Т. А. Шумовский по следам синдбада морехода



жүктеу 2.16 Mb.
бет1/9
Дата30.03.2018
өлшемі2.16 Mb.
түріКнига
  1   2   3   4   5   6   7   8   9

Т.А. ШУМОВСКИЙ

ПО СЛЕДАМ СИНДБАДА – МОРЕХОДА
Океанская Аравия
Историко – географический очерк
Предисловие президента Географического общества Союза ССР академика А.Ф. ТРЕШНИКОВА
МОСКВА «МЫСЛЬ»

1986
Рецензент

Доктор филилогических наук О.Б. Фролова
Шумовский Т.А.

По следам Синдбада-Морехода: Океанская Аравия. Ист.-геогр. Очерк / Предисл. А.Ф. Трешникова. – М.: Мысль, 1986. – 141 с., 8л.ил.


Эта историко-географическая книга известного советского арабиста освещает развитие арабского мореплавания с самых древних времен, показывает приоритет арабов в географическом исследовании Индийского океана. Ценность работы состоит не только в большом познавательном материале, но и в том, что она написана образным языком, увлекательно.

Для широкого круга читателей.



Столетию со дня рождения основателя арабистики в СССР академика И.Ю. Крачковского (1883 – 1983) посвящаются эти страницы

ПРЕДИСЛОВИЕ
В богатейших собраниях восточных рукописей Института востоковедения Академии наук СССР вскоре после первой мировой войны были обнаружены три лоции знаменитого арабского морехода XV века Ахмада ибн Маджида, провед­шего корабли Васко да Гамы из Восточной Африки в Индию. Исследование лоций, которое автор настоящей книги доктор исторических наук Т. А. Шумовский выполнял еще студентом, стало началом его работы по планомерному изучению памят­ников арабской морской письменности средних веков. Про­должая изыскания первооткрывателя этих документов Г. Феррана (1864— 1935), воспитанник строгой филологической школы академика И. Ю. Крачковского (1883 — 1951) в конеч­ном итоге смог прийти к выводу о том, что «давнее и система­тическое арабское мореплавание, освоившее практически все районы Средиземного моря и Индийского океана с частью Тихого, является бесспорным историческим фактом, требующим переоценки роли арабов в истории мировой культуры» (Шумовский Т. А. Арабы и море. Л., 1967). Это положение опирается прежде всего на данные, полученные в ходе тексто­логического разбора крупнейших документов старого ближне­восточного мореведения: «Книги полезных глав об основах и правилах морской науки» упомянутого выше Ахмада ибн Маджида, «Опоры в точном познании морских наук» его младшего современника Сулаймана ал-Махри и энциклопедии турецкого адмирала XVI века Сиди Али Челеби.

На страницах, следующих за настоящим предисловием, перед читателем раскрывается широкая картина средневеко­вого арабского судоходства в международных водах, неизвест­ная вчерашнему востоковедению.

Забывая о блестящем прошлом мореходного дела у ара­бов, западные ученые-востоковеды нередко изображали араб­скую культуру как культуру кочевников пустыни. Между тем, если корабли индийских купцов посещали гавани Красного моря и Восточной Африки, а китайские торговцы бывали в южной Аравии, Могадишо и Малинди, то на просторах Индийского океана господствовали арабские мореходы. Тор­говля вдоль всех берегов Индийского океана, от Софалы на юге Африки вплоть до Суматры, находилась в руках купечест­ва из багдадского халифата. Европейские мореплаватели XV века во многих отношениях были учениками арабских капитанов. Португальские мореплаватели использовали опыт арабских судоводителей Северной Африки, усовершенствова­ли навигационные инструменты и карты и создали новый тип каравеллы, имевшей хорошую парусную оснастку. Все это в конечном счете способствовало успешным географическим открытиям португальцев.

Предлагаемая книга содержит много других неожидан­ных фактов, о которых наша читающая публика узнает с интересом и пользой для себя. Работа обогащает представле­ния об историческом прошлом арабских народов, показывает их вклад в изучение и освоение морей, их несомненный приоритет перед европейцами в навигации на просторах Ин­дийского океана.

Президент Географического общества Союза ССР, академик А. Ф. Трешников
ИССЛЕДОВАТЕЛИ ДАВНИХ ТАЙН

...Рукописи ревнивы: они хотят владеть вниманием человека целиком и только тогда показывают свои тайны...



И. Ю. Крачковский

Минуло полтора столетия с той поры, когда турецкий адмирал Сиди Али Челеби завершил свой труд «Всеобъемлю­щая книга по науке о небесах и земных морях» — послед­ний луч вечерней зари классического арабского мореплавания, и его тема вновь заблистала, уже в другом преломлении, на этот раз под небом Европы. В 1704 году были изданы во французском переводе сказки «Тысяча и одна ночь», куда вошел цикл из семи морских путешествий багдадского купца Синдбада. К этому времени из памяти веков окончательно выветрились воспоминания о том, что на исходе первого тысячелетия н. э. пять арабских военных флотов были власте­линами Средиземного моря, что одновременно и позже араб­ское торговое судоходство и шедший за ним ислам подчинили своим целям ряд стран на берегах Индийского океана. Европейская колонизация позднее сделала свое дело — исто­рическое прошлое стран, утративших независимость, все более одевалось дымкой легенд и наконец растворилось в них. Остались одни предания, отрывочные и неясные, которые в глазах европоцентричного читателя преобразились в увлека­тельные сказки Шехерезады. Сравнительно небольшие по объему повести Синдбада Морехода тонут в калейдоскопе событий «Тысячи и одной ночи», происходящих на суше, а по содержанию они идут вразрез с укоренившимися пред­ставлениями об арабах как сухопутном народе.

Однако пытливые умы слышали в глухих отголосках боль­ше, чем того требует занимательная литература; интуиция говорила им, что повести Синдбада рождены не игрой фанта­зии, коей предназначено расцвечивать страницы сказок, а реальной историей, с чьего лика и пишет позднейшее время более или менее правдоподобные портреты. В этой связи характерна мысль Т. Эрмана: «Еще в тот период, когда вся Европа лежала в глубоком сне, арабы являлись торговой, морской, любящей искусства, предприимчивой нацией». Ско­рее догадка, нежели обоснованный вывод, это высказывание выдающегося немецкого географа, прозвучавшее на исходе того же восемнадцатого столетия, знаменовало начало ново­го, критического века в летописях европейского востоковеде­ния.

Неутомимый австрийский исследователь, несправедливо забытый И. Хаммер-Пургшталль, чья востоковедческая деятельность, в частности, сыграла небезынтересную роль в творчестве Бальзака и Гёте, опубликовал между 1834 — 1839 годами серию переводов из энциклопедии стамбульского адмирала и поэта Челеби по рукописи, приобретенной в Константинополе. Открытие венского ученого, эпохальное для своего времени, сохранявшее первостепенную научную цен­ность на протяжении всего XIX века, было одним из тех paasikivi, как говорят финны, опорных камней, на которых десятилетием позже Рено смог воздвигнуть величественное здание своего «Общего введения к географии восточных наро­дов». Учитывали его, конечно, и более поздние авторы, на­пример Бонелли, отдавший много труда изучению другой — неапольской — рукописи книги Челеби. Последним из круп­ных памятников эпохи Челеби в европейском востоковедении является издание в 1897 году немецкого перевода топографи­ческих частей энциклопедии турецкого флотоводца, осущест­вленное Максимилианом Биттнером и Вильгельмом Томаше-ком; интересно оно главным образом тридцатью приложенны­ми картами, на которых ясно видна зависимость данных Челеби и португальской географии Индийского океана от арабских морских справочников позднего средневековья. Все эти достойные свершения, как и сопутствующая им серия небольших по объему этюдов, посвященных частным вопросам, оказались, однако, вехами предыстории. Такую же судьбу испытали появившиеся в том же XIX веке и самом начале XX работы, в большинстве своем вдохновленные ис­следованиями труда турецкого мореплавателя: издания «Из-нсстий о Китае и об Индии» Абу Зайда Сирафского (Лангле и Рено, 1811, 1845) и «Чудес Индии» Бузурга ибн Шахрийара (Ван дер Лит, 1883), «Император Василий Болгаробойца. Хроника Яхьи Антиохийского» В.Р. Розена (1883), «Византия и арабы» А.А. Васильева (1902). Произошла эта переоценка в связи с тем, что в 1912 году наука дождалась нового открытия.

Оно принадлежит французским ученым Г.Феррану(1864— 1935) и М. Годфруа-Демомбиню (1862—1957). Разыскивая в фондах Парижской национальной библиотеки материалы для капитального свода известий о Дальнем Востоке в ближневосточной литературе (этот шедевр филологии увидел свет через два года под названием «Relations de voyages et textes géographiques arabes, persans et turks relatifs à l'Extrême-Orient du VlII-e au XVIII-e siècles»), увлеченные исследователи случайно обнаружили две арабские рукописи, заключавшие в себе сочинения XV и XVI веков по море­ходству. Одна из них поступила в библиотеку за полвека до описываемых событий, другая, не привлекая ничьего внимания, хранилась в ней еще с начала восемнадцатого столетия. Имена авторов этих сочинений — Ахмад ибн Ма-джид и Сулайман ал-Махри. Можно не удивляться много­летнему пренебрежению к ценным рукописям, если помнить о психологическом барьере между средневековой действитель­ностью Азии и новой наукой Европы: при всей глубине ис­следовательской мысли, неукротимо и последовательно про­никавшей в суть явлений под воздействием духа Возрождения и рационализма XVIII века, Восток представлял для Запада чужой мир, где многие детали ускользали из поля зрения европейца, другие забылись, растворившись в море общих представлений; лишь одиночки, личности науки, догадывались, что прошлое дальних народов было богаче и ярче расхожих представлений. С другой стороны, в ходе европейской коло­низации множество документов истории восточных стран погибло и подверглось либо намеренному уничтожению, либо сильной — до неузнаваемости — переработке в метрополиях, что тоже не способствовало прояснению картины. Об араб­ских источниках, касающихся мореплавания, принято было думать, что они безвозвратно исчезли и невосстановимы; следовательно, никто и не надеялся найти их в двух старых рукописных сборниках под рядовыми четырехзначными но­мерами...

Содружество двух первооткрывателей арабской талассографии (мореведения) было удачным в отношении прежде всего совместимости характеров: уравновешенный (не здесь ли одна из причин его долголетия?), сдержанный, суховатый Годфруа-Демомбинь, первоклассный арабист, счастливо до­полнял своего друга, носившего в себе энциклопедические знания и пылкое сердце. Науке нужны оба типа натур, но у колыбели каждого нового ее предприятия предпочтительно видеть на авансцене первую: именно она с её осторожностью и строгим подходом к действительности должна ранее дру­гих оценить неожиданное приобретение глаз и ума челове­ческих — чистой ли пробы золото? Поняв это инстинктом ученого, Ферран уступил Демомбиню честь первого сообще­ния о находке, которое и прозвучало 12 декабря 1912 года в зале заседаний Азиатского Общества.

Следующий этап изучения новооткрытых рукописей свя­зан уже с именем одного Феррана, хотя, конечно, консуль­тации с Демомбинем не прекращались. При всей увлекаемости своей натуры, живом темпераменте исследователь был хорошо подготовлен к тому, чтобы отважиться на странствие по нехоженому морю столь специфической области арабской литературы, какой является талассография. Школа знамени­того в истории африканистики Рене Бассе, собственные наблюдения, накопившиеся за долгие годы пребывания в заморских владениях Франции на дипломатической службе, размышления над историческими судьбами народов Индий­ского океана привили ему разносторонность интересов и знаний. Свою роль сыграло, несомненно, и то, что его творчес­кий интеллект не был одинок — атмосфера заседаний Ази­атского Общества, общение в его стенах со многими членами этой организации непрестанно будили мысль и освежали силы.

Работа над текстами только начиналась. И все же на этой стадии Ферран смог обнаружить в серой массе непрочитан­ных листов первое в арабской литературе упоминание Бор­нео — оно фигурирует в главном труде Ахмада ибн Маджида «Книга полезных глав об основах и правилах морской науки» — и отметить это важное обстоятельство в уже гото­вившейся к выходу из типографии книге. Однако само имя великого морехода Западной Азии, изучение творчества кото­рого в дальнейшем поглощало все силы французского энту­зиаста до конца его жизни и составило целую эпоху в европейском востоковедении, сопровождается в «Relations...» словом «некий» (un certain), и в этом определении прогля­дывается трезвая осторожность Годфруа-Демомбиня: для предварительного сообщения материал весьма интересен, однако нельзя позволить ему сразу очаровать нас, посмотрим дальше: не случайна ли представшая нам фигура, не сомни­тельны ли сведения, которыми она пытается нас пленять? Интуиция говорит Феррану, что перед ним золотая рос­сыпь, не замеченная проницательными златоискателями про­шлого в недрах старой Парижской библиотеки. Интуиция стучит в сердце, а рядом бьется мысль: монументальный свод «Relations...», которому отдано так много тончайшего труда, не полон, картина не высветлена в важнейших деталях. Пятидесятилетний ученый, только что завершив огромное, незыблемое, как казалось ему, исследование, принимается за новое. Без лоцманов, словно самый ранний мореплаватель древности, он решительно отчаливает от берега и плывет по неведомым волнам к неизвестному краю суши за гори­зонтом.

...Отходят назад строка за строкой, лист за листом. Идут годы. Интуиция сменилась точным знанием. Теперь, на пороге 20-х годов нашего века, Феррану известно многое из того, во что и хотелось и трудно было верить. Перед взором, то недоверчивым, то распаляющимся в предвкушении новых откровений, встает галерея образов: арабский мореход, задумывающийся об истоках искусства судовождения; он же излагающий разносторонние требования этого искусства перед своим учеником; эклиптика Луны и роза ветров глазами арабских моряков; западные и восточные воды Индийского океана с палубы утлого арабского судна; дальние моря и земли, какими они виделись пришельцам с аравийских побере­жий; Красное море, пересеченное вдоль и поперек вереницами кораблей халифата; мореходный пласт арабских словарей... Всё новые звезды вспыхивали перед потрясенным перво-искателем по мере того, как он углублялся в текст забытых рукописей; но для него арабская навигация навсегда осталась лишь суммой картин, увлекательным калейдоскопом видений, не нанизанных на единый стержень.

Однако и сумма была впечатляющей; проживи Ферран дольше, количество наблюдений при силе его таланта перешло бы в качество — они легли бы в основание обобщающего вы­вода. Бурный рост сведений неудержимо влечет к высоким построениям общего плана. Но жизнь коротка, и не все уче­ные об этом помнят — ведь менее всего их занимает соб­ственная плоть, даже когда она уже неприметно, но неотвра­тимо гаснет; раз так, то подчас они могут и слишком долго задерживаться на одной стадии своих открытий, мни­тельно перепроверяя результаты и не решаясь двинуться вперед.

Тут, зачарованный блеском открывшихся взору сокровищ, счастливый владелец Сезама соскальзывает на зыбкую тропу к нему возвращается старая мысль, поселившаяся в легко воспламеняющемся мозгу еще с момента открытия 1912 года, позже оцепеневшая под холодным взглядом Годфруа-Де­момбиня, притаившаяся под кручей трезвых размышлений над новым предметом исследований. Если арабские мореходные тексты пятнадцатого и начала шестнадцатого столетия ис- тинны (а это уже доказано), рассуждает Ферран (сперва он только верит, потом убеждается, что это так), раз это не под­делка, подаренная миру сочинителями поздних веков, то энциклопедия Сиди Али Челеби утратила то значение, которое она приобрела в науке благодаря изданию Хаммер-Пургшталля. Ее ценность ничтожна. Страницы турецкого адмирала представляют всего лишь перевод, иногда посредственный, подлинных арабских источников. Однажды мелькнувшая, застрявшая, набиравшая силы по мере успешного продви­жения ученого в мир идей Ахмада ибн Маджида и Сулай-мана ал-Махри, эта оценка начала становиться навязчивым представлением.—она переходит из одной работы Феррана в другую.

Дело не так просто. У Челеби и, например, у Сулаймана ал-Махри, писавшего несколько ранее в том же XVI веке, действительно встречаются совпадающие фрагменты навигационных описаний. Повторяющиеся данные о глубинах по фарватеру, о расстояниях между гаванями, о высотах звезд над горизонтом, конечно, не могут служить основа­нием для обвинения в копировании. Мореплавание требует точных цифр, установленных опытом. Вот одинаковый поря­док сходно построенных фраз — это уже действительное заимствование, о творческой переработке здесь не может быть и речи. В турецком тексте такой грех встречается не раз, и, хотя мы отдаем должное этической высоте автора, откры­то указавшего свои источники (писатели не всегда достаточно щепетильны в этом отношении), нужно признать, что книга Челеби в ряде случаев потеряла ценность оригинального труда. Однако не следует забывать о другом: во-первых, турецкая энциклопедия (это отметил в свое время академик И. Ю. Крачковский) содержит сообщения о Новом Свете, отсутствующие в арабских материалах, и эти сведения тем более ценны, что они представляют одно из самых ранних свидетельств о землях, открытых в западном полушарии. Уже это говорит о большом значении для науки труда стамбульского флотоводца. Во-вторых, и это важнее для нашей темы, страницы Челеби построены на перекрестной проверке книжных и устных данных; благодаря этому истин­ность сведений, сообщаемых мореходными сочинениями араб­ских авторов, прежде всего Ахмада ибн Маджида и Сулай-мана ал-Махри, удостоверена живым опытом их преемников; эти труды могут считаться уже безусловно надежными источ­никами. Нужно еще учесть, что ряд отрывков из турецкого трактата обнаружен знаменитым французским ученым-ориен­талистом Рено в книге столь серьезного писателя, как хорошо известный востоковедам Хадджи Халифа; уже это само по себе говорит о высоком доверии и авторитете, которыми пользовалось в ближневосточной литературе творение поэта-морепроходца.

Двадцать лет, на протяжении которых Ферран изучал арабские мореходные тексты XV и XVI веков, достойно завершают его жизнь, полную глубоких мыслей и тонкого историко-филологического труда. За эти годы он опубликовал серию этюдов, крупнейшими из которых по значению явля­ются статья «Персидский элемент в арабских мореходных текстах» (1924), очерки об Ахмаде ибн Маджиде и Сулаймане ал-Махри в «Энциклопедии ислама» (1927). Далее следует указать на следующие капитальные свершения: фототипи­ческое издание в двух томах текстов рукописей, найденных в 1912 году (1921 — 1923, 1925), а также выпуск сборника статей «Введение в арабскую морскую астрономию» (1928 г.). По мысли Феррана, эти публикации должны были составить первые три части шеститомного свода, в котором предполага­лось поместить и переводы, а также сличение с португаль­скими материалами и арабский морской словарь; судьба не позволила осуществиться этому предприятию, которое было бы одним из наиболее значительных в науке нашего столетия. Наконец, с именем французского первооткрывателя связано отождествление Ахмада ибн Маджида, крупнейшего среди известных нам теоретиков и практиков арабского судовожде­ния, с индоокеанским лоцманом первой экспедиции Васко да Гамы. Одного этого открытия, сделанного в начале периода в результате тщательного сопоставления арабских, турецких и португальских данных и подтвержденного в 1917 году египетским ученым Ахмадом Заки-пашой, было бы достаточно для того, чтобы исследователь занял высокое место в истории дерзаний человеческого ума. Габриэль Ферран по праву может считаться отцом науки об арабской талассографии, сообщения которой вносят определенные поправки в сложившееся по­нимание культуры халифата.

После Феррана никто из его соотечественников не про­явил специального интереса к волновавшим его темам; одино­кой вспышкой можно назвать в этом смысле статью Жана Соважэ, которую опубликовал в 1948 году когда-то руко­водимый Ферраном парижский Journal Asiatique. Однако научному делу, столь блестяще начатому, не суждено было угаснуть: далеко не сразу, но изучение документов морской истории халифата, созданных самими лоцманами, т.е. на практической основе, переместилось в нашу страну, араб­ские лоции и размышления над ними впервые зазвучали по-русски.



Еще во втором десятилетии текущего века И. Ю. Крачковскому встретился в рукописном фонде Азиатского музея Академии наук смешанный турецко-арабский сборник, в кото­ром среди прочего материала оказались три поэмы «какого-то Ахмада ибн Маджида с довольно скучным, как мне казалось, перечнем морских переходов где-то около Аравии» — так спустя тридцать лет напишет он в книге «Над арабскими рукописями». Первое впечатление надолго предопределило научную судьбу поэм в нашем столетии; на их поблекшие от времени страницы легла густая тень от других дел и событий. Шли годы; глубоко замкнув свои тайны, молчала в глухом переплете старая бумага. Лишь после первой ми­ровой войны и последовавшей революции в России, когда Игнатий Юлианович, уже академик, жадно знакомился с восточными и западными исследованиями, вышедшими в го­ды, когда были нарушены международные связи, вдруг ярко блеснуло откровение. «Пробегая их (поступившие книги.— Т. Ш.), я любовался, с каким мастерством французский ориенталист Ферран строил неизвестную ранее интересней-щую главу о морской географии XV века: только с его знани­ем и ближневосточных, и малайских, и индийских, и дальне­восточных языков можно было это сделать, только комби­нация европейских и восточных источников приводила к таким незыблемым результатам. Постепенно фигура арабско­го лоцмана Васко да Гамы начинала приобретать живое обличив...— вспоминает Крачковский в названной выше кни­ге.— И тут — «Ахмад ибн Маджид». Да ведь так зовут автора тех стихотворений, что находятся в сборнике, который я со скучающим видом несколько раз держал в руках!» Ферран, которому была послана копия поэм, оценил ленин­градскую рукопись как уникальную. Так в нашем академи­ческом собрании документов был найден еще один самоцвет. В 1937 году мною под руководством И. Ю. Крачковского было начато изучение этого памятника. За лето удалось под­готовить предварительное описание представшего материала, на очереди стояло его исследование. В феврале 1938 года работа прервалась. Возобновленная через десять лет после начала, в мае 1947 года, она имела результатом подготовку русского перевода поэм, комментариев, исследования, подроб­ных указателей и таблиц. Спустя год работа в этом составе удостоилась кандидатской степени, а спустя десятилетие, в 1957 году,— опубликования под названием «Три неизвестные лоции Ахмада ибн Маджида, арабского лоцмана Васко да Гамы, в уникальной рукописи Института востоковедения АН СССР». Советское издание документов арабской талас-сографии, впервые в этой области науки заключавшее в себе все элементы филологического исследования текста, вызвало интерес в кругах зарубежной научной критики: показателем служат тринадцать рецензий и три перевода нашей моно­графии: португальский (Лиссабон, 1960), два арабских (Рио де Жанейро, 1966; Каир, 1970). Историко-географический институт в Сан-Паулу (Бразилия) особым решением выразил благодарность Институту востоковедения АН СССР за опу­бликование лоций Ахмада ибн Маджида, в восточно-африкан­ском порту Малинди имя арабского морехода было присвоено одной из улиц, в Кувейте прозвучали доклады о средневековой арабской навигации. Конечно, издание ленинградского уни­кума, приподнимавшее новый пласт арабистики, едва тронутый, хотя и опиралось в некоторых случаях на достижения Феррана, не могло сразу предложить окончательных решений по всем трудным вопросам, и в этом смысле некоторые находки еще предстояли впереди.

Следующим шагом стало изучение главного труда Ахмада ибн Маджида — «Книги полезных глав об основах и правилах морской науки». Этот энциклопедический свод, наиболее полно в сравнении с другими сочинениями представивший на своих страницах картину средневекового арабского морепла­вания, в силу разносторонности содержания потребовал для своего разбора многочисленных обращений к различным об­ластям науки. Сложное исследование текста по форме и содержанию вызвало необходимость снабдить 177 страниц книги арабского морепроходца почти полутора тысячами филологических примечаний и тремя тысячами комментариев. Издание, состоящее из пяти частей: исторического введения, р, критического текста, перевода, комментария и указателей, было подготовлено за семь лет (1957—1964) в Институте востоковедения АН СССР. Предварительные выводы, полу­ченные в процессе обработки материала, обнародованы в тру­дах двух международных конгрессов 1960 года (XXV конг­ресса ориенталистов в Москве и конгресса по истории географических открытий в Лиссабоне), а также в ряде статей; итоговые данные стали достоянием научной печати в 1967 г. Они легли в основу докторской диссертации автора, защищенной год спустя.

Затем (в 1969—1972 гг.) в том же Институте востоко­ведения была осуществлена подготовка к изданию важней­шего сочинения лоцмана XVI века Сулаймана ал-Махри «Опора для точного познания морских наук». Выполненная работа имела особый научный смысл: хотя рукопись, где собраны произведения Сулаймана, хранится в Парижской национальной библиотеке еще с начала XVIII века, содер­жащийся в ней ценный материал практически оставался неизученным, а сама личность автора пребывала в тени, оттесненная фигурой знаменитого спутника Васко да Гамы. Арабистическая школа в Ленинграде, созданная трудами И. Ю. Крачковского и его учеников, проявила и здесь важную инициативу, представив критическое прочтение текста с его комментированным переводом и введением, суммиру­ющим все уцелевшие, к сожалению, далеко не полные сведения о выдающемся арабском мореплавателе и его де­ятельности. Следует надеяться, что последующие изыскания дадут возможность больше прояснить картину и выйти в ряде случаев за рамки смутных предположений.

Новые мысли, возникшие в процессе исследования осново­полагающих документов арабского мореведения, нашли свое отражение не только в подготовленных изданиях, но и в публикациях более общего плана *. С одной стороны, эти работы примыкают к известным этюдам И. Ю. Крачковского: «Арабские географы и путешественники» (1937 г.) и «Мор­ская география XV и XVI вв. у арабов и турок» (1954, 1957 гг.), но с другой — каждая из них представляет собой конкретный случай приложения общего вывода, окончательно сформулированного в более позднее время. Он гласит: давнее и систематическое арабское мореплавание, освоившее практи­чески все районы Средиземного моря и Индийского океана с частью Тихого, является бесспорным историческим фактом, требующим переоценки роли арабов в истории мировой куль­туры.

За рубежом памятники арабской талассографии эпохи средневековья не вызывали систематического интереса у исследователей ни в сороковых, ни в пятидесятых, ни даже в шестидесятых годах, когда о советских работах стало известно в международной печати. Для первого из названных десятилетий можно указать на пространную публикацию «Arab Navigation» С. Надави, печатавшуюся с продолжением в издающемся на Среднем Востоке журнале «Культура исла­ма» (Islamic Culture). Она представляет полезную сводку материала, однако, к сожалению, не добавляет ничего сущест­венного к тому, что было добыто предшествующим изучением темы на Западе. Несколько дальше идет американская диссертация «Arab Seafaring in Early Medieval Times» (Princeton University Рress, N 13, 1951), принадлежащая Джорджу Ф. Хаурани: здесь привлечены данные, не только прямо, но и косвенно относящиеся к предмету рассуждений, и на их основе воссоздается цельная, хотя и с погрешностями в деталях картина мореплавания в раннем халифате. Однако

* См., например, нашу книгу «Арабы и море» (1964) и ряд других более частных работ, указанных в библиографии.
Хаурани, писавший уже после Феррана, не учел его выводов и, говоря о навигации до XI века, не сказал, к чему ее развитие привело в XV веке.

Особое место в западной литературе занимает небольшая, но содержательная книжка писателя, члена Португальской исторической академии Кошта Брошаду. Уже ее название «O piloto arabe de Vasco da Gama» (ЬиЬоа, 1961) внушает мысль, что она появилась по следам незадолго до нее вы­шедшего в свет нашего издания неизвестных лоций знаме­нитого моряка; и действительно, публикация Брошаду явля­ется самым крупным откликом на это издание. Так как судьба Ахмада ибн Маджида оказалась связанной с проникно­вением португальцев на Восток, лиссабонский ученый внима­тельно следит за развитием истории навигации в Индийском океане на рубеже XV и XVI веков.

В 1971 году Королевское Азиатское Общество в Лондоне выпустило в свет подготовленное Дж. Тиббетсом издание «Arab Navigation in the Indian Ocean before the coming of the Portugueses...». Это обширное исследование, выполненное независимо от нашего, к сожалению, содержит ряд погреш­ностей и текстологических ошибок. Поэтому трудно дать высокую оценку этому труду, хотя сам по себе его замысел интересен: опубликовать в рамках единого издания наиболее значительные своды материалов о средневековых арабских мореходах. Естественным ожиданиям не суждено было сбыть­ся — в серии много текстологических ошибок; приходится с грустью думать о том, что издатель стал жертвой недо­оценки достижений филологической науки.

Ближайшей задачей арабистов, изучающих морскую литературу средневековой Западной Азии, является критическое издание не только одних энциклопедических сводов, но и частных этюдов ближневосточных мастеров судовождения,— этюдов, которые в свое время послужили своеобразными эскизами для общих картин. Сколько небольших лоций, за­печатлевших опыт веков и живое движение мыслей своих создателей, а затем забытых, еще дремлет в хранилищах арабских рукописей! Их исследование — существенный вклад в историю мировой культуры.




Достарыңызбен бөлісу:
  1   2   3   4   5   6   7   8   9


©kzref.org 2017
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет