В. И. Карасик Игровая символика в поэтическом тексте



жүктеу 290.51 Kb.
Дата30.09.2017
өлшемі290.51 Kb.

В.И. Карасик

Игровая символика в поэтическом тексте
Игровое переворачивание реальности – один из основных способов осмысления и освоения мира. В научной литературе охарактеризованы функции игры, ее ипостаси (детская, сценическая, спортивная, азартная, обиходная и др.), описаны жанры игрового дискурса, показано соотношение игрового и комического [Бахтин 1965; Гольдин 2001; Гридина 1996; Карасев 1996; Плотникова 2003; Пропп 1999; Руднев 1997; Санников 1999; Хейзинга 1992]. Назначение поэтического текста – передача информации особого типа, переживание чего-либо, выраженное посредством поэтического кода. В формальном плане такой код характеризуется специфическим ритмом и в ряде случаев другими способами выделения значимой информации, в содержательном отношении ему присуща поэтическая тональность общения, т.е. перевод общения в сферу искусства, символизация обозначаемого, смысловое расширение предмета речи и концентрированное выражение авторской позиции. Поэтическая тональность общения бывает как серьезной, так и игровой, но принципиально не может быть утилитарно-практической, и поэтому использование ритмически выстроенных и зарифмованных строк не является поэтическим текстом. Фразы типа «Жи, ши пишется с буквой и» или «С днем рождения тебя поздравляем, любя» относятся к иной тональности общения, хотя в современной литературе любой знак может быть инкрустирован в художественный текст.

Определенным людям присуще парадоксально-игровое мышление. Отсюда вытекает тезис о возможности моделирования коммуникативной креативности в аспекте речежанровой идентичности [Седов 2011: 31]. Такая креативность специфична не только для той или иной языковой личности, но и для определенной лингвокультуры [Дементьев 2007: 13]. В основу данной работы положено предположение о том, что существует особый тип художественной символики – игровая символика, создающая неожиданный аспект мировосприятия, вызывающая радостное удивление, отмеченная высокой степенью фасцинативности и проявляющаяся в определенных способах смыслопостроения.

Важной характеристикой игрового общения является живое восприятие звуковой ткани языка. Такое восприятие обычно свойственно детям, носителям диалектов и поэтам. Носители разговорной речи и диалектов часто используют звукоизобразительные слова, например, глаголы «ерепениться» (упрямиться), «кузукать» (ласково щекотать маленьких детей), «кукобить» (запасать), «курохтаться» (долго возиться), «наколдыриться» (сильно напиться), «шебутиться» (беспокоиться, суетиться) и др. Подобные экспрессивные способы характеристики действительности используются в детской речи в качестве междометий и особых заместительных слов («Я его тынц по лбу!»). Существует определенная корреляция: чем выше образовательный уровень личности, тем ниже уровень звукоизобразительной речевой креативности соответствующей личности – за исключением поэтов. Образованные люди обычно пользуются не ономатопоэтическими приемами, а интертекстуальными аллюзиями разного рода. Приходится констатировать, что формальное образование подавляет языковую креативность (и креативность вообще), что соответствует основной задаче социализации человека в обществе массовой культуры – стандартизации людей. В этом плане окказиональное звукоизображение является показателем индивидуально-авторского поэтического отношения к миру. Формальное образование нивелирует такое своеобразие речи, оставляя коммуникантам только вторичные тексты для проявления собственной индивидуальности. Вместе с тем язык как моделирующая система провоцирует его носителей на постоянные инновации, обусловленные как изменяющимся миром, так и креативным потенциалом самого языка.

Примером такого парадоксально-игрового творчества являются стихотворения современного поэта Александра Левина. Он свободно экспериментирует со словоформами, осуществляет частеречную трансплантацию слов, придумывает новые звуковые образы, интертекстуально связанные с другими языковыми единицами.


Жужжалестное

Жужженщина жужжалуется громко

на жужжеликоватого мужжа́,

на жжухлого и чухлого потомка,

на пухлого и пахлого ежа,

жужжасного шкодливого кота,

змеючую гремучую сссвекровь…
Жужжизнь, короче, выдалась не та,

но и она не повторится вновь.
Ключевым концептом данного текста является жалоба, которая выражается как жужжание, характерный звук, производимый насекомыми – жужжат обычно жуки, пчелы и мухи. Восьмикратное аллитеративное повторение этого звукокомплекса «жужж» семантически уточняется в следующих направлениях: тема стихотворения (слово «жалестный» в разговорном русском связано с комическим изображением обиды, ср. известную «жалестную песню» из кинофильма «Республика ШКИД»: «У кошки четыре ноги…»), субъект (женщина) и объекты жалобы. Первый объект – странное существо, «жужжеликоватый мужж», изменение ударения с удвоением финального «ж» превращает известное слово «муж» в нечто комично отталкивающее, в прилагательном соединяются две характеристики – жуликоватый и похожий на жужелицу (распространенный класс разноцветных жуков); второй объект – потомок, он характеризуется двумя словами – «жухлый», это слово используется для обозначения опавшей листвы, и «чухлый», авторский неологизм, фонетически близкий к словам «чахлый», т.е. немощный, и «зачуханный», т.е. грязный, далее в этом же ряду перечисляются как однопорядковые единицы еж, кот и свекровь. Важны характеристики животных: ёж пухлый (толстый) и пахлый (вероятно, дурно пахнущий), а кот жужжасный (ужасный) и шкодливый. Иная звукопись характеризует свекровь – утроение начального «с» напоминает шипение змеи, а прилагательные «змеючая» (авторский неологизм) и «гремучая» относятся к этим ядовитым пресмыкающимся. Стихотворение написано пятистопным ямбом, ассоциирующимся с классической элегией.

Стихотворения А. Левина часто пародируют литературную классику:


Наклонительное повеление

Рыбина, голоси!

Дерево, улетай!

Ижина, небеси!

Миклуха, маклай!
Спящерица, проснись!

Тьматьматьма, таракань!

Яблоко, падай ввысь!

Усадьба летом, рязань!
Хлебников, каравай

слово свое несъедобное!

Автобус, трамвай

всё самое красное, сдобное!
Сладкое – поцелуй,

белое – отпусти,

тихое – нарисуй,

гладкое – перешерсти.
Ясного не мути.

Дохлого не оживляй.

Если ты нем – свисти,

если лама – далай!
Если даже ты сед,

лыс или купорос,

всякий вопрос ответ,

если ответ вопрос.
Будь ты зёл или бобр,

зубр или глуповат,

переведи кадр,

переверни взгляд.
Это стихотворение написано редким размером (сочетание дактиля и анапеста) и пародирует ритм и стиль знаменитого стихотворения молодого О. Мандельштама «Я ненавижу свет / Однообразных звёзд», особенно строфу «Кружевом, камень, будь, / И паутиной стань: / Неба пустую грудь / Тонкой иглою рань». Есть разные типы пародии, в данном случае речь идет о пародировании жанра заклинания. Игра начинается с названия: повелительное наклонение превращается в наклонительное повеление. Такая замена называется спунеризм, это распространенный прием в английском комическом дискурсе. В стихотворении насчитывается 20 случаев повелительного наклонения, причем в 12 словоформах используется обычный императив, образованный по парадигмам русских глаголов, а в 8 случаях определенные слова, большей частью существительные, текстуально уподобляются императивам, и это вызывает комический эффект.

Первый катрен задает координаты невозможного положения дел: немая рыба должна голосить, а дерево – улетать. Третья строка представляет собой апогей нонсенса: фраза из молитвы «иже на небеси» трансформируется в заумное словосочетание «ижина, небеси!», в котором первая часть осмысливается как некое существительное, а вторая – как повелительная форма несуществующего глагола «небесить». Наконец, заключительная строка превращает фамилию отечественного путешественника Н.Н. Миклухо-Маклая в заклинание «Миклуха, маклай!», вторая часть фразы осмысливается как императив несуществующего глагола «маклать». Второе четверостишие развивает идею карнавального нонсенса. Возникает новый персонаж «спящерица» (излюбленный прием А. Левина – телескопическое соединение двух слов, в данном случае «спящая ящерица»). Вторая строка – это переразложение топонима Тмутаракань (древний город на Таманском полуострове), трижды повторяется переосмысленный первый слог, а остальная часть слова используется как императив воображаемого глагола «тараканить». В третьей строке произносится заклинание, противоречащее законам гравитации. В четвертой строке возникает неожиданный императив «рязань» от придуманного глагола «рязанить». В начале третьей строфы автор обращается к своему главному предшественнику – Велимиру Хлебникову: «Хлебников, каравай слово своё несъедобное!». Семантика несуществующего глагола «каравать» включает все, что можно делать со словом. Катахреза «несъедобное слово» может означать оценку, но, на мой взгляд, характеризует слово как объект поклонения. В третьей и четвертой строках содержится заумный призыв к троллейбусу, который должен «трамвать» все самое вкусное. В данном случае возникают ассоциации с глаголом «хрумкать» и неологизмами А. Крученых (Любахари, блюдахари, / Губайте вин сочливое сочение; / Вот крепкий шишидрон / И сладкий наслаждец!). В четвертом четверостишии императивы относятся к качествам вещей, при этом возникает размытый смысловой континуум, когда у любого объекта может быть любое качество: речь превращается в парольное заклинание: сладкое – поцелуй, белое – отпусти… Мы понимаем, что у слов возникают иные смыслы. Пятый катрен возвращает нас в реальность: ясного не мути, дохлого не оживляй, после этого следует призыв свистеть, который завершается веселым переразложением сложного заимствования «далай-лама»: появляется императив «далай», значение которого принципиально открыто. Шестое четверостишие начинается с перечисления неких условий, причем кажущаяся логичность первых двух качеств (сед и лыс) взламывается неожиданным переосмыслением слова «купорос», которое в этом контексте воспринимается как обозначение какого-то состояния растительности на голове. Отождествление вопроса и ответа превращает текст в коан, загадку, у которой не может быть однозначного ответа. Седьмой катрен начинается с противопоставления качеств «зёл – бобр» (налицо фонетические ассоциации «зол – добр» и «козёл – бобёр», а также аллюзия к раннему стихотворению А. Левина: «Скочет Злица по квартире, / хлопит жилистым хвостом: / к распупыренной гримахе / от неё упрыгал Зёл»). Антитеза во второй строке «зубр или глуповат» ассоциируется с оценкой интеллекта (фонетическая параллель «зубр – мудр»). Две заключительные строки стихотворения образуют метатезу: «переведи кадр, переверни взгляд» читается как «переверни кадр, переведи взгляд», но что значит перевернуть кадр? Допустимо, что перед нами – перевернутый мир, как у Льюиса Кэрролла; возможно, это заклинание позволяет перейти на континуальный уровень сознания, на котором все оппозиции упраздняются; не исключено, что это – веселая насмешка над попыткой шаманского камлания. Ситуация становится еще интереснее, если принять во внимание то, что многие стихотворения А. Левина – это песни, музыкальный ряд которых вносит дополнительный смысл в содержание текста.

Игровое переосмысление мира в стихотворениях А. Левина часто содержит горьковатый привкус:


Кудаблин-тудаблин

Уходит на запад кудаблин-тудаблин,

спокоен, взволнован, упрям и расслаблен.

Несут его в море колибри-корáбли,

палят гарнитуры большого калибра,

гремят полонезы прощальные вьюги,

и машут платками подруги-задрыги.
Он слёзы глотает, он бодро смеётся,

как птицая птица, душа его мнётся

у входа на долгий форматтер-фарватер,

на дымный, на тёмный, как наш избиратель.
На запад, на запад укажут компáсы,

бегут, полосаты, матрасы-матросы,

и тросы, и шканцы, тянули-качали,

задраив до блеска отсеки печали.
Стихает вдали лихорадочный гомон,

и мир оседает, как сплющенный гоблин,

как сдувшийся пингвин, как рухнувший рубель,

как канувший за борт фальцгобель-зензубель.
Сгущается хаос, солёный и рваный,

и реют на реях огни Вассермана.

Уходит на запад кудаблин-тудаблин.

Вернётся ль обратно? Да нет, никогда, блин.
Название стихотворения – цитата из анекдота. Человек покупает билеты и говорит: «Two to Dublin», а кассир отвечает: «Ту- куда, блин?». В современном русском слово «блин», эвфемистическая замена распространенного вульгаризма, широко используется в речи в качестве междометия, выражающего удивление, досаду и близкие к ним эмоции. По моим наблюдениям, это слово используется как мужчинами, так и женщинами в возрасте от 5 до 50 лет. Популярность этого анекдота свидетельствует о широком внедрении английских слов в обиходную речевую практику наших сограждан.

Тема стихотворения – прощание, отплытие в новый мир, эмиграция, актуальная тема для многих наших соотечественников. Кудаблин-тудаблин – это мифическое существо, живой корабль или нечто, похожее на корабль. Образная система стихотворения разворачивается в нескольких измерениях. Тема плавания конкретизируется в описании прощания (орудийные залпы, при этом возникает ассоциация с похоронами, гром прощальной музыки, взмахи платков на берегу), в изображении пути (долгий, дымный и темный фарватер – безопасный в судовом отношении проход по водному пространству, проложенный путь; в прилагательных акцентируется длительность, несовместимость миров – дым над водой, возможная ассоциация с катастрофой, цитата из песни группы Deep Purple “Smoke on the water, fire in the sky” – дым над водой, огонь в небе; образ темноты – ночь, неопределенность, выход в иной мир; неожиданное сравнение с избирателем, вероятно, носит игровой характер), в характеристике корабля (быстрые движения матросов в тельняшках, корабельные канаты (тросы), шканцы (почетное место на корабле, палуба в кормовой части парусного судна, где устанавливались компасы, зачитывались перед строем приказы, где запрещалось садиться и курить всем, кроме капитана), отполированные, задраенные до блеска поверхности.

Тема главного героя раскрывается в иной тональности: показано его противоречивое душевное состояние (спокоен – взволнован, упрям – расслаблен; слёзы глотает – бодро смеётся), найдено очень емкое описание души (птицая птица – когда душа сравнивается с птицей, подразумевается воля, здесь удвоена сущность птицы, но далее мы видим парадоксальную характеристику «мнётся», сложный противоречивый символ глины в руках Творца и исписанного бумажного листка, возможно, черновика – все, что было в прошлом, выбрасывается за борт), днище корабля состоит, как известно, из отсеков: это повышает плавучесть судна в случае пробоины; применительно к нашему герою это – отсеки печали.

Заслуживает внимания тема прошлого. За спиной остался лихорадочный гомон, обычное состояние приготовления к отбытию, и даны удивительно яркие образы уходящего мира: оставленный мир оседает, «как сплющенный гоблин» (сказочное существо из английского фольклора – уродливый человечек с длинными ушами, кошачьими глазами и когтями, т.е. прошлое было недоброй сказкой); «как сдувшийся пингвин» (смещенное ударение на первый слог сразу же вызывает в памяти аллюзию на строчку М. Горького в «Песне о буревестнике» «Глупый пингвин робко прячет тело жирное в утёсах», это символ обывателя, разговорный глагол «сдуться» по определению словаря slovoborg.ru означает «потерять активность, растратить силы или возможности», возможно, этот образ выводит нас на мысль об испорченных детских игрушках, которые приходится выбрасывать); «как рухнувший рубель» (разговорно-шутливое название российской денежной единицы, аллитеративно усилена идея падения, потери ценности), «как канувший за борт фальцгобель-зензубель» (упоминается столярно-плотницкий инструмент, разновидность рубанков, которые когда-то использовались при обработке дерева вручную – фальцгобель был нужен для выстругивания фальца, прямоугольной канавки, вырезаемой вдоль края скрепляемых досок, а зензубель – для обработки пазов, фальцев; в наши дни технология мебельного производства и строительства не требует этих инструментов; глагол «кануть» означает «упасть каплей, быстро и бесследно исчезнуть»).

Актуализируется тема настоящего: «сгущается хаос, солёный и рваный», героя погружается в исходное начало мироздания, в хаос, солеными являются морские брызги и слезы, эпитет «рваный» характеризует, по-видимому, обрывки памяти. Авторская усмешка видна в строке «реют на реях огни Вассермана»: на кораблях в ночное время могут появляться огни святого Эльма, свечение, наблюдаемое на концах мачт, имеющее электрическую природу и возникающее обычно во время шторма (ср. Н. Гумилев: «Но, знак печали и несчастий, / Огни святого Эльма светятся, / Усеяв борт его и снасти»). Немецкий иммунолог Август Вассерман в свое время предложил метод диагностики сифилиса, названный реакцией Вассермана. Словосочетание «огни Вассермана», вероятно, используется с целью создания неопределенного смыслового континуума. «Реять» значит плавно перемещаться в воздухе, в аллитеративном сочетании «реют на реях» подчеркнута идея свечения в воздухе. В стихотворении отсутствуют образы будущего, если не считать хаоса. Но определенно сказано, что назад возвращения не будет.

В этом стихотворении заслуживает особого внимания удивительная звукопись: автор произвольно сближает слова с разными значениями, меняя ударения (колибри – корáбли – калибра, матрасы – матросы), переосмысливая частеречную принадлежность слов (тянули-качали), образуя новые слова (подруги – задрыги), сталкивая слова из разных профессиональных сфер (форматтер – фарватер, примем к сведению, что А. Левин – автор книги «Самоучитель работы на компьютере», которая вышла в 2010 году в 10 издании – одной из лучших книг этого жанра, и в его профессиональном сознании форматтер, одна из компьютерных плат, имеет вполне определенный смысл). Интересна строка «гремят полонезы прощальные вьюги»: если прощальная вьюга ассоциируется с отплытием из России, вьюжной страны, то полонез – торжественный медленный танец, исполняемый обычно в начале бала – в этом контексте допускает ассоциацию с началом, новой жизнью. Можно провести параллель между этим текстом и «Плаванием» Шарля Бодлера, хотя тональность этих произведений весьма различна: для Ш. Бодлера целью плавания является поиск себя, «встреча безмерности души с предельностью морей», а для А. Левина, насколько я понимаю, главное в плавании – преодоление границы между прошлым и будущим. Торжественный четырехстопный амфибрахий стихотворения приобретает особое значение в единстве с мелодией: читатели легко найдут эту песню на сайте Александра Левина.

Огден Нэш (Ogden Nash, 1902-1971) занимает особое место в американской литературе. Его проницательные остроумные замечания о человеческом характере и устройстве мироздания часто цитируются. Ему удалось выработать неповторимый игровой стиль речи, которая отличается шутливым искажением английской орфографии и грамматики. Его короткие эпиграмматические стихотворения по-детски непосредственны:
The Fly

God in his wisdom made the fly

And then forgot to tell us why.
Буквальный перевод: Бог в своей мудрости сделал муху и затем забыл нам сказать, зачем.
Подобного рода сентенции вызывают улыбку, поскольку они самоочевидны, и поэтому обычно никто их не формулирует.
The Octopus

Tell me О Octopus, I begs,

Is those things arms, or is they legs?

I marvel at thee, Octopus:

If I were thou, I'd call me Us.
Буквальный перевод: Скажи мне, о осьминог, я прошу, это – твои руки или они твои ноги? Я изумляюсь, тебе, осьминог: я бы на твоем месте называл себя «мы».
Восхищение перед необычностью внешности спрута выражено с использованием архаических местоимений thou, thee (ты, тебя), глагола to marvel – изумляться, при этом автор намеренно нарушает согласование существительных и глаголов в числе.

Огден Нэш, как отмечает С. Блит, не был темпераментным бунтарем, он мягко посмеивался над американцами и западным обществом в целом, иронизируя по поводу повседневных забавных или неприятных происшествий. Но такой консервативный добрый юмор сочетался с пародированием поэтической традиции: многие его стихотворения представляют собой сочетания длинных свободных построений, как у Уолта Уитмена, и строгих упорядоченных ритмических строк, как у Александра Поупа, при этом возникает ощущение комичности такого соположения разнородного материала: «Both free verse and formalism are lampooned» – «Высмеиваются и верлибр, и формализм». Другой особенностью произведений О. Нэша была игра с рифмой. Он намеренно менял орфографию и звучание тех слов, которые попадали в сильную позиции рифмы, и тем самым посмеивался над самим феноменом рифмы [Blyth http]. Интересно, что эти приемы игры с формами слов часто используются в обиходной речи и в рекламном дискурсе. Такие приемы подразумевают снижение стилевого регистра, что вообще свойственно юмору.

Следует отметить принципиальное отличие юмора О. Нэша от традиционного английского юмора лимериков или занятных загадок Льюиса Кэрролла: это отношение к нонсенсу, к невозможному положению дел. Традиционный британский юмор, фольклорный и авторский, как правило, имеет дело с заведомой невозможностью чего-либо [Демурова 1974; Ивлева 2010; Кулинич 2004; Шкурская 2012]. Американцам же больше нравится шутить над логикой, над странными метаморфозами рассуждений. Такой юмор более присущ немецким шуткам. Например: Таможня. «Предъявите Ваш чемодан!» – «У меня нет чемодана». – «Это не важно, закон для всех один». В какой-то мере такое переворачивание точек зрения прослеживается в еврейских анекдотах: «Это прекрасная лошадь! На ней Вы сможете добраться в Прессбург уже в четыре утра!» – «А что я буду делать в Прессбурге в четыре утра?» [Landmann 1973]. Чем отличается смех над нелепостью от смеха над реальным положением дел? В первом случае мы подтверждаем правильность нашего миропорядка, поскольку его карнавализация, по М.М. Бахтину, дает возможность увидеть, как мир устроен на самом деле. Во втором случае мы смотрим не на мир, а на самих себя – в новом ракурсе. Если воспользоваться логическими категориями, то речь идет о комическом переворачивании диктума (того, о чем идет речь) либо модуса (отношения к предмету речи). Переворачивание диктума безопасно, оно никого не может обидеть, поэтому оно часто используется в фольклоре и в текстах для детей. Переворачивание модуса содержит некоторый риск – человек должен набраться опыта, чтобы относиться к другим и самому себе с юмором или иронией. Риск состоит и в том, что модусный юмор – это юмор взрослых людей, которые в отличие от детей, смеющихся над нелепостью, любят смеяться над запретным, страшным и претенциозным [Слышкин 2004], во многих случаях теряют чувство меры и проявляют в своих шутках агрессивность или пошлость вкуса.

Огден Нэш в своих произведениях выражает то, что, возможно, хотели бы сказать многие, но никому до него не удавалось это так сделать.


Hearts of Gold, or a Good Excuse Is Worse Than None

There are some people who are very resourceful

At being remorseful,

And who apparently feel that the best way to make friends

Is to do something terrible and then make amends.

They come to your party and make a great hit with your Victorian aunt and with her freely mingle,

And suddenly after another drink they start a lot of double entendre the entendre of which is unfortunately not double but single,

And if you say anything to them they take umbrage,

And later when you are emptying the ashtrays before going to bed you find them under the sofa where they have crept for a good night's slumbrage.

Then next day they are around intoning apologies

With all the grace and conviction of a high-paid choir intoning doxologies.

There are people in every group

Who will jog your elbow at table just when you are lifting a spoonful of very hot soup,

Or at a musicale or something while you're listening to a ravishing obbligato

Will forget their cigarettes and burn a hole in your clothes the size of a medium-size tomato.

And then you are presented with a lot of form-fitting apologies

Quite good enough, I am sure, for inclusion in one of the higher-class anthologies.

Everybody says these people have hearts of gold,

But nevertheless they are always talking when you're putting, or splashing mud on you from their car, or giving you a cold,

And they are always sure that today you don't mind their inflicting on you any sorrow,

Because they'll give you so much pleasure when they smilingly apologize tomorrow.

But I myself would rather have a rude word from someone who has done me no harm

Than a graceful letter from the King of England saying he's sorry he broke my arm.
Буквальный перевод1: Золотые сердца, или хорошее извинение – хуже, чем отсутствие извинений. Есть некоторые люди, которые очень находчивы, когда им нужно каяться. И которые очевидно думают, что наилучший способ подружиться – это сделать что-нибудь ужасное, а затем извиниться. Они приходят к Вам на вечер и производят большое впечатление на Вашу викторианскую тетушку, ведут с ней непринужденную беседу, и вдруг после очередной рюмки начинают двусмысленную речь, смысл которой, к сожалению, совсем не двойной, а самый прямой, и если Вы им говорите что-нибудь на это, они обижаются, а позже, когда Вы вытряхиваете пепельницы, прежде чем пойти спать, Вы обнаруживаете их под диваном, куда они заползли, чтобы хорошо там всю ночь подремать. А на следующий день они появляются и интонируют извинения со всем изяществом и убежденностью, как будто это – читаемая нараспев хорошо оплаченным хором рождественская молитва. В каждой группе есть люди, которые толкнут Вас под локоть за столом как раз тогда, когда Вы несете ко рту ложку очень горячего супа, или на музыкальном вечере или где-то еще, когда Вы слушаете чарующее облигато (прим.: партия инструмента в музыкальном произведении, которая должна исполняться обязательно), они забудут о своей сигарете и прожгут дыру в Вашей одежде размером с хороший помидор. А затем Вам предъявляется множество подобающих извинений, вполне заслуживающих того, чтобы их включили в одну из антологий для высшего класса. Все говорят, что у этих людей золотые сердца, но, тем не менее, они всегда окликают Вас, когда Вы приготовились подтолкнуть мяч к лунке, или обрызгивают Вас грязью своего автомобиля, или заражают вас насморком, и они всегда уверены, что Вы не против того, что они причиняют Вам неприятности сегодня, поскольку доставят Вам столько удовольствия, когда с улыбкой будут извиняться завтра. Но я лучше бы услышал грубое слово от того, кто не причинил мне никакого вреда, чем получил бы изящное письмо от английского короля, который сказал бы мне, что сожалеет о том, что сломал мне руку.
Поэт мастерски использует прием преувеличения, перечисляя ситуации, раздражающие нас в общении с неуклюжими, бестактными и самовлюбленными людьми, освоившими правила этикета и злоупотребляющими этими правилами. Переворачивается вообще вся этикетная ситуация извинения, назначение которого – восстановить добрые отношения с человеком после того, как ему был причинен вред. Известно, что правила хорошего тона должны неукоснительно соблюдаться в обществе. Такие правила составляют основу поведения среднего класса. Но эта этикетная система в стихотворении О. Нэша превращается в абсурд: получается, что человек, владеющий этикетными формулами, может не обращать никакого внимания на окружающих, полагая, что вовремя произнесенное извинение автоматически исправляет ситуацию. Более того, подобные этикетные фразы превращаются в своеобразное искусство, в демонстрацию навыков изящного поведения, которые следует оценивать вне зависимости от причин для извинения. В таком случае общение становится абсурдным. О. Нэш напоминает читателям истину о том, что формализация общения вредна и смешна.

В структурном плане стихотворение представляет собой 11 двустиший неравной длины. Заслуживает внимания авторский неологизм slumbrage, построенный по аналогии с глаголом to slumber – «дремать» и вызывающий ассоциации у владеющих французским языком (суффикс -age) с неким абстрактным процессом – а речь идет о пьяном госте, который храпит на полу за диваном.

Интересна композиционная форма этого стихотворения: перед нами развернутое жизненное наблюдение, заголовок которого построен в соответствии с названиями романов эпохи просвещения, эпохи форсируемого морализаторства, причем вторая часть заголовка, его подзаголовок, раскрывающий суть текста, содержит парадоксальное суждение, противоречащее правилам этикета. В начале стихотворения определяется класс людей, о которых пойдет речь. Затем приводятся занятные иллюстрации поведения таких людей – они с невинным видом могут сказать скабрезность, чувствуют себя в гостях так, как будто бы они находятся дома, не обращают внимания на своих соседей за столом или в партере, не думают о том, что причиняют неудобства или вред собеседнику, но зато постоянно извиняются. Это развернутое наблюдение завершается суждением, в котором выражена основная идея автора – не следует причинять людям вред, прикрываясь светской обходительностью. Стихотворение в целом представляет собой своеобразную пародию этикетных правил и символически уподобляет общество, разыгрывающее бессмысленные механические пьесы этикетного общения, странному балагану, вызывающему удивление у нормального человека.

В своих ироничных стихотворениях, похожих на эссе, Огден Нэш обращается к смысложизненным ориентирам поведения.


Portrait of the Artist as a Prematurely Old Man

It is common knowledge to every schoolboy and even every Bachelor of arts,

That all sin is divided into two parts.

One kind of sin is called a sin of commission, and that is very important,

And it is what you are doing when you are doing something you ortant,

And the other kind of sin is just the opposite and is called a sin of omission and is equally bad in the eyes of all right-thinking people, from Billy Sunday to Buddha,

And it consists of not having done something you shuddha.

I might as well give you my opinion of these two kinds of sin as long as, in a way, against each other we are pitting them,

And that is, don't bother your head about the sins of commission because however sinful, they must at least be fun or else you wouldn't be committing them.

It is the sin of omission, the second kind of sin,

That lays eggs under your skin.

The way you really get painfully bitten

Is by the insurance you haven't taken out and the checks you haven't added up the stubs of and the appointments you haven't kept and the bills you haven't paid and the letters you haven't written.

Also, about sins of omission there is one particularly painful lack of beauty,

Namely, it isn't as though it had been a riotous red-letter day or night every time you neglected to do your duty;

You didn't get a wicked forbidden thrill

Every time you let a policy lapse or forget to pay a bill;

You didn't slap the lads in the tavern on the back and loudly cry Whee,

Let's all fail to write just one more letter before we go home, and this round of unwritten letters is on me.

No, you never get any fun

Out of things you haven't done,

But they are the things that I do not like to be amid,

Because the suitable things you didn't do give you a lot more trouble than the unsuitable things you did.

The moral is that it is probably better not to sin at all, but if some kind of sin you must be pursuing,

Well, remember to do it by doing rather than by not doing.
Буквальный перевод: Портрет художника как преждевременно состарившегося человека. Известно всем, каждому школьнику и даже каждому бакалавру искусств, что все грехи распадаются на две части. Один вид греха называется грех совершения, и это очень важно, и это – когда вы делаете что-то, что делать не следует, а другой вид греха – это как раз противоположность, и он называется грех упущения, и он равным образом плох в глазах всех верно мыслящих людей, от Билли Санди до Будды, и он состоит в неделании того, что сделать вам следовало бы. Я тоже мог бы выразить мое мнение об этих двух видах грехов, поскольку, в какой-то мере, мы противопоставляем их, и это – вот что: не морочьте себе голову грехами совершения, так как, какими бы они ни были страшными, они были, по крайней мере, приятны, иначе бы вы не совершили их. А вот грех упущения, второй вид греха, откладывает яйца вам под кожу. То, что вас на самом деле больно жалит, это страховка, которую вы не получили, это корешки чеков, которые надо было бы суммировать, это встречи, на которые вы не пришли, это счета, которые вы не оплатили, и письма, которые вы не написали. Еще одно свойство у греха упущения – особенно болезненное отсутствие красоты, а именно: не то чтобы это был буйный праздничный день или вечер каждый раз, когда вы не исполняли свой долг; вы не испытывали запретного восторга каждый раз, когда отклонялись от правил или забывали оплатить счет; вы не хлопали парней в таверне по плечу и не кричали громко: «Ура! А ну давайте не напишем еще одно письмо, прежде чем мы уйдем домой, и за ненаписанные письма плачу я». Нет, никакой радости вы не получили от того, что вы чего-то не сделали, а есть те дела, в которых я не хочу участвовать, потому что от подходящих дел, которых вы не сделали, неприятностей больше, чем от сделанных вами неподходящих. Мораль такова: вероятно, лучше совсем не грешить, но уж если нужно выбрать один из грехов, то запомните, что лучше сотворить грех совершения, чем грех упущения.
Заглавие стихотворения соотносится с названием известного романа Джеймса Джойса «Портрет художника в юности» («A Portrait of the Artist as a Young Man»). Главный герой этого романа, школьник, затем студент, борется со страстями, уступает им, раскаивается, сожалеет о несбывшемся, и в итоге приходит к пониманию своего предназначения в жизни – служению искусства, ради чего он готов пойти на любые жертвы. Заглавие стихотворения парадоксально: оно подразумевает, что художник – это тот, кто преждевременно состарился. Значит ли это, что жертвы, которых потребовало искусство, правомерны? Обратимся к тексту этого стихотворения.

Сначала противопоставляются два вида грехов, образующие рифмованную пару (commissionomission), причем объяснения того, что представляет собой каждый из этих видов, завершаются окказиональным орфографическим обозначением английских модальных глаголов ortant (ought not) – shuddha (should to). Известно, что английская система модальных значений тонко диверсифицирована, глагол ought to выражает моральное долженствование с оттенками поучения и увещевания, глагол should обычно используется для совета. Коррелятами этих рифм являются прилагательное important – «важный» и существительное Buddha – Будда. Возникает насыщенное смыслом эхо: «нечто важное – запретное» и «отказ от желаний (упрощенно понимаемая суть буддизма) – совет». Интересно, что для разъяснения греха свершения не приводится ничье авторитетное мнение, а для истолкования противоположного греха привлекаются два персонажа – Билли Санди и Будда. Первый был популярным проповедником в конце XIX – начале ХХ в. в США (родился в простой семье, был профессиональным игроком в бейсбол, затем случайно услышал проповедь, уверовал, проникся идеями христианства и стал его ревностным адептом), а второй является основоположником мировой религии. Упоминание этих имен в одном ряду как будто бы свидетельствует о религиозном скепсисе О. Нэша. Говоря о грехах, обычно имеют в виду грехи свершения, даже если они осуществились в душе человека (вспомним: «Вы слышали, что сказано древним: не прелюбодействуй. А Я говорю вам, что всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своем». Матф. 5:27-28). Сказанное относится и к другим грехам – зависти, мысленной мести, тщеславным мечтаниям и т.д. Впрочем, в религиозной литературе четко высказано вполне определенное отношение к получению радости от жизни: «Итак, иди, ешь с весельем хлеб твой, и пей в радости сердца вино твое, когда Бог благоволит к делам твоим. Да будут во всякое время одежды твои светлы, и да не оскудевает елей на голове твоей. Наслаждайся жизнью с женою, которую любишь, во все дни суетной жизни твоей, и которую дал тебе Бог под солнцем на все суетные дни твои; потому что это – доля твоя в жизни и в трудах твоих, какими ты трудишься под солнцем. Все, что может рука твоя делать, по силам делай; потому что в могиле, куда ты пойдешь, нет ни работы, ни размышления, ни знания, ни мудрости» (Эккл. 9: 7-10). Идеи Экклезиаста очень близки О. Нэшу. Грехи свершения могут быть, как полагает поэт, поняты и, значит, прощены.

Грех упущения гораздо опаснее. Он, как болезнь, поражает душу – используется яркий образ: вредное насекомое, откладывающее яйца в теле другого организма. Далее приводятся типичные описания невыполненного долга, в данном ряду фигурирует упущенная выгода – это болезненно переживается людьми среднего достатка, поскольку бедным терять нечего, а по-настоящему богатым подобные потери не страшны. В этом же ряду перечисляются пропущенные назначенные встречи (очень важный для американской культуры концепт «appointment» – деловая встреча). Человека будет мучить совесть из-за того, что он не явился на встречу, кого-то подвел и не воспользовался шансом изменить свою судьбу к лучшему. Совестливые люди переживают и по поводу ненаписанных писем.

Грех упущения – это пустота, отсутствие красоты (теперь становится яснее параллель с преждевременно состарившимся человеком, цель жизни которого – служение красоте). Мы понимаем, что когда жизнь прожита и нужно подводить итоги, вспоминаются яркие события, хорошие или плохие. В качестве прецедентной ситуации названа дружеская пирушка в таверне (жизнь как пиршество – традиционная метафора). Огден Нэш понижает пафос речи (у него удивительно точное чувство стиля) и в игровом ключе сравнивает дружескую попойку с написанием писем. Это сравнение является примером комического абсурда. Приведенные примеры суммируются в двустишии, в котором говорится, что несбывшееся хорошее терзает нас гораздо больше, чем сбывшееся плохое. Итоговые строки содержат совет воздерживаться от грехов, но если это невозможно, то выбирать грех свершения.

Мое прочтение анализируемого стихотворения убеждает меня в том, что для всех, а для творческих людей в особенности, несбывшееся является тяжким грузом на сердце. Огден Нэш в этом произведении прославляет деятеля – того, кто что-то предпринимает, совершает ошибки, порою и грехи, но не остается на месте, это концентрированное выражение американской системы ценностей. Не случайно поэт был так популярен в США. Можно ли считать, что основная идея стихотворения является атеистической? Нет, поскольку творчество представляет собой важнейшее проявление высшего начала, которое, по мнению теологов, даже выше, чем любовь или осознание собственной праведности. Этот текст можно воспринимать как проповедь, но благодаря игровой интонации автора и намеренному понижению пафоса стихотворение превращается в дружеский совет.

Стихотворения Огдена Нэша известны в России. Его тексты очень трудны для перевода в силу кажущейся простоты. Приведу удачные, на мой взгляд, переводы.


Всевышний муху сотворил,

А вот зачем – не объяснил...

(Перевод С. Черфаса).


Что такое осьминог –

Восемь рук или восемь ног?

Я б на месте осьминога

Называл себя насмного.

(Перевод Х. Варденга)


Переводчику удалось найти оригинальную форму выражения множественности.

Заслуживают внимания следующие переводы стихотворений, которые рассматриваются в данной работе.


Худо без добра, или Не все к лучшему в этом лучшем из миров

На свете довольно часто встречаются

Люди, чье хобби – извиняться и каяться.

В искусстве проливать крокодиловы слезы

Они профессионалы и даже виртуозы.

Их любимый способ вступать в контакт – у себя дома и за границей –

Сделать что-нибудь ужасное, а после извиниться.

Подобный тип приходит к вам в дом и производит впечатление на вашу тетушку, воспитанную в викторианском духе, и тетя в восторге шепчет вам на ухо: «Какой очаровательный господин!»

А потом он, утолив недельную жажду, начинает вдруг рассказывать двусмысленные анекдоты, смысла в которых вовсе не два, а, к сожалению, только один;

А если вы попробуете его урезонить, он немедленно примет оскорбленный вид;

А когда все гости разошлись и вы собираете по комнатам пепельницы, вы обнаруживаете его под диваном, где он мирно устроился и сладко храпит;

А назавтра он является к вам извиняться, и

У вас в ушах еще долго звенят его покаянные, проникновенные интонации.

Эти люди вездесущи: они принадлежат ко всем социальным слоям и группам,

И они умудряются толкнуть вас под локоть в тот момент, когда вы подносите ко рту ложку с очень горячим супом,

А пока вы сидите с ним рядом в партере, наслаждаясь оперой или опереттой,

Прожигают дырку в вашем лучшем костюме своей непогашенной сигаретой.

Разумеется, на вас тут же льются извинения и разные формы прошения пардона,

И все без исключения достойны включения в руководства по правилам хорошего тона.

Говорят, эти люди – сама доброта,

И они неутомимо проявляют доброту – окликают вас, когда вы уже подняли клюшку, и забрызгивают вас грязью, проезжая мимо, и теряют вашу любимую книжку, и садятся прямо на вашего кота,

И самое главное – они уверены, что любой ущерб, понесенный вами по части здоровья и благоденствия, –

Ничто по сравнению с тем удовольствием, которое вы получите от их извиненствия.

Лично я предпочитаю грубое слово от того, кто не сделал мне ничего дурного: по мне это лучше в тысячу раз,

Чем любезное послание от короля Англии с извинениями за то, что он выбил мне глаз. (Перевод Ирины Комаровой).
Это – очень хороший перевод. Переводчику удалось точно передать смысл и тональность оригинального текста. В ряде случаев в переводе определенные идеи выражены даже рельефнее, чем в оригинале: пристрастие к извинениям названо хобби, используется яркий образ «крокодиловы слезы», поддержанный значимой рифмой «виртуозы». Определенные уточнения, которые вызваны стремлением сохранить рифму, не искажают смысла текста («дома и за границей» – «извиниться»). Верно передано слово slumberage – «сладко храпит». Творческим достижением переводчика я считаю рифму «извиняться и» – «интонации». Оправданным является уточнение «в лучшем костюме». Переводчик очень точно называет то, что склонны делать раздражающие нас люди – «они окликают нас, когда мы поднимаем клюшку» (досадный момент в игре), «теряют любимую книжку» (замечательный образ, думаю, что Огден Нэш был бы рад увидеть такое развитие темы), «садятся прямо на кота» – не всякий кот позволит такое сделать, здесь, возможно, переводчик намеренно сгущает краски. Очень сильным является неологизм переводчика «извиненствия» как рифма к слову «благоденствия». Относительно замены действия «сломать руку» (в оригинале) на «выбить глаз» (в переводе), на мой взгляд, в контексте стихотворения эти действия функционально эквивалентны.

Интересен и другой перевод.


Портрет художника в преждевременной старости

Давно известно каждому школьнику – и даже каждой ученой женщине, если она к науке не глуха, –

Что на свете существуют два вида греха.

Первый вид называется Грех Совершения, и, как догадаться несложно,

Он состоит в совершении того, чего совершать не положено;

А второй вид – полная противоположность первому, и он зовется Грех Упущения и считается ничуть не менее тяжким, что авторитетами всех времен – от Билли Санди до Будды – ясно доказано,

И он заключается в несовершении того, что вы делать должны и обязаны.

Я тоже хотел бы высказать мнение по поводу этих двух видов греха – сперва, как водится, по поводу первого, чтобы с грехом номер два не мешать его:

Из-за него не стоит терзаться, потому что вообще он, разумеется, грех, но по крайней мере доставляет удовольствие – иначе кто бы стал совершать его?

По сравнению с первым второй вид греха – Грех Упущения – тусклый и бледный,

Но зато он самый зловредный.

Что причиняет истинные страдания?

Невнесенные взносы, неоплаченные счета, неоформленная страховка, ненаписанные письма, упущенные шансы и пропущенные свидания.

Кроме того, Грех Упущения носит сугубо прозаический характер, до которого мы грешные не очень охочи:

Если вы не делаете того, что следует, для вас не наступают райские дни и тем паче египетские ночи.

Вас не охватывает блаженный экстаз

Всякий раз как вы не платите за свет и за газ;

Вы не хлопаете по спине знакомых в таверне и не кричите: «Давайте веселиться, друзья!

Не напишем еще по одному письму, и за все ненаписанные письма плачу я!»

В мире много утех для души и тела, но

Нас не может осчастливить то, что нами не сделано.

И хотя мы ожидаем от жизни благ – всем нам просто вынь да положь их, –

У нас гораздо больше мороки от не совершенных нами хороших поступков, чем от совершенных нами нехороших.

Итак, если вы меня спросите, что делать, я скажу, что лучше совсем не грешить, но уж если согрешить доведется без спроса вам, –

Грешите предпочтительно первым способом. (Перевод Ирины Комаровой).
Профессионализм и талант переводчика очевидны. Вполне оправданной является замена образа бакалавра на образ ученой дамы (ради сохранения рифмы «глуха – греха»). Могут ли ученые дамы быть глухи к науке? Да, так же, как и ученые мужи. Переводчик вводит в текст три эпитета для характеристики греха упущения – «тусклый», «бледный», «зловредный», два последних образуют значимую рифму. Эти эпитеты не противоречат идее и образной системе оригинального текста: грех упущения ассоциируется с мертвечиной. Переводчик упоминает среди примеров упущения пропущенные свидания, и хотя романтическое свидание на английском обычно обозначается словом date, допустимо понимание слова appointment и в таком смысле. Передача понятия «отсутствие красоты» словом «прозаический» не вызывает возражений. Может быть, словосочетание «мы грешные» избыточно в этом тексте, но оно не вносит диссонанса в содержание стихотворения. Выражения «райские дни» и «египетские ночи» блестяще подходят для передачи идей оригинального текста. Стилю О. Нэша соответствуют найденные переводчиком сложные рифмы «души и тела, но» – «не сделано», «вынь да положь их» – «нехороших», «без спроса вам» – «первым способом».

Резюмирую.



Игровая символика в поэтическом тексте состоит в юмористическом и ироническом осмыслении человеческой природы, критической оценке социальных условностей, карнавальном переворачивании норм поведения и характеризуется бесконечным развертыванием смыслов, парадоксальностью несовместимых смысловых сочетаний, оценочной амбивалентностью, соединением возможного и невозможного, выходом на смысловой континуум, поддерживаемый паронимическим притяжением и произвольным означиванием слов, многомерной интертекстуальностью, балансированием между печалью и радостью, детской непосредственностью и философской глубиной.
ЛИТЕРАТУРА

Бахтин М.М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и ренессанса. М., 1965.

Гольдин В.Е. Ассоциативный эксперимент как речевая игра // Жизнь языка: сборник статей к 80-летию М.В. Панова. М., 2001.

Гридина Т.А. Языковая игра: стереотип и творчество. Екатеринбург, 1996.

Дементьев В.В. Аспекты проблемы «жанр и культура» // Жанры речи. Саратов, 2007. Вып. 5. Жанр и культура.

Демурова Н.М. Эдвард Лир и английская поэзия нонсенса // Мир вверх тормашками (английский юмор в стихах). М., 1974.

Ивлева С.В. Лингвосемиотические характеристики комического абсурда: Автореф. дис. … канд. филол. наук. Волгоград, 2010.

Карасев Л.В. Философия смеха. М., 1996.

Кулинич М.А. Лингвокультурология юмора (на материале английского языка). Самара, 2004.

Плотникова С.Н. Комический дискурс // Аксиологическая лингвистика: игровое и комическое в общении. Волгоград, 2003.

Пропп В.Я. Проблемы комизма и смеха. Ритуальный смех в фольклоре (по поводу сказки о Несмеяне). М., 1999.

Руднев В.П. Словарь культуры ХХ века. М., 1997.

Санников В.З. Русский язык в зеркале языковой игры. М., 1999.

Седов К.Ф. Речежанровая идентичность как компонент коммуникативной компетенции личности // Жанры речи. Саратов, 2011. Вып.7. Жанр и языковая личность.

Слышкин Г.Г. Лингвокультурные концепты и метаконцепты. Волгоград, 2004.

Хейзинга Й. Homo ludens. В тени завтрашнего дня. М., 1992.

Шкурская Е.А. Лингвокультурные характеристики нонсенса в английском детском фольклорном и авторском текстах: Автореф. дис. … канд. филол. наук. Волгоград, 2012.

Blyth S. Rebel without a pause: the poetic structures of Ogden Nash // http://www.pennilesspress.co.uk/prose/rebel_without_ a_pause.htm

Landmann S. Der jüdische Witz. Freiburg: Walter-Verlag, 1973.


1 Я благодарен Ольге Владимировне Петровой за дружеские советы по корректировке переводов-подстрочников.


Достарыңызбен бөлісу:


©kzref.org 2017
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет