Томас Деккер и Томас Мидлтон. Добродетельная куртизанка. Комедия в двух частях



жүктеу 2.15 Mb.
бет1/13
Дата12.05.2019
өлшемі2.15 Mb.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13

Томас Деккер и Томас Мидлтон.

Добродетельная куртизанка.

Комедия в двух частях.

Перевод И. А. Аксёнова ( 1933 г.).

Действующие лица:

Гаспаро Требаци, миланский герцог.

Ипполито, граф.

Кастручио.

Синеци.

Пиорато.


Флуэло.

Лодовико Сфорца.

Беральдо.

Карло.


Фонтинели.

Астольфо.

Антонио Джорджио, бедный ученый.

Матео, в дальнейшем муж Белафрон.

Орландо Фрискобальдо, отец Белафрон.

Бенедикт, доктор.

Ансельмо, монах.

Фустиго, брат Виолы.

Кандило, торговец полотном.

Джорджо, его подручный.

Боте, вышибала.

Крэмбо.


Фу.

Руджеро, слуга Белафрон.

Брайан, ирландский скороход.

Привратник.

Уборщик в доме сумасшедших.

Инфеличе, дочь герцога, потом жена Ипполито.

Белафрон, проститутка.

Виола, жена Кандило.

Невеста Кандило.

Сводни:


Донна Блокаджитта.

Донна Коновалло.

Девицы сомнительного поведения:

Дороти-Дротик.

Пенелопа-Девка.

Катарина Тороватая.

Сумасшедшие, приказчики, слуги, должностные лица в Сгрене, педели и прочие.
Часть первая.

Акт I.


Сцена 1.

Улица в Милане.

Входят: с одной стороны — погребальное шествие ( на гробе — княжеская корона, по сторонам его — гербы и венки); у гроба: Гаспаро Требаци — герцог Миланский, Кастручио, Синеци, Пиорато, Флуэлэ и другие; с противоположной стороны — Ипполито и Матео, старающийся его удержать.

Герцог.


Вот: высунула голову комета!

Уже двукратно нам она навстречу

Дурной бросала взгляд, смутив двукратно

Родник наших очей. Вот как взбесился!

Вперед, во имя Бога!

Кастручио и Синеци.

Эй, вперед!

Герцог.


Родня и други, выньте ваши шпаги.

Оружьем оттесните прочь безумца.

Да не позорит мертвую невинность.

Ипполито.

Прошу, Матео милый...

Матео.


Вы безумны!

Ипполито.

Убийца, арестую я тебя!

Мерзавцы, ставьте этот гроб: он мой.

Я умоляю, ради моей крови.

Герцог.


Прошу вас всех за дело моей крови.

Отриньте кротость и позвольте гневу

Согласоваться с острием оружья,

Коль оскорбит нас вновь он, то мечам

В нём ножны приищите: не до слов нам.

Кастручио и Синеци.

Вон шпаги!

Ипполито.

Наземь тело!

Матео


Господин мой!

Напрасно! Здесь? Вы видите — мертва.

Ипполито.

Жива — я знаю!

Герцог.

Молодой безумец,



Поверишь ли хотя б ему? Скажи мне,

Ты, обманувший дочь и оскорбивший

Надгробный плач по ней: если ты видишь

Увядшими цветы ее ланит,

А звезды, освещавшие ей тело,

Навек погасшими, и все потоки,

Что в жилах ей несли тепло и краску,

Иссякли и замерзли; если это

Знак смерти,— так мертва. Тебе, безбожник,

Не стыдно отлучать от наших глаз

Надгробья слезы, ту же дань почившей,

Как радости — живой? Тебе не стыдно,

Что смотрят на тебя? Внемли: ты проклят

В лицо и теми, кто едва лепечет.

Ипполито.

Сеньор!


Герцог.

Чего тебе? Разве жива?

Ипполито.

О, вы ее жестокостью убили!

Герцог.

Допустим. Ты б ее сейчас убил,



И варварского мавра ты свирепей.

Ипполито.

Дай целовать бескровные уста.

Герцог. Фу! Фу! Фу!

Ипполито.

Если нельзя коснуться — дай увидеть.

Матео.

Коль рассуждать о чести...



Ипполито.

Честь? Всё дым!

Матео.

Или живой любили — позабудьте.



Герцог.

Отлично! Разыграли благородство!

Поверить? Славно сделано! Прочь! Я

Подам вам помощь в удержанье бури.

Прочь!

Уходят все с гробом, кроме герцога, Ипполито и Матео.



Ипполито.

Вы мне ран прибавили, Матео.

Матео.

Мой друг, я вас не раню, а лечу.



Герцог.

Вот славно сказано и по-дворянски!

Увы! Я знаю: море скорбной страсти

Валит таким приливом, что скрывает,

Смывает все почтенье к жизни, к чести,

К друзьям, к врагам! Забудь ее, красавец.

Ипполито.

Забыть ее?

Герцог.

Нет, нет, но потерпи.



Развод рукою смерти строг и груб

Для вас: что сталось с красотою?—труп.

Прекрасный лик не стал песком степей?

Тела цариц не падаль ль для червей?

Матео. Не изрекайте дальнейших сентенций, добрый государь мой, а ускользните отсюда: видите, они уже справились, а с ним, уверяю вас, я и сам управлюсь.

Герцог уходит.

Вот, чёрт возьми, будет штука, если он набьет себе на лоб шишку, вырвется и, как бешеный бык, закинет в канаву мой новый черный плащ! Надо развлечь его милость. Сеньор Ипполито, не склонны ли вы пообедать?

Ипполито. Где тело?

Матео. Тело, как премудро изводил оказать герцог, отправилось на прокормление червей.

Ипполито.

Нет сил стоять — на перекрестке встречу.

Как выглядит любимая моя?

(Хочет идти).

Матео его удерживает.

Матео. Как? Хуже пугала на огороде. Да не вздумайте бороться со мной: высочайший приятель платит мне по дукату за каждое падение.

Ипполито.

Забылся я.

Матео. А вот это — сколько угодно. Оставьте себя позади себя, а сами ступайте, куда душа велит. И что это вам приспичило, ей-Б-гу, заставить всю сволочь, которой и антонов-то огонь своих носов нечем разводить, кроме двухгрошового эля, сочинять баллады про вас? Будь в герцоге пыла хоть столько, сколько у сапожника в шиле, он бы озверел, он бы со своей свитой убрал вас со своей дороги, не отсырей их порох на трусости, и, уж ей-Б-гу, потерять вам с три великанских бутылки крови, если вы их догоните, и получится у вас дырка на самом неподходящем месте, чтоб вас лекарь закатал, как младенца, свивальником.

Ипполито.

Какой у нас сегодня день?

Матео. Вот, ей-Б-гу, легкий вопрос! Ну да, ведь сегодня... Дайте-ка сообразить!.. Четверг.

Ипполито.

Четверг!

Матео. Вот шум из-за мертвого товара! Лопни мои глаза, женщина и при жизни своей — мертвый товар, потому что каждая женщина обязательно побывает в руках у многих мужчин.

Ипполито.

А в понедельник умерла.

Матео. Для смерти это — самый поганый день в неделе. А ведь чувствовала себя отменно и даже тарелку каши скушала в понедельник утром.

Ипполито.

Возможно ль?

Так быстро догорел столь яркий факел.

Матео. Именно так, милорд. Быстро? Да я сам видал таких, которые садились за обед в таком добром здоровье, что хоть отбавляй, а к трем часам уже валялись мертвецки... пьяными.

Ипполито.

Несут в четверг! Скончалась в понедельник!

Вот спешка, батюшки! Наверно, саван

Был выложен заранее, а червей,

Которым ею пировать, наняли

И чествовали, как гостей заезжих.

Матео. Странные они, в самом деле, едоки, милорд, и, как шут или молодые придворные, являются без приглашения к каждому лакомке.

Ипполито.

Будь проклят день, отнявший у ней дух,

А у меня — блаженство! Пусть он будет

Отмечен указательным перстом

По полю всех календарей, на выбор

Грабителям, мошенникам, убийцам,

Как день, удачливый для их трудов.

И если наш прелюбодейный мир

Беремен вероломством и кощунством,

Безбожьем, ложной дружбою, обманом,

Бранью (грех нищих), ложью (грех безумцев)

Или иным нечестием проклятым,—

Пусть разродится ими в понедельник!

Душой своей клянусь тебе, Матео,

Еженедельно склеивать в тот день

Веки, чтобы не глядели мои очи

На лица женские. И, запершись

В закрытой комнате, я стану думать

О смерти только милой Инфеличе

Или свой череп узнавать в чужом.

Матео. Итак, отныне вы будете совершать эти благочестивые дела по понедельникам, так как день-то он уж такой поганый. Но надеюсь, что утром по четвергам я буду заставать вас с девкой.

Ипполито.

Когда, пока во мне струится кровь,

Я нежность обращу на женский вздох

В обход умершей или устремлюсь

В предел иных сверкающих очей,—

Не дай мне счастья, Б-г! Я буду верен

Ей в пепле и во прахе. Пусть гробница

Ее стоит, пока я жив, чтоб сгнить

Всей тленности, а памяти пребыть.

Матео. Если у вас в животе завелся такой удивительный уродец, как добродетель, куда ни шло: песенникам и летописцам будет чем поживиться. Но если я не пронюхаю, как вы деньков через десять отправитесь в веселый дом, пусть мой нос станет английским пудингом. Следую за вашей милостью, хотя бы и в вышеупомянутое место.

Уходят.


Сцена 2.

Другая улица.

Входит Фустиго, в фантастическом матросском костюме, и встречается с привратником.

Фустиго.


Ну что, привратник, — явится она?

Привратник.

Как можно верить женщинам, — придет.

Фустиго. Вот тебе за труды. ( Дает ему денег). Клянусь Б-м, если мне когда-нибудь понадобится баба, ты можешь рассчитывать на мои деньги вернее любого миланского вельможи, а сейчас — Боже упаси! Дело идет о моей родной сестре, плотью и душой. Верно, как то, что я христианский дворянин. Прощай! Я здесь постою, поразмыслю, пока не придет. Посылая мне эту женщину, ты не был сводником, — уверяю тебя.

Привратник. А и был бы, сеньор, не велика важность: и почище нас, привратников, люди в сводниках побывали.

Фустиго. Батюшки! Многие этим назначения добились! Однако слушай: ты действительно попал в тот дом, какой следует?

Привратник. Дом, полагаю, как следует — воров в нем не /видал.

Фустиго. Да нет же! Ты уверен, что это был дом моей сестры Виолы?

Привратник. По всем описаниям, он сходится с вашими вычислениями.

Фустиго. Не слишком высока?

Привратник. И не слишком мала. Среднячок.

Фустиго. Она, она самая, клянусь Б-м! Славные, пухлые щечки, вроде моих.

Привратник. За малой разницей на способность краснеть — очень похожи на ваши.

Фустиго. Дай Б-г! За целый дукат не хотел бы услышать, что она брыкается, а то в пути я уйму денег спустил — ехать-то пришлось все с моряками да дворянами. Вот тебе еще малость — за то, что задержал. (Дает ему денег). Прощай, честный привратник!

Привратник.

Я у вас в долгу, сир. Храни вас Бог!

Фустиго. Не стоит, не стоит, дорогой привратник!

Привратник уходит.

Тело христово! Никак она сама жалует?

Входит Виола.

Сестрица Виола, рад видеть, как вы прозябаете. Не ожидали встретить меня здесь? Правда, сестра?

Виола. Да, правда. Я диву далась: у кого нахальства хватило за мной посылать? Добро пожаловать, милый братец!

Фустиго. Вот сдохнуть мне сейчас, сестра! Я прослышал, что вы замужем за пребогатым сморчком, и очень огорчился, что у меня нет лучшего платья. Вот потому и послал за вами. Вам ведь известно, как мы, миланцы, любим почваниться испанскими перчатками. А как поживают все наши друзья?

Виола. Отлично. Сдается мне, что вы достаточно путешествовали, чтоб посеять все свои дикие ругательства.

Фустиго. А, проказа их возьми! Ругательства? У меня их на клячу не хватит. Ей-Б-гу, сестрица, я посеял все свои ругательства и пожал сотни две дукатов, если бы они были при мне. Пусть у меня кишки вылезут, а только я вынужден просить вас одолжить три-четыре десятка, покуда корабль не пристал. Руку на отсечение — сегодня же рассчитаюсь! Руку!

Виола. Все это ваши старые клятвы!

Фустиго. Как, сестра? Вы допускаете, что я способен прозакладывать свою руку из-за неправды?

Виола. Ну да, да — получите: оденьтесь получше, потому что у меня для вас есть преважное дело.

Фустиго. Вспотею за ним, как конь, если оно мне понравится.

Виола. Не распростились ли вы с прежним хвастовством-нахальством?

Фустиго. И мили еще не отъехал по этому здоровенному живорыбному садку — морю так называемому, как готов был распроститься со всею желчью.

Виола. Мне это тем прискорбней, что мне нужен сущий нахал-забияка.

Фустиго. Ну, так клянусь этим железом, что окажусь и порохом и затравкой. Сунься кто меня подпалить!

Виола. В таком случае одолжите мне ваши уши.

Фустиго. Уши мои принадлежат вам, сестрица.

Виола. Замужем я за человеком, у которого и богатства и ума довольно.

Фустиго. Сказывали мне, что у него лавка красного товару.

Виола. Совершенно верно. Я за важным горожанином, все у меня есть, чего только жене от мужа требовать. Одна беда: нет у него вовсе той штуки, которая каждому мужчине полагается.

Фустиго. В Б-га и в жизнь! Да он сущая мандрагора, или... прости господи!.. Идиот какой-то, что еще хуже. А еще значит — все детки, которых он законно произведет в вашем теле, сестрица, по всем статутам окажутся пащенками?

Виола. Ах, вы меня поняли слишком буквально, братец! Я наслышана, что кто не сердится, тот не мужчина. Я ручаюсь, что муж мой — мужчина, как на картинке, во всем прочем, кроме этого, а тут уж не раскачать его никакой бурей.

Фустиго. Черта с два! Побывал бы с нами на море! Тут бы его и раскачало и выкачало, потому что, вот пусть с меня кожа слезет, наш пропойный корабль валялся, как буй голландский.

Виола. Никаким убытком его не раздосадовать, никаким ехидством из себя не вывести, никакой наглостью прислуги не возмутить. Желчи в нем не больше, чем у голубя, жала — чем у муравья. Музыканта из него не будет, а ладу в нем сколько угодно, только никак не расстраивается, и так далек он от злости, что я часто готова себе язык отгрызть за отсутствие в нем первой способности всякого женского языка — мужей злить. А мой моего, братец, никакими громами извести неспособен.

Фустиго. Он, полагаю, сестрица, в нем уже всю кровь рассусолить успел.

Виола. Уверяю тебя, Фустиго, что я его люблю самым нежным образом, а только сама не знаю — вот что-то у меня внутри так и подкатывает, так вот и томит; именно — томит.

Фустиго. Так ты просто беременна, сестра, по всем данным и признакам. Да, я отчасти лекарь, а отчасти и кое-что еще. Я читал Альберта Великого и задачи Аристотеля.

Виола. Опять, братец, промазали: не со страсти томлюсь, от злости — до смерти мне приспичило, чтоб мой терпеливец-муж забил себе в рот целого дикобраза, так, чтобы колючки у него из губ выехали, как ус голландский, и ими бы в меня так и стрелял. Исчахну я совсем, если за эту четверть месяца не взбешу его.

Фустиго. Архангела в пятку! И четверти часа хватит: насадите ему рога.

Виола. Фа! Это он не сочтет нелюбезностью.

Фустиго. Да он, оказывается, на редкость почтенный человек! Так накачай его пьяным и бороду остриги.

Виола. Фу, фу! Чепуха, чепуха! Не француз же он, чтоб по волосам плакать. Нет, братец, надо будет вот что... Только не выдавать!

Фустиго. Как повитуха, клянусь вам, сестра, или как цирюльник!

Виола. Засядьте в «Черепаху», на Христофоровой. Я вам денег пришлю. Преобразитесь во франта; пусть у вас не руки вашей возлюбленной, а шпага и военная перевязь на шее висят.

Фустиго. Нужно еще будет большое перо на шляпу, как у французских наездников.

Виола. О, разумеется, чтобы показать, какая у вас отчаянная башка, не то вашу шляпу примут за дурацкий колпак. Короче говоря, вы во всем должны выглядеть, как отчаянный, горластый нахал.

Фустиго. Ну, насчет нахальства вы уж разрешите мне самому справиться.

Виола. Оттуда направляйтесь в нашу лавку и в присутствии моего мужа целуйте меня, срывайте с меня кольца, драгоценности, что попало... Только потом отдадите, браіец, по секрету.

Фустиго. Руку на отсечение, сестра!

Виола. Загибайте и в то, и в се, будто вас только что возвели в дворяне.

Фустиго. Нет, будто дали четыреста фунтов в год.

Виола. Хамите злей, чем лейтенант среди моряков-новобранцев, зовите меня своей милой, наперсницей, кузиной или еще чем, только уж не сестрой.

Фустиго. Нет, нет! Вы у меня будете кузиной, или того лучше — кузькой. Это такое франтовское словцо у горожанок и их компаньонок, когда провожают их к мужчине в сад. А вот назвать вас, сестра, кузькиной матерью, все равно, как прямо девкой обозвать. Нет, нет! Я уж вас в лучшем виде откузиню.

Виола. Он слыхал, что у меня есть брат, да в глаза его не видал. Так вы уж примите приличный вид.

Фустиго. Лучший во всем Милане, будьте благонадежны!

Виола. Забирайте товары, да не платите, оберите мой корсаж, выворачивайте карманы, кошелек, играйте в кости копилками. Только, братец, вы это все потом должны будете возвратить... по секрету.

Фустиго. Клянусь громами этого лазурного неба, что так и сделаю, или пусть мне никогда не узнать, что такое секрет. Уж не воображаете ли вы, сестрица, что я вас обжулю, когда вы станете моей кузиной ? Б-г моей жизни! Вот-то буду ослом! А уж если не растрясу ему кишки, так предавай меня в идиоты.

Виола. Рассчитайте вое и действуйте соответственно. Прощайте!

Фустиго. «Черепаха», сестрица! Жду там сорок дукатов.

Виола. Туда и пришлю.

Фустиго уходит.

Закон опровергай:

Жена захочет — ляг да помирай.

(Уходит).

Сцена 3.

Комната во дворце герцога.

Входят герцог, доктор Бенедикт и двое слуг.

Герцог


(на ходу)

Всем воспретите вход; заприте двери...

А вы достигшее вам глаз и уха

Под страхом смерти ветру-побродяге

И частью не вверяйте. Дать часы!

Доктор подает песочные часы.

Доктор.

Вот государь.



Герцог.

А! Склянка на исходе!

Но, доктор Бенедикт, не лжет наука?

И сможет ли отлив сапериферный,

Спадая с тела отмели кристальной,

Его оставить прежним и сейчас?

Доктор.

Вот именно, сейчас.



Герцог.

Ее откройте!

Отдергивают занавес ложа и обнаруживают лежащую Инфеличе.

Взгляните, доктор, как прохладный пот

На теле показался.

Доктор.


Началось.

Дух жизненный, который сонным зельем

Был скован под наружной коркой льда.

Отныне пробивается наружу.

Не беспокойте!

Герцог.


Стульев!

Слуги подают стулья.

Вы послали

За музыкой? Ого! Заговорило,

Музыка.

Пошло! Следить за сном и за часами.



Присядьте, доктор! На единой чаше

Весов лежит всё герцогство моё,

А полоумный мальчик Ипполито

В противовесе, у меня не смогут

Ее купить, будь она званьем легче

Невесты с милостынею в приданом.

Мне легче смерть ее на Апеннинах,

Чем выдать за него. Я признаюсь,

Что знатен Ипполито и таков он,

Не будь он кроши родовых врагов,

Что сам бы я ловил его в зятья,

Но в князя прихоть льется с эмпиреев,

И мудрено найти ей параллели.

Слуги.


Проснулась!

Герцог.


Живо, доктор Бенедикт!

А вы — хотите жить, так подтверждайте

Все то, что доктор или я объявим.

Потом вы с ней отправитесь в Бергамо

Инфеличе

( пробуждаясь)

Какой ужасный сон!

Доктор.


Синьора!

Ияфеличе.

А?

Герцог.


Дитя моё! Ну, что с тобой? Скажи!

Инфеличе.

Отлично! Доктор-то зачем? Здорова

Герцог.


Не очень. Бледная рука болезни

Похитила тебя от торжества:

Едва губами ты коснулась чаши,

Целованной любимым, как холодной

Росой покрылись щеки, точно смерть

Рыдала над гибелью такой красы.

Инфеличе.

Я помню


Наш пир, но я не помню нездоровья.

Герцог.


Не помнишь, значит, как ворвался вестник

И огласил нерадостную новость,

Что умер он?

Инфеличе.

Как, вестник? Кто же умер?

Герцог.


Ах, не ломай ты рук! Кто? Ипполито!

Инфеличе.

Гонец не видан, вести не слыхала.

Доктор.


Мне верьте: это так, княжна.

Герцог.


Ну, вы?

1-й слуга.

Действительно, сударыня.

Герцог.


Ну то-то!

Инфеличе.

Убили вы его, теперь — меня.

Герцог.


О Инфеличе, не терзай себя!

И раньше злая весть тебя сразила,

Как громом в сердце, так что быстрый ток

Замёрз весь жизни.

Инфеличе.

Это все неправда.

Неправда! О, безжалостный отец!

Герцог.


И нам пришлось всем хитростью науки

Жизнь возвращать в тебя.

Доктор.

Так было, донна.



Герцог.

Эх, ну! Вы все не верите? Друзья,

Клянемся, что ли? Мало мы возились?

Слуги.


И как еще, великий государь!

Герцог.


Смерть так переменила весь твой облик,

Что, будь еще в живых твой Ипполито,

Я на коленях бы его молил

Взять тебя замуж. И сейчас я каюсь

В своей жестокости к нему и роду.

А ты о нем не плачь: ведь все мы смертны.

Что место, доктор, где она так часто

Видала его в жизни, ей не вредно?

Доктор.

Да, несомненно, вредно.



Герцог.

Вредно, вредно.

Итак, дитя, ты поезжай в Бергамо.

Инфеличе.

Куда угодно вам — везде тоска

Герцог.


Карета подана. Вокруг Бергамо

Прекрасный воздух, тропки, кабаны...

Да! Ты охоться; присылай мам дичь,

Сраженную как бы в Киприйских рощах

Твоей рукой прекрасной. Покажите,

Где стать и как стрелять, и пусть, охотясь,

Убьет тоску. Ступай, дитя, обирайся

Сегодня ночью уезжать в Бергамо.

Инфеличе.

О я, несчастная!

(Уходит).

Герцог.


Следить за нею

Ни слова, что ее похоронили,

Или что это призрак ей посмертный:

Повешу всех за слово « погребенье»!

1-й слуга. Уж скорей по-гречески заговорю, государь, чем такое смертное слово вымолвить.

2-й слуга. А я так по-английски, что еще труднее греческого.

Герцог.

За нею! Прочь!



Слуги уходят.

Ну, доктор Бенедикт,

Заметили вы, как в лице менялась

При имени его и смерти? Вот бы — вправду!

Доктор.

Возможно.



Герцог.

Как? Ему желаю смерти.

Доктор.

Желание осуществимо. Слово —



И вот вам яд, готовящий могилу.

Я недурной знакомый Ипполито,

Считаюсь другом, припаду на грудь

И до смерти ужалю. Яд все может.

Герцог.

Исполни — полнаследства отдаю.



Доктор.

Да будет так. Хоть грех горит в огне...

Герцог.

Престол — покров грехам: твой грех на мне.



Уходят.

Сцена 4.


Улица.

Входят Кастручио, Пиорато и Флуэло.

Кастручио. Синьор Пиорато, синьор Флуэло! Станем мы забавляться? Ударимся об заклад?

Флуэло. Все, что угодно, лишь бы смеху потомство зародить.

Кастручио. А у меня в мозгу, действительно, зашевелилась сейчас преигривенькая затея. Она способна доставить нам отменную потеху.

Пиорато. Давай, давай! А -где место действия потехи-то?

Кастручио. В доме синьора Каидило, терпеливого человека, нет — чудовищно терпеливого мужчины. Говорят, что кровь в нем невозмутима и что он вытянул из всех мужчин терпенье, а из женщин — постоянство.

Флуэло. Вот оно, почему теперь столько девок развелось!

Кастручио. И столько сволочей.

Пиорато. Правильно!

Кастручио. Короче говоря, ходит слух, что он так кроток, так приветлив, так вынослив, что его действительно ничто не раздражает. Теперь давайте придумаем, какой должна быть шутка, чтобы сделать это зерцало терпенья таким же бешеным, таким же свирепым, таким же полоумным, как английский рогоносец.




Достарыңызбен бөлісу:
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет