый, тебе не холодно?

МУСЯ (ЯНСОНУ). Вы, может быть, курить хотите? У нас есть!

ЯНСОН. Хочу.

ВЕРНЕР. Сережа, дай ему папиросу.

ЯНСОН (закуривая). Ну, спасибо. Хорошо.

СЕРГЕЙ. Как странно...

ВЕРНЕР. Что странно?

СЕРГЕЙ. Да вот — папироса.

ЦЫГАНОК (ВЕРНЕРУ). Барин, а барин, а если конвойных — того? Попробовать?

ВЕРНЕР. Не надо. Выпей до конца.

ЦЫГАНОК. А для ча? В драке-то веселей! Я — ему, он — мне, не заметишь, как порешили...

ВЕРНЕР. Не надо. (ЯНСОНУ). Милый, ты отчего не куришь?

ЯНСОН. Я не хочу курить, не хочу, меня не надо вешать... (Плачет).

ТАНЯ. Родненький ты мой, миленький, да не плачь ты, несчастненький ты мой...

ОН. Станция.

ОНА. Тут наступил сон.

ОН. Во сне выходили из вагона, разбивались на пары, во сне нюхали особенно свежий лесной воздух, потом во сне шли среди леса по мокрой и мягкой весенней дороге, оступаясь, порой, поддерживая друг друга, во сне, вышли на поляну, остановились во сне, во сне...

ОНА. Во сне, во сне...

СЕРГЕЙ. Калошу потерял. Холодно.

ВЕРНЕР. А где Вася?

СЕРГЕЙ. Вон стоит.

ВЕРНЕР. А где Муся?

МУСЯ. Я здесь. Это ты, Вернер?

СЕРГЕЙ. Море?.. Море! Там — море!

Шестая Симфония.

МУСЯ. Мою любовь, широкую, как море...

СЕРГЕЙ. Что ты, Муся?

МУСЯ. Мою любовь, широкую, как море,

Вместить не могут жизни берега!

ВЕРНЕР. ...Широкую, как море... Муська, как же ты еще молода!

ТАНЯ. Надо проститься.

Пауза.


ВЕРНЕР. Погоди, еще приговор будут читать.

ОН. Господа, может, приговора не стоит читать, ведь вы его знаете? Как вы?

ВЕРНЕР. Не надо читать.

ОН. Господа, идти надо по двое. В пары становитесь, как хотите, но прошу поторопиться.

ОНА. Вернер указал на Янсона, который еле стоял на ногах.

ВЕРНЕР. Я с ним, а ты, Сережа, с Василием. Идите вперед.

СЕРГЕЙ. Ладно. Вася, а ты как?

ВАСЯ. Хорошо, Сереженька.

ТАНЯ. Мы с тобой, Мусечка? Ну — поцелуемся.

Все целуют друг друга.

ВАСЯ. Благослови вас Господи, Христос с вами, Христос с вами, спаси вас Господь, прощайте, товарищи.

ЦЫГАНОК. Как же это, господа? Мне одному, что ли? В компании оно веселей, что же это, господа? (ВЕРНЕРУ). Барин, милый, хоть ты со мной, а? Сделай милость!

ВЕРНЕР. Не могу, милый. (На ЯНСОНА). Я с ним.

ЦЫГАНОК. Одному, значит... Как же это, Господи!

МУСЯ. Пойдемте со мной.

ЦЫГАНОК. С тобой?

МУСЯ. Да.

ЦЫГАНОК. Ишь ты... Маленькая какая! А не боишься? А то уж я один лучше, чего там.

МУСЯ. Не боюсь.

ЦЫГАНОК. А я ведь разбойник. Не брезгаешь? А то не надо — сердиться не стану...

МУСЯ неожиданно обнимает ЦЫГАНКА за шею, несколько раз целует его.

МУСЯ. Идем же!

ЦЫГАНОК (ВЕРНЕРУ). Прощай, барин, на том свете знакомы будем, увидишь когда — не отворачивайся.

ВЕРНЕР. Прощай.

ЯНСОН. Я не хочу...

ОН. Но Вернер взял его за руку.

ТАНЯ. А я, значит, Мусечка, одна... Вместе жили — и вот...

МУСЯ. Танечка, милая...

ЦЫГАНОК. Барышня! Тебе одной можно, ты чистая душа, ты куда хочешь одна можешь. А я нет. Невозможно мне одному. Ты куда, скажут, лезешь, душегуб? Я ведь и коней воровал, ей-богу! А с нею я, как с младенцем, понимаешь?

ТАНЯ. Поняла. Что ж — идите. Дай я тебя еще поцелую, Мусечка.

ЦЫГАНОК. Поцелуйтесь, поцелуйтесь, дело ваше такое, нужно проститься хорошо.

ТАНЯ. Одна я. Одна я осталась, солдатики, одна... Да нет, ну почему одна...

ОНА. Над морем всходило солнце.

ОН. Складывали в ящик трупы, потом повезли.

ТАНЯ. Да нет же, нет...

ОН. С вытянутыми шеями, с безумно вытаращенными глазами, с опухшими синими языками, которые, как неведомые ужасные цветки, высовывались среди губ, орошенных кровавой пеной, — плыли трупы назад...

ТАНЯ. Нет, нет, вы ошибаетесь, это все неправда! Ну скажите им, Вернер, Сережа, скажите!

ВЕРНЕР. Милые вы мои, товарищи мои...

СЕРГЕЙ. Вы видите — там море. О какой же смерти вы говорите?

ОН. ...плыли трупы назад. По той же дороге...

ТАНЯ. Вася, ну что же ты молчишь?

ВАСЯ. Всех скорбящих радость, благослови нас, благослови! (Становится на колена).

ОН. ...плыли трупы назад, по той же дороге, по которой сами, живые, пришли сюда...

ТАНЯ. Вы ошибаетесь, поверьте мне, скажи им, Муся!

МУСЯ. Сами выдумали смерть, сами ее боятся и нас пугают. Как же я могу умереть, когда я уже сейчас бессмертна?

ОН. Так люди приветствовали восходящее солнце.

ТАНЯ, ВЕРНЕР, СЕРГЕЙ, ВАСЯ, МУСЯ один за другим повторяют эту фразу:

— Так люди приветствовали восходящее солнце.

Музыка.

Конец.
129075, Москва, а/я № 2, тел. (095) 216 5995



Агентство напоминает: постановка пьесы возможна

только с письменного согласия автора


Достарыңызбен бөлісу:


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет