Учитель русского языка и литературы



жүктеу 0.54 Mb.
бет1/3
Дата02.10.2018
өлшемі0.54 Mb.
  1   2   3



АВТОР: Володина Нина Николаевна

учитель русского языка и литературы

бюджетное общеобразовательное учреждение

города Омска

«Средняя общеобразовательная школа № 16»

Данная работа посвящена изучению сказочности и реальности в текстах пьес

Евгения Львовича Шварца
«Способы создания комического в драматургии

Евгения Львовича Шварца»
Говоря о театре Комедии, нельзя не упомянуть такую личность, как Евгений Львович Шварц. Его сказки - добрые и открытые людям, как и сам писатель — знает каждый; фильмы, поставленные по его сценариям, с детства любимы и вызывают только восторг. Николай Павлович Акимов, первым поставивший все лучшие щварцевские пьесы, говорил, что « у них такая же судьба, как у цветов, морского прибоя и других даров природы: их любят все, независимо от возраста». И это есть обыкновенное чудо, совершённое необыкновенным человеком и писателем Евгением Шварцем.

21 (9) октября 1896 года родился Евгений Львович Шварц — писатель, драматург, по-новому пересказавший для нас старые сказки и сочинивший свои собственные, не менее увлекательные.

Евгений Шварц в большую литературу вошёл не сразу. Проведя детство в Майкопе, он после окончания гимназии в 1914 году поступил на юридический факультет Московского университета. Однако творческая натура будущего писателя жаждала иного вида деятельности. Молодой человек увлекся театром. Его актёрская карьера в Театральной мастерской Ростова-на-Дону продолжалась недолго: с 1917 по 1921 год. Затем — переезд в Петроград и начало литературной деятельности. Евгений Шварц служил сначала секретарём у К. Чуковского, затем сотрудничал в детских журналах «Чиж» и «Ёж». В это время он тесно сошёлся с « серапионами». Так и не став членом «братства», он часто посещал их собрания в качестве гостя. Может быть, общение с этими энтузиастами пера подвигло Шварца на создание собственных произведений,

которые сегодня по популярности могут соперничать с произведениями «серапионов». В 1923 году в газете «Кочегарка», издававшейся в городе Бахмут, появились первые фельетоны и сатирические стихи писателя. Тогда же он вместе с М. Слонимским организовал журнал «Забой».



Первая отдельная книга Шварца - сборник стихов « Рассказ старой балалайки» - появилась лишь в 1925 году. Вдохновлённый этим успешным дебютом, писатель посвятил детям сказку для театра «Ундервуд», пьесу «Клад» (о «юных разведчиков народного хозяйства»)

Но вершиной его творчества, несомненно, стали переложения сюжетов Андерсена: «Принцесса и свинопас», « Красная шапочка», «Золушка», « Снежная королева», на которых выросло не одно поколение детей. Под пером Шварца герои не просто становятся более «живыми». Они органично сочетаются с реальным миром. Автор совмещает сказочную поэтику с какими-то бытовыми деталями и делает это столь искусно, что зритель, читатель безоговорочно принимает героев, нисколько не сомневаясь в их подлинности. Привычные сказочные стереотипы меняются, и все соглашаются с новыми условиями сказочного быта. И в этом плане заслуга Шварца как новатора в пересказе сказочных сюжетов неоценима. « А ещё корону надел!» - возмущается мачеха в адрес короля. Такое поведение « на манер тёти Маруси из соседнего двора» не свойственно сказочным персонажам, но зато как подобные детали оживляют действие! Король из той же «Золушки» - это не величественный монарх, восседающий на троне, а обычный человек, который у Шварца просто работает королём и рассказывает о своих «профессиональных» проблемах: «Вот, например, Кот в сапогах. Славный парень, умница, но как придёт, снимет сапоги и спит где-нибудь у камина. Или, например, Мальчик-с-Пальчик. Ну всё время играет на деньги в прятки. А попробуй, найди его. Обидно!» Разве это пафос венценосной особы?! Это всего лишь « суровые будни» королевской жизни.

Неизвестно, подвиг ли Шварца приход фашизма к власти на создание замечательной трилогии ( «Голый король», «Тень», «Дракон» ) или она стала просто продолжением пересказов Андерсена. Да, впрочем, и неважно, что послужило стимулом к написанию этих пьес. Несомненно то, что они занимают место в ряду лучших антифашистских, антидиктаторских произведений.

С началом Великой Отечественной войны Евгений Шварц стал активным борцом против фашизма. В 1941 году вышла его пьеса « Под липами Берлина»

( в соавторстве с М. Зощенко). Он вёл радиохроники, для которых писал статьи, песни, фельетоны, стихи.



В 1944 году начинается работа над самым личным, исповедальным произведением, сочинение которого заняло десять лет. Название менялось несколько раз: «Медведь», «Весёлый волшебник», «Послушный волшебник»,

«Безумный бородач», «Непослушный волшебник»... Пока, наконец, не получилось изящно и просто - «Обыкновенное чудо». Пьесу поставили во многих театрах страны — и каждый раз с неизменным успехом. Некоторые критики обвиняли автора в том, за что сейчас бы его приветствовали — в аполитичности. Да, его герои, чаще всего далеки от каких-либо политических идей. И в этом заслуга мастера.

Из всего сказанного о Шварце можно заключить следующее: «Великая объединяющая сила сказочного мира не слабеет… Он сам собою, по всем законам, сказочным и жизненным, включился в борьбу… За силы созидающие - против сил разрушительных» - эти слова, когда-то сказанные Шварцем о Г. Х. Андерсене, с полным правом можно отнести и к нем самому.
« Я НЕ МАСКА, Я — НАСТОЯЩИЙ КОТ В САПОГАХ»

КОТЫ В ЖИЗНИ И ТВОРЧЕСТВЕ ЕВГЕНИЯ ШВАРЦА
С трибуны кричат:


  • Смотрите, смотрите, какая маска хорошая!

А кот отвечает

  • Я не маска, я — настоящий Кот в сапогах.

Евгений Шварц. «Новые приключения Кота в сапогах»

Шварц — один из немногих писателей, отношение к которому у меня не изменилось с возрастом.

Наоборот, многие пьесы стали казаться интереснее и насыщеннее, чем в детстве, когда воспринимался в основном сюжет. Недавно, просматривая книгу воспоминаний о Шварце, я наткнулась на фотографию — Шварц полулежит на диване с шикарным пушистым котом… И сразу в моей памяти возникли образы сказочных героев прекрасного писателя Евгения Шварца.

«Екатерина Ивановна поставила на стол кофе. Чёрный пёс вертелся у стола и необыкновенно нежно тыкался носом в серого интеллектуального кота. Его умные глаза вполне могли допустить, что он и всё понимает и способен к речи, только не хочет говорить. «Когда тебе тепло и мягко, мудрее дремать и помалкивать, чем копаться в неприятном будущем. Мяу!» - всё же говорит этот кот, воплощённый Шварцем в «Драконе»,- писал Эраст Гарин (король в «Золушке»), рассказывая о своём посещении дома Шварца в Комарово.

Режиссёр Михаил Шапиро в своих воспоминаниях также утверждает, что коты в «Драконе» и «Двух клёнах» написаны именно с кота Шварца. Хотя меня всё же мучают смутные сомнения: «Дракона» Шварц начала писать незадолго до войны, продолжал писать в Кирове, эвакуировавшись из блокадного Ленинграда, а закончил в Сталинабаде (Душанбе). «Два клёна» же созданы по прошествии почти десяти лет - в 1953 году. Впрочем, возможно я придираюсь к датам.

Горин и Захарова, когда писали сценарий для фильма «Убить дракона», посчитали кота лишним. Фильм получился замечательный (а победителей, как известно, не судят), но читать всё же я предпочитаю оригинальный сценарий Шварца. Вот всего пара диалогов с участием кота:

Ланцелот: Как тебя зовут?

Кот: Машенька.

Ланцелот: Я думал — ты кот.

Кот: Да, я кот, но люди иногда так невнимательны. Хозяева мои до сих пор удивляются, что я ещё ни разу не окотился. Говорят: Что же это ты, Машенька? Милые люди, бедные люди!



СПОСОБЫ СОЗДАНИЯ КОМИЧЕСКОГО В ДРАМАТРУГРИИ

ЕВГЕНИЯ ЛЬВОВИЧА ШВАРЦА
В тексте пьес Е. Л. Шварца достаточно отчётливо выделяются два плана: план сказки и план реальности. Они взаимодействуют, взаимопроникают, создают образы, обладающие атрибутами обоих планов, что является одним из главных и характерных для всех пьес источников комизма. Сказочные образы комически снижаются благодаря проникновению в них элементов плана реальности. Некоторые черты современной реальности высмеиваются благодаря помещению в них нехарактерный для них мир сказки, что позволяет усилить впечатление абсурдности и противоестественности этих черт.
Травестирование мифологических и сказочных образов


  1. Мифологические и сказочные существа

Мифологические и сказочные существа в драматургии Е. Л. Шварца выступают в качестве как главных персонажей пьес, так и второстепенных, иногда о них просто упоминается.

Вне зависимости от этого все образы таких существ подвергнуты травестированию в той или иной степени. Рассмотрим некоторые примеры. Дракон, « крылатый (летучий) змей, мифологическое существо, представлявшееся в виде сочетания элементов разных животных, обычно головы ( часто несколько голов) и туловища пресмыкающегося (змеи, ящера, крокодила) и крыльев птицы» ( 65, с.394). Данное мифологическое существо выступает в качестве главного героя пьесы «Дракон». В речи персонажей пьесы встречаются предельно положительные и резко отрицательные комические характеристики дракона. Положительны характеристики - это, прежде всего существительные с уменьшительно-ласкательными суффиксами и образованные способом сложения. Их комизм заключается в несоответствии вербализуемых характеристик дракона с реальным его образом, в том, что произносящие эти характеристики персонажи знают об этом. В начале второго действия (1, с. 262-264) Генрих, беседуя с Бургомистром, использует такие наименования дракона, как: дракон, старик дракоша, дра-дра, наш старикан, наш добрый ящер, дедушка, профессиональный злодей, шалун-попрыгун, самодур, солдафон, паразит, старичок.

В этом же разговоре Бурмистр просит Генриха запомнить и передать дракону, следующие слова о нём ( о драконе) : дракоша, голубчик, чудушко-юдушко, душечка-цыпочка, летун-хлопотун. Подобные слова о драконе встречаются в речи героев до середины второго действия, то есть до сцены боя дракона с Ланцелотом. В конце боя и после него те же персонажи говорят о драконе только плохое. Когда дракон потерял две головы, одни из горожан произносит: «Я потерял уважение к драконе на две трети». В это же время Садовник называет его «одноголовым чудовищем» (с. 285). Первое из этих высказываний свидетельствует, что для горожан слово «уважение» синонимично слову «страх». Для Садовника дракон с тремя головами - это «господин дракон», а с одной - «одноголовое чудовище». В конце второго и в начале третьего действия в речи персонажей встречаются, как было сказано, только отрицательные характеристики дракона: «одноголовое чудовище» (Садовник, с. 285), «дракошка-картошка» (Разносчик и другие, с. 286), покойное чудовище, проклятое чудовище» (Генрих, с. 302), «окаянный, антипатичный, нечуткий, противный сукин сын дракон» (1-й горожанин, с. 290). Эти характеристики приобретают комический характер не только благодаря свой внутренней форме, но и благодаря их несоответствию предыдущему раболепству перед драконом. И положительные, и отрицательные вышеперечисленные характеристики снижают, травестируют образ дракон и одновременно свидетельствуют о рабском характере людей, их неспособности к противостоянию злу,

их внутренней несвободе. Таким образом подобные высказывания о драконе выполняют две функции комического: юмористическую (снижение образа мифического чудовища) и сатирическую (обличение внутреннего рабства горожан).

В качестве комических характеристик, снижающих образ дракона, выступают и глаголы, и глагольные сочетания глагол + существительное с яркой эмоциональной окраской — ласкательной или пренебрежительно-фамильярной: ругался, скрипел, ныл, порхал, шныряет в небесах, заявился домой, захотелось пивца, вылакав бочку, несло рыбой. (Генрих, с. 263) Эти глаголы и сочетания комичны в силу своего несоответствия образу мифологического дракона и некоторым элементам контекста. Рядом, в других репликах Генрих произносит глаголы с оценкой совершенно иного характера о том же объекте: провозгласил, взревел, прогремел (Генрих с. 262) — лексика возвышенная, патетическая. Подобный контраст, безусловно, способствует созданию юмористического эффекта. Интересно отметить, что самые яркие комические высказывания о драконе Шварц вкладывает в уста Бурмистра и Генриха, которые уподобляются ему, и в третьем действии выполняют те же функции, что и дракон. Это так же свидетельствует о двунаправленности данных средств комического: они одновременно снижают образ дракона и показывают персонажей в истинном свете, как бы они не притворялись. Речь «выдаёт» героя, сказанное о другом становится автохарактеристикой. Приведём одну из комических реплик Генриха.

« Не знаю, в каких притонах — на Гималаях или не горе Арарат, в Шотландии или на Кавказе, но только старичок разведал, что Ланцелот — профессиональный герой. Презираю людишек такой породы. Но дра-дра, как профессиональный злодей, очевидно, придаёт им кое-какое значение. Он ругался скрипел. Ныл. Потом дедушке захотелось пивца. Вылакав целую бочку любимого своего напитка и не отдав никаких приказаний, дракон вновь расправил свои перепонки и вот до сей поры шныряет в небесах, как пичужка», (с. 263)

Сравнение дракона с пичужкой так же вызывает смех в силу несоразмерности сравниваемых объектов и несоразмерности их потенциальной опасности для людей. Словосочетания «профессиональный герой» и «профессиональный злодей» объективно противостоят друг другу как положительное и отрицательное, однако в речи Генриха они приобретают обратные своим значения. Практически все вышеперечисленные характеристики, снижая образ дракона, приближают его к человеку, придают ему черты, свойственные отрицательным героям Шварца вообще, соответствующие словам волшебника из «Обыкновенного чуда»: « Сейчас войдёт грубиян, хам, начнёт безобразничать, распоряжаться, требовать». В пьесе дракон даже превращается в человека, который обладает тремя головами и может менять их:

«Кот…

...У него три башки. Он их меняет, когда хочет» (с. 254).



Просторечное слово «башка» также «очеловечивает» и делает менее страшным дракона, будучи средством комического снижения. Сильно снижают, травестируют образ дракона и некоторые ремарки, относимые скорее к действиям бытовым и персонажам отнюдь не мифологическим: «сучит ножами от нетерпения» (с. 275), «зевает» (с. 276). Снижающие комические элементы содержатся и в речи самого дракона. Комизм в организации его речи выражается в двух основных моментах : 1) в наличии элементов, сближающих дракона с человеком ( просторечий: врёшь, сукин сын, таращит глаза (с. 253); слов с уменьшительно-ласкательными суффиксами: « Я помню вашего пра-прадеда в коротеньких штанишках» (с. 253); 2) в наличии лексических элементов, свойственных современности. Этот приём помещения современной лексики в речь сказочных героев широко используется Шварцем во всех его сказках. В данном случае (травестирование образа дракона) речь идёт о единичных, но показательных репликах. Наиболее яркий пример использования анахронизма, на наш взгляд, следующий: «Дракон. Ну-ну. Что ж. Придётся подраться. (Зевает). Да откровенно говоря, я не жалею об этом, я тут не так давно разработал очень любопытный удар лапой эн в икс направлении» (с. 276). Таким образом, травестирование образа дракона происходит в трёх основных направлениях:

  • наделение дракона антропомографными чертами;

  • использование в его речи элементов современно лексики;

  • оценочные высказывания других персонажей о нем.

Травстирование других мифологических и сказочных существ заключается, как правило, в изменении их мифологических или сказочных, фольклорных функций, изменении или уточнении сюжетов о них. Так, например, русалки в пьесе «Дракон» живут в озере, «которое когда-то вскипятил дракон», и поэтому «русалки с тех пор такие смирные. Они не только никого не топят, а даже торгуют, сидя на мелком месте, спасательными поясами» (с. 286). В славянской мифологии же русалки - «существа, как правило, вредоносные... . В русальную неделю... выходят из воды, бегают по полям, качаются на деревьях, могут защекотать встречных до смерти или увлечь в воду. Особенно опасны в четверг — русальчин велик день» (65, с. 390) Комический эффект порождает изменение мифологической роли на прямо противоположную. А в силу того, что эта роль меняется с отрицательной, опасной на неопасную и даже полезную, этот юмор представляет собой пример доброй шутки, на которую способен далеко не всякий мастер литературы. Иногда чудесные свойства мифологических существ отрицаются вообще, обычно это происходит в речи отрицательных персонажей.

«Генрих…


Ах, папа, обычная история, Невинные жалобы вашей девицы растревожили всех этих наивных жителей рек, лесов, озёр. Домовой прибежал с чердака, водяной вылез из колодца... ну и пусть себе... Они так же невидимы и бессильны, как так называемая совесть и тому подобное. Ну приснится нам два-три страшных сна — всё тут» (с. 305).

Хотя примеры травсетирования мифологических и сказочных образов вызывают смех различных оттенков: от грустного, сатирического до безобидно-весёлого, все они подчёркивают одну сторону главного шварцевского парадокса: чудесное выступает в качестве обыкновенного (русалки - в роли торговок спасательными поясами, кот в сапогах — обыкновенного кота, дракон — в роли страшного, но вполне заурядного тирана и т. д.) Другую сторону парадокса представляет осмысление обыкновенного в качестве чудесного. В пьесе «Тень» рассказ о части травестируемых сказочных образов содержится в речи Аннунциаты, в частности, в её монологе о своей стране:

«Вы не знаете, что живёте в совсем особенной стране. Всё, что рассказывают в сказках, всё, что кажется у других народов выдумкой, - у нас бывает на самом деле каждый день. Вот, например, Спящая красавица жила в пяти часах ходьбы от табачной лавочки — той, что направо от фонтана. Только теперь Спящая красавица умерла. Людоед до сих пор жив и работает в городском ломбарде оценщиком. Мальчик с пальчик женился на очень высокой женщине, по прозвищу Гренадёр, и дети их — люди обыкновенного роста, как вы да я. И знаете, что удивительно? Эта женщина... совершенно под башмаком у Мальчика с пальчик. Она даже на рынок берёт его с собой. Мальчик с пальчик сидит в кармане её передника и торгуется как дьявол. Но, впрочем , живут они очень дружно. Жена так внимательна к мужу. Каждый раз, когда они по праздникам танцуют менуэт, она надевает двойные очки, чтобы не наступить на своего супруга нечаянно» ( с. 282).

этот монолог не только содержит травестирование сказочно страны и её жителей, он ещё и комически и трогательно характеризует саму девушку. Это комизм, не вызывающий громкого смеха или даже тихого. Он тонок тем , что вызывает лёгкую улыбку взрослого, умилённого детской чистотой восприятия мира. Е. Шварц интересен ещё и этим умением внушать читателю подобные чувства. Интересно отметить, что при всём разнообразии сказочных травестируемых образов, многие из них связаны некоторым единством. - Для того чтобы их сделать более «обыкновенными», Шварц часто пользуется одним и тем же приёмом : он связывает эти образы мотивом рынка, торговли: «Спящая красавица жила в пяти часах ходьбы от табачной лавочки...». - Как ни странно, ориентиром выбрана именно лавочка, место связанное с торговлей, хотя в самой фразе заложено противоречие. Ориентиром обыкновенно служит место, находящееся вблизи того, которое необходимо уточнить. Однако автор называет лавочку — место, находящееся в пяти часах ходьбы. Если учесть, что средняя скорость пешехода составляет 4-5 километров в час, интересующее нас расстояние будет равняться 20-25 километрам.

«Людоед… работает в городском ломбарде оценщиком».

Ломбард и должность оценщика также напрямую связаны с торговлей.

Женя берёт с собой Мальчика с пальчик на рынок. «Мальчик с пальчик... торгуется, как дьявол».

Мальчик с пальчик в «Золушке» - «отчаянный игрок», «играет в прятки на деньги». В «Драконе» Шварц тоже использует этот приём: русалки торгуют спасательными поясами.

Именно использование мотива торговли позволило лаконично и весело изобразить сказочное как самое обыкновенное. Поскольку людоеды в сказке «Тень» выступают в качестве активно действующих лиц, рассмотрим их образы несколько подробнее. Людоеды, оценщики в городском ломбарде, Пьетро и Цезарь Борджиа противопоставлены друг другу и в то же время выполняют одинаковые, можно даже сказать, параллельные комические функции в тексте. Перечислим некоторые критерии, по которым они противопоставлены:


  1. по именам: Простое Пьетро и претенциозное Цезарь Борджиа;

  2. Пьетро содержит гостиницу, а Цезарь Борджиа снимает комнату в ней, занимаясь ещё и журналистикой;

  3. Пьетро грубиян, «чуть что стреляет из пистолета» (с. 183), Цезарь Борджиа напротив, хочет всем понравиться и постоянно спрашивает : «Нравится ли вам моя откровенность?» (с. 188, 189 и др.)

Несмотря на эти видимые различия, Пьтеро и Цезрать совместно совершают действия, влияющие на развитие сюжета (помогают Тени, затем служат ей), они оба хотят жениться на принцессе ради денег и съесть сначала Учёного, а потом — его Тенью. Всё это позволяет предположить, что автор изменил лишь внешне одного сказочного людоеда и получил два комичных противоположных и в то же время одинаковых образа. Шварц для травестирования прибегает ещё и к мотиву тлена, смерти. Сказочные герои могут умереть (Спящая красавица), что не может произойти в сказках.


  1. Волшебные предметы

Комическому изменению подвергались и волшебные предметы в сказках Е. Шварца. Оно также связано с некоторым переосмыслением их функций и с приданием им антропоморфных черт.

Обратимся к описанию волшебного котелка в сказке «Голый король»

«Христиан…

На вид котелок прост - медный, гладкий, затянут сверху ослиной кожей, украшен по краям бубенчиками. Но это обманчивая простота. За этими медными боками скрыта самая музыкальная душа в мире. Сыграть сто сорок танцев и спеть дну песенку может этот медный музыкант, позванивая своими серебреными колокольчиками. Вы спросите: почему так много танцев? Потому что он весел, как мы. Вы спросите: Почему всего одну песенку? Потому что он верен, как мы. Но это ещё не всё: эта чудодейственная, весёлая и верная машина под ослиной кожей скрывает нос!... И какой нос, о прекрасная принцесса и благородные дамы! Под грубой ослиной кожей таится, как нежный цветок, самый тонкий, самый чуткий нос в мире. Достаточно направить его с любого расстояния на любую кухню любого дома — и наш великий нос сразу почует, что за обед там готовится. И сразу же совершенно ясно, правда несколько в нос, опишет наш нос этот самый обед» (с. 57).

Слова «душа», «спеть», «верен», «нос», «опишет» подчёркивают близость, сходство с человеком, в нос говорить может только человек, но не машина. Выражение «весёлая верная машина» создаёт комический эффект своим внутренним противоречием (связываются в принципе разнородные понятия: верность и машина) и несоответствием предмету из волшебной сказки. Приведём несколько примеров. Этому волшебному предмету придаются две противоположные черты, которые обуславливают комический эффект: антропоморфность и свойства машины, прибора.

«Христиан…

Мы ставим котелок на левый бок тем самым приводим в действие нос. Слышите, как он сопит

Слышно громкое сопение

Это он принюхивается.

Слышно громкое чихание.

Он чихнул, - следовательно, он сейчас заговорит. Внимание.


Нос…

(гнусаво). Я в кухне герцогини» (с. 58).

Выражение «приводить в действие» обычно используется применительно к каким-либо механизмам. Слова «сопит», «принюхивается», «чихнул», «заговорит» - применительно к живому существу, человеку.
«Первая придворная дама.
Ты врёшь, нахальный нос!

Нос…


Не для чего мне врать. Я точный прибор.

/.../ Нос. Плита у графини такая холодная, что я боюсь схватить насморк! Чхи!...Вторая придворная дама. Врёшь, бесстыдный нос! Нос. Чего мне врать? Машина не врёт» (с. 58-59)

Наиболее комично противопоставление антропоморфности и свойств механизма в репликах самого нос: он называет себя прибором, машиной и в то же время боится, схватит насморк и чихает. Для комического изменения этого предмета Шварц применяет тот же приём, что и для сказочных существ - приём снижения при помощи торговли:

«Христиан…

Ваше высочество, у этого котелка есть одно ужасное свойство. Несмотря на свою музыкальную душу, он ничего не делает даром».

С использованием мотива торговли несколько сближается приём, который можно было бы назвать приёмом дополнительного условия (Н. Г.). В текстах Е. Шварца сказочные предметы иногда выполняют свои волшебные функции только при определённых условиях и обстоятельствах: котелок «ничего не делает даром»; в сказке «Тень» живая вода излечивает все болезни, которые есть на земле, и даже воскрешает мёртвых, если они хорошие люди». То есть к чудесным свойствам предметов добавляется какое-то «но». Как мы уже упоминали, в пьесах Е. Шварца некоторые обычные предметы становятся чудесными. Приём дополнительного условия применяется и по отношению к ним.

«Эльза…

/.../ садовник вырастил чудесные анютины глазки, которые щурятся, подмигивают и даже умеют читать, если буквы крупные и книжка кончается хорошо!(с. 268).



Этот де садовник учил львиный зев кричать: «Ура президенту!»

«Садовник…

… Только, прокричав, львиный зев каждый раз показывал мне язык».

Профанация волшебных предметов иногда связанна с названием материалов, из которых они сделаны. Волшебник из «Обыкновенного чуда» объясняет своей жене: «Сорвал я ореховую веточку, сделал из неё волшебную палочку — раз, два, три — и этого...» (с. 362) Этот же приём автор применяет и в сказке «Золушка»:

«Фея…

Видишь, это моя волшебная палочка. Очень скромная, без всяких украшений, просто алмазная с золотой ручкой.»



Эти две пьесы объединены тем, что в них сказочные персонажи, способные на волшебство, являются действующими лицами: Волшебник в «Обыкновенном чуде», фея и её ученик в «Золушке». Это дало дополнительные возможности автору для комического изображения самого волшебства и волшебников. В «Обыкновенном чуде» Волшебник творит чудеса часто в своих хозяйственных целях:

«Хозяйка…

… Землетрясением он сбивал масло, молниями приколачивал гвозди, ураган таскал нам из города мебель, посуду, зеркала, перламутровые пуговицы» (с. 363).

Фея помогает Золушке выполнить работу по дому с помощью волшебства. Этот же приём волшебства в практических целях использован в «Драконе»: когда в реплике садовника фразеологическое сочетание «чайная роза» семантически переосмысляется и становится не фразеологизмом, обозначающим сорт, а простым сочетанием, где каждое слово имеет своё значение, наделяется самостоятельностью, а значит способностью вступать в системные отношения с другими словами (чайный — винный - хлебный = ЛСГ прилагательные, обозначающие продукт потребления)

«Садовник…

У меня сегодня распустились чайные розы, хлебные розы и винные розы. Посмотришь на них — ты и сыт и пьян» (с. 281).


«Хозяйка…

Говори правду, что будет? Каких гостей нам сегодня принимать? Людей? Или приведения зайдут поиграть с тобой в кости? Да ты не бойся, говори. Если у нас появится призрак молодой монахини, то я даже рада буду. Она обещала захватить с того света выкройку кофточки с широкими рукавами, какие носили триста лет назад. Этот фасон опять в моде» (с. 361)

Одним из самых существенных моментов в профанации чудесного является то, как герои относятся к волшебству. Сами волшебники воспринимают волшебство как свой «работу», то есть как что-то повседневное. Слово «работа» часто используется героями Шварца: Волшебник из «Обыкновенного чуда», глядя на Медведя, говорит: «Радуюсь! Любуюсь на свою работу. Человек из мёртвого камня делает статую — и гордится потом, если работа удалась. А поди-ка из живого сделай ещё более живое. Вот это работа!» (с. 362) И если Волшебник — это профессия, волшебство - это работа, то и «подручные средства» мага осмысляются как орудие труда, инструменты, которые находят своё место в группе себе подобных, а их названия - а ЛСГ «профессиональный интрументарий».

Фея свою волшебную палочку называет «инструментом»: «Отлично, - радуется фея, - инструмент в порядке и я в ударе. Теперь приступим в настоящей работе. В сущности, всё это нетрудно... Волшебная палочка подобна дирижёрской. Дирижёрской — повинуются все музыканты, а волшебной — всё живое на свете» (с. 495).

Приведём ещё один пример такого «профессионального» отношения к чуду:

«Фея…


Когда в нашей волшебной мастерской мы положили последний стежок на это платье, самая главная мастерица заплакала от умиления. Работа остановилась. День объявили праздничным» (с. 497).

Вспомни, что и Ланцелот относится к своему призванию как к работе:

«Ланецелот…

...Я странник, лёгкий человек, но вся жизнь моя проходила в тяжёлых боях. Тут дракон, там людоеды, там великаны. Возишься, возишься... Работа хлопотливая, неблагодарная. Но я всё-таки был вечно счастлив. Я не уставал» (с. 274).

Для героев Е. Шварца всё чудесное является обыкновенным, ведь они жители сказок. Ковёр-самолёт, шапка-невидимка, чудесные музыкальные инструменты в сказочном мире рукотворны, а не волшебны, их сделали люди, великолепные мастера. Чудесные цветы, которые умеют читать и подмигивать, вырастил садовник, а не Волшебник. Даже сказочные сюжеты в самих сказках называются «историческими»: «И король устремляется по прекрасной галерее, украшенной картинами и скульптурами на исторические сюжеты: «Волк и Красная шапочка», «Семь жён Синей бороды», «Голый король», «Принцесса на горошине» и т. п.» (с. 501)

Обыкновенные вещи в сказках Е. Шварца мыслятся как удивительные. Наиболее яркий пример этого — непревращение юноши в медведя после поцелуя принцессы. Именно в этом парадоксальность пьес Шварца: все превращения и непревращения, волшебные предметы и сказочные существа подчиняются чему-то обыкновенному. Это обыкновенно, на наш взгляд, - любовь. Все сюжеты Шварца развиваются благодаря любви разных героев, ради любви волшебники творят чудеса. Волшебник из «Обыкновенного чуда» произносит очень важные слова для подтверждения этого предположения: « Кто смеет рассуждать или предсказывать, когда высокие чувства овладевают человеком? Нищие. Безоружные люди сбрасывают королей с престола из любви к ближнему. Из любви к родине солдат попирает смерть ногами, и та бежит без оглядки. Мудрецы поднимаются на небо и ныряют в самый ад - из любви в истине. Землю перестраивают из любви к прекрасному» (с. 406).

се сюжету Шварца развиваются благодаря любви главных героев, ради любви волшебники творят чудеса. Она оказывается самым сильным волшебником. Для пьес Шварца характерно. Что главные герои находятся под влиянием этого высокого чувства. И если Говорить о профанации чудесного, тоже нельзя обойти тему любви стороной. В сказке «Тень» травестируестя сюжет о царевне-лягушке. Сказочная история превращается в метафорически преподнесённую житейскую историю:

«Девушка…

На самом деле тётя моя была прекрасная девушка, и она вышла замуж за негодяя, который только притворялся, что любит её. И поцелуи его были холодны и так отвратительны, что прекрасная девушка превратилась в скором времени в холодную и отвратительную лягушку. Нам, родственникам, это было очень неприятно. Говорят, что такие вещи случаются гораздо чаще, чем можно предположить» (с. 194-195).

Здесь следует говорить о грустной иронии по отношению к людям, которые могут жить без любви. Е. Шварц преподносит эту историю обыденным тоном, и если бы из контекста читателю не было понятно, что речь идёт именно о сказочной царевне-лягушке, то совершенно просто он мог бы понять фразу «превратилась … в холодную и отвратительную лягушку» в переносном значении. Тем более что этот монолог принцессы и весь текст изобилуют фразами, создающими иллюзию обыденности: « на самом деле», «говорят», «такие вещи случаются гораздо чаще, чем можно предположить», «всё на свете одинаково», «рассказывают» и т. д.

Этот же приём автор использует и в «Обыкновенном чуде». Слова о необыкновенных явлениях выступают в своём прямом значении в речи хозяйки и приобретают переносное значение в речи хозяина, Волшебника. Комический эффект обусловлен именно этим зазором между прямым и переносными значениями фраз:

«Хозяйка…

Бедная влюблённая девушка поцелует юношу, а он вдруг превратится в дикого зверя?

Хозяин…


Дело житейское, жена.

Хозяйка…


Но ведь он потом убежит в лес!

Хозяин…


И это бывает» (с. 363)

Здесь опять пересекаются чудесный и обыденный планы. Снова мотив превращения осмысливается в прямом и метафорическом значениях. Фразы «превратилась /.../ в холодную … лягушку» и «превратится в дикого зверя» идентичны по конструкции, обе они в контексте окружены лексическими и фразеологическими элементами обыденного плана: «дело житейское», «это бывает» - во втором случае, в первом — см. выше.

В этой же сказке («Обыкновенное чудо») данный приём ещё раз используется паралельно развитию сюжета и мотива волшебной силы любви:

«Хозяин…


Глядите! Чудо,удо! Он остался человеком... Принцесса поцеловала его — и он остался человеком, и смерть отступила от счастливых влюблённых.

Охотник…


НО я видел, видел, как он превратился в медведя!

Хозяин…


Ну, может быть, на несколько секунд, - со всяким это может случиться в подобных обстоятельствах. А потом что? Гляди: это человек, человек идёт по дорожке со своей невестой и разговаривает с ней тихонько. Любовь так переплавила его сердце, что не стать ему больше медведем» (с. 149).

Сами выражения «превратиться в холодную лягушку», «превратиться в дикого зверя», «превратиться в медведя», дают возможность читающим переосмыслить их значения, поскольку «холодной лягушкой», «диким зверем», «медведем» зачастую называют людей,обладающих некоторыми отрицательными качествами. И здесь можно вновь восхититься мастерством и языковым чутьём Е. Шварца, умеющего видеть и использовать многозначность подобных выражений.

Данный приём широко используется в литературе, А. Н. Лук назвал его «буквализацией метафоры». В одном из следующих параграфов мы остановимся подробнее на этом способе. Здесь же было необходимо остановиться на некоторых приёмах в связи с травестированием чудесного в драматургии Е. Шварца.

Заканчивая рассуждение о профанации мифологических и сказочных образов в творчестве Е. Шварца, упомянем вновь о парадоксе и метаморфозе, свойственных поэтике этого автора. Метаморфоза охватывает сказочное и обыденное, меняет их местами. Парадоксально, что превращение может одновременно осуществляться и не осуществляться, и читатель принимает эту логику игры с реальностью, вместе с автором открывая в обычном чудесное и обыденное в чудесах.




Достарыңызбен бөлісу:
  1   2   3


©kzref.org 2017
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет