В. Н. Кузнецов Немецкая классическая философия второй половины XVIII начала XIX века



жүктеу 5.91 Mb.
бет5/27
Дата11.10.2018
өлшемі5.91 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   27

СИСТЕМА «КРИТИЧЕСКОЙ» ФИЛОСОФИИ


Первая формулировка принципов «критической» философии, охватывавшая лишь сферу гносеологии, содержится в диссертации Канта «О форме и принципах чувственно воспринимаемого и умопостигаемого мира» (1770). Замысел системы «критической» философии сложился у Канта в начале 1772 г., когда в письме к рецензенту диссертации он сообщил о намерении обстоятельно разработать ее принципы в отношении природы «и теоретического и практического познания», осветив это в сочинении под примерным названием «Границы чувственности и разума». В четырех частях названного сочинения, мыслившегося в целом как «критика чистого разума», Кант намеревался трактовать «феноменологию вообще», «метафизику, а именно о ее природе и методе», «общие принципы чувства, вкуса и чувственного желания», «первые основания нравственности» (39. 2. 432, 429 - 430). Кант полагал, что первый из названных разделов он сумеет опубликовать отдельной работой в течение ближайших трех месяцев, однако в действительности ему понадобилось еще около десяти лет напряженного труда, прежде чем он смог закончить сочинение (в существенно измененном виде), озаглавленное «Критика чистого разума» (1781). Работа над последующими разделами «критической» философии потребовала еще девяти с лишним лет, завершившись публикацией «Критики способности суждения» (1790).

Следует отметить, что понятие «критика» в системе «критической» философии Канта весьма многозначно, что определяется многообразием отвергаемых им философских воззрений, хотя и имеющих, по его мнению, общий знаменатель - «догматизм». Кант называл «догматизмом» притязания так называемого чистого разума «продвигаться вперед при помощи одного только чистого познания из понятий (философских) согласно принципам, давно уже применяемым разумом, не осведомляясь о правах разума на эти принципы и о способе, каким он дошел до них». Более обобщенно, «догматизм» в понимании Канта «есть догматический метод чистого разума без предварительной критики способности самого чистого разума».

Для Канта воплощением такого «догматизма»1 явилась односторонне рационалистическая «метафизика» XVII–XVIII вв. от Декарта до Лейбница (что было в значительной мере несправедливым, поскольку ее корифеи уделяли много внимания - по-своему критическому - обоснованию применяемой ими гносеологии и методологии). Одновременно своей «критикой» Кант намеревался «подрезать корни» материализма, атеизма, иррелигиозного свободомыслия, скептицизма (прежде всего юмовского) и идеализма (в основном субъективного идеализма Беркли) (39. 3. 98 - 99), которые не только не грешили «догматизмом» в кантовском смысле этого слова, но и энергично критиковали его задолго до Канта.

Явившись в действительности лишь новой и очень своеобразной формой критического исследования познавательных способностей человека, содержание которой определяется при конкретном рассмотрении каждой из трех кантовских «Критик», критицизм Канта имеет в целом также такие существенные мировоззренческие характеристики, как направленность против материализма, атеизма (именно в них многие последующие буржуазные философы стали неправомерно видеть средоточие догматизма) и некоторых разновидностей субъективного идеализма.

Обратим внимание также на то, что в системе кантовской философии не только критически ниспровергаются те или иные концепции, но и создаются взамен них концепции новые, представляемые как надежно обоснованные. Созидательные результаты «Критик», особенно двух последних, не менее значительны, нежели разрушительные. Еcли в первом из названных произведений притязания «чистого разума» сильно ограничены, то в «Критике практического разума» и в «Критике способности суждения» ему возвращается почти все ранее отобранное и сфера его эффективного функционирования очерчена весьма широко.

ГНОСЕОЛОГИЧЕСКАЯ КОНЦЕПЦИЯ


Первой частью системы «критической» философии стала гносеологическая концепция, разработка которой потребовала от Канта больше всего сил и времени: приступив к ее созданию в конце 60-х годов, он счел ее завершенной только вторым изданием «Критики чистого разума» (1787), которое было существенно переработано и дополнено по сравнению с первым (промежуточным звеном в этом процессе явилась публикация в 1783 г. «Пролегоменов ко всякой будущей метафизике, могущей возникнуть в качестве науки»).

Выяснить причины неудач прежней «метафизики» и найти способ преобразования «метафизики» в подлинную науку - такова главная двуединая задача гносеологической концепции Канта. Эта задача может быть сформулирована также как выяснение причины неудач «чистого разума» в его «метафизических» построениях и определение области познавательно значимого применения этого разума при трактовке им с необходимостью возникающих «метафизических» проблем, к каковым Кант отнес бытие бога, свободу воли, бессмертие души и вместе с тем понимание мира как целого. В отличие от Юма, который наиболее стимулировал критическое отношение Канта к прежней «метафизике», он оптимистически смотрел на ее перспективы, и для него критическое исследование чистого разума «есть необходимое предварительное условие для содействия основательной метафизике как науке, которая должна быть построена догматически и в высшей степени систематически...» (39. 3. 99).

Для понимания сути кантовского подхода к вопросу о методе «метафизики» как науки и области ее применения имеет важнейшее значение тот факт, что Кант - опять-таки в отличие от Юма - считал, что не только выводы математики, но и выводы естествознания представляют собой действительные научные истины, удовлетворяя двум критериям последних - всеобщности и необходимости. Основательнейшее знакомство Канта с современным естествознанием позволило ему увидеть несостоятельность агностических умозаключений Юма об этой науке. То, что естественнонаучные истины вырабатываются интеллектом (в форме рассудка), позволяло Канту надеяться на определенную плодотворность функционирования того же интеллекта в области «метафизики» и вместе с тем побуждало исследовать причину его успехов в деле познания природы. Несомненность чувственно-эмпирических оснований естественных наук, равно как убеждение в чувственной основе математических знаний, побуждали Канта вовлечь в сферу своего гносеологического исследования наряду с интеллектом и чувственность, что придало этому исследованию глобальный характер.

Задача выявления условий, предпосылок и того, как возможны главные формы научного знания, рассматриваемые в плане функционирования основных познавательных способностей человека, образует сквозную проблему «Критики чистого разума», конкретизирующуюся в следующих трех вопросах: «Как возможна чистая математика?», «Как возможно чистое естествознание?», «Как возможна метафизика как наука?» Третий вопрос внешне однотипен с первыми двумя, но по смыслу он глубоко отличен от них. Дело в том, что, поскольку Кант признает несомненным научный статус математики и естествознания, соответствующие вопросы нацеливают внимание лишь на раскрытие того, что сделало гносеологически возможным существование этих наук. «Что же касается метафизики, - замечает Кант, - то всякий вправе усомниться в ее возможности, так как она до сих пор плохо развивалась, и ни одна из предложенных до сих пор систем, если речь идет об их основной цели, не заслуживает того, чтобы ее признали действительно существующей» (39. 3. 118 - 119). С точки зрения этого замечания третий вопрос точнее было бы сформулировать так: возможна ли метафизика как наука и если да, то как она может стать наукой? Без ответов на первые два вопроса невозможно, по Канту, найти решение третьего вопроса.

Априоризм. Решающий шаг в построении гносеологической концепции Канта - это его утверждение об априорной основе научных истин. Подчеркнем, что в априористскую трактовку истины, восходящую к Платону в античной и к Декарту в новоевропейской философии, Кант внес существенные новшества, разорвавшие ее, казалось бы, незыблемую связь с односторонним рационализмом. Согласно Канту, следует признать наличие априорных оснований не только в интеллекте, но и в чувственности, и в неразрывно связанном с нею опыте. Не приемля тезис о сверхъестественном, божественном источнике априорных элементов человеческого сознания и одновременно отвергая их натуралистическое понимание (возможность чего содержалась в их квалификации как «врожденных»), Кант рассматривал их просто как некую данность, которая фактически существует, но необъяснима.

Мысль об априорной основе научных истин возникла у Канта, с одной стороны, потому, что он не видел возможности перехода к ним от эмпирических знаний, которые по своей природе являются, как правило, незавершенными, частичными, не дающими полного и исчерпывающего представления об изучаемых предметах. Основываясь на соображении, что «опыт никогда не дает своим суждениям истинной или строгой всеобщности, он сообщает им только условную и сравнительную всеобщность (посредством индукции)...», Кант заявлял, что «необходимость и строгая всеобщность суть верные признаки априорного знания...», и был уверен, что «человеческое знание действительно содержит такие необходимые и в строжайшем смысле всеобщие, стало быть, чистые априорные суждения»: таковы «все положения математики» и теоретического естествознания; причем выводы последнего могут становиться убеждениями «обыденного рассудка», считающего, например, что «всякое изменение должно иметь причину». Уточним, что априорными Кант называл «знания, безусловно независимые от всякого опыта», а «чистыми» - те из них, «к которым совершенно не примешивается ничто эмпирическое». Априорным знаниям «противоположны эмпирические знания, или знания, возможные только апостериори, т. е. посредством опыта» (39, 5, 106 -107). Надо иметь в виду, что всеобщность и необходимость научных истин Кант необоснованно трактовал как абсолютные. В целом придерживаясь метафизической концепции абсолютной истины, Кант, в частности, считал ее конкретными воплощениями в естествознании физику Ньютона, а в математике - геометрию Эвклида.

С другой стороны, утверждение Канта об априорной основе научных истин возникло в результате неадекватного осмысления им процедур исследования в математике и естествознании. Так, введение в геометрию процедуры доказательства (фалесовской теоремой о равнобедренном треугольнике) Кант рассматривал как якобы несомненное свидетельство того, что геометр может иметь достоверное познание («верное априорное знание») «лишь в том случае, если он приписывает вещи только то, что необходимо следует из вложенного в нее им самим сообразно его понятию». Из того факта, что Галилей преуспел в исследовании законов механического движения, когда «стал скатывать с наклонной плоскости шары с им самим избранной тяжестью» (означающего в сущности необходимость рационально ориентированных экспериментов для открытия законов природы), Кант делал неправомерный вывод, будто физики могут открывать лишь то, «что сам разум вкладывает в природу» (39. 3. 85, 86).

Кантовский априоризм имел ярко выраженный субъективно-идеалистический смысл, поскольку требовал отказаться «от господствующего убеждения» (материалистического по своей сути), что «всякие наши знания должны сообразоваться с предметами» (т.е. отражать в сознании познаваемые предметы), и «исходить из предположения, что предметы должны сообразоваться с нашим познанием...» (39.3.87). Заметим, что в начале «Критики чистого разума» априоризм представлен как гипотеза, а не твердо установленная истина. Единственным средством установления истинности данной гипотезы Кант считал последующую детальную демонстрацию ее способности объяснить наличие в математике и естествознании всеобщих и необходимых истин (и вместе с тем вывести «метафизику» из кризиса). В приведенных рассуждениях об априоризме Кант попадает в порочный логический круг. Кант не учитывал хорошо аргументированного разъяснения Кондильяком (имя которого вообще не упоминается в кантовских сочинениях) в «Трактате о системах» того, что чисто теоретическое объяснение наличных фактов могут с большой видимостью правдоподобия давать даже самые вздорные предположения, которые поэтому следует подвергать проверке с привлечением также других критериев, при помощи которых выясняется, имеют ли рассматриваемые предположения как таковые реальный базис. Самым же крупным дефектом априористской конструкции Канта является ее полная отвлеченность от критерия практики. Игнорируемый Кантом вопрос, почему на основе открытых Галилеем и Ньютоном физических законов возможно эффективное практическое воздействие на природу и создание множества хорошо работающих механических устройств, является убийственным для априористской трактовки естествознания и всего здания априоризма.

Принципиальное значение в гносеологической концепции Канта имеет тезис: «Все теоретические науки, основанные на разуме, содержат априорные синтетические суждения как принципы». Синтетическими Кант называл суждения, в которых «связь предиката с субъектом ... мыслится без тождества», что отличает их от аналитических суждений, в которых эта связь «мыслится через тождество». Речь шла о том, что в аналитических суждениях предикат лишь раскрывает имплицитное содержание логического субъекта, а в синтетических – обогащает это содержание новыми характеристиками; поэтому Кант именовал аналитические суждения «поясняющими», а синтетические - «расширяющими». Глубокий смысл этих различений и определений состоял в отрицании Кантом учения Лейбница (и всего одностороннего рационализма XVII-XVIII вв.) о возможности аналитически вывести всеохватывающую систему знания из первичных априорных понятий, равно как в утверждении, что подобная система может строиться лишь синтетически, т.е., как показывают дальнейшие кантовские разъяснения, с обязательным включением эмпирического материала, органически соединяемого при этом с априорными элементами. Таков, по Канту, единственный действительный путь расширения научных знаний и в математике, и в естествознании, и в «метафизике». Под этим углом зрения предмет гносеологического исследования в «критической» философии определяется так: «Как возможны априорные синтетические суждения» (39. 3. 111, 114, 117). В этой специфической форме Кант стремился решить назревшую проблему (по-своему ее разрешали французские материалисты XVIII в.) соединения двух ранее противоборствовавших гносео-методологических линий новоевропейской философии: априористско-рационалистической и эмпирико-сенсуалистической.

Наполняя новым содержанием один из схоластических терминов, включаемый при этом в число важнейших понятий «критической» философии, Кант назвал «трансцендентальным всякое познание, занимающееся не столько предметами, сколько видами нашего познания предметов, поскольку это познание должно быть возможным априори». Трактуя тем самым «трансцендентальное познание» как сугубо гносеологическое и притом априористское, Кант характеризовал «Критику чистого разума» как «трансцендентальную критику» и вместе с тем как «полную идею трансцендентальной философии», которая должна быть создана в будущем на основе содержащегося в этом произведении плана и полного перечня «всех основных понятий, составляющих указанное чистое знание...» (39. 3. 121, 122). Заключенные в «Критике...» учения о познавательных способностях именуются «трансцендентальными», и это наименование в значительной мере применяется для обозначения самих данных способностей.

Стремление подчеркнуть отсутствие в «трансцендентальном познании» онтологического содержания и установка на отрыв последнего от гносеологических реалий приводят к тому, что Кант резко противопоставляет «трансцендентальное» другому заимствованному из схоластики и тоже переосмысленному понятию - «трансцендентному»; причем в этом противопоставлении значение «трансцендентального» расширяется и уточняется. В понимании Канта «трансцендентное» означает то, что существует вне сознания и недоступно ему, непознаваемо, а «трансцендентальное» - то, что имманентно сознанию, может быть познано и действительно познается1.

Охарактеризовав во введении к «Критике чистого разума» исходные положения своей гносеологии, Кант подразделяет основную часть этого произведения на учение о началах и учение о методе. Главное содержание «Критики...» сосредоточено в первой ее части, в которой, в свою очередь, два раздела: «трансцендентальная эстетика», т.е. учение о чувственности, и «трансцендентальная логика», т.е. учение об интеллекте, рассматриваемом в форме рассудка («трансцендентальная аналитика») и в форме разума («трансцендентальная диалектика»).

Усматривая непреодолимые слабости в известных ему двух основных трактовках связи чувственного с рациональным (лейбницевской «интеллектуализации» чувственности и локковской «сенсуализации» разума), Кант предпочел резко, почти абсолютно разграничить чувственность и интеллект как «два основных ствола человеческого познания», которые вырастают, «быть может, из одного общего, но неизвестного нам корня» (39. 3. 123). Но соотношение чувственной и рациональной ступеней познания стало, по сути дела, важнейшим аспектом кантовских размышлений об априорных и апостериорных элементах познания.

Учение о чувственности и проблема математики как науки («трансцендентальная эстетика»)

«Трансцендентальной эстетикой» Кант назвал «науку о всех априорных принципах чувственности» (39. 5. 128), однако действительное содержание этого раздела «Критики...» шире обозначенного объекта исследования. Дело не только в том, что фактически Кант рассматривает здесь и эмпирические элементы чувственности, но прежде всего в постановке и определенном решении основного вопроса философии – об отношении мышления к бытию, сознания к объективной реальности.

В самом начале названного раздела Кант утверждает, что чувственные представления, именуемые им «созерцаниями», возникают в человеческой чувственности благодаря «аффицированию» ее (т.е. воздействию на нее) предметами и вещами, существующими вне и независимо от нее2. Сама чувственность определяется Кантом как «способность (восприимчивость) получать представления тем способом, каким предметы воздействуют на нас...». В противовес берклиевскому идеализму, отрицавшему порождение чувственных восприятий вещами, Кант подчеркивал, что В.Н. Кузнецов «созерцание имеет место, только если нам дается предмет; а это в свою очередь возможно ... лишь благодаря тому, что предмет некоторым образом воздействует на нашу душу». Существенно добавление Канта, что «посредством чувственности предметы нам даются, и только она доставляет нам созерцания...». Указывая затем, что «мыслятся же предметы рассудком», Кант сразу же обращал внимание на необходимую и в известном смысле базисную роль чувственности по отношению к познающему мышлению: «Всякое мышление, однако, должно в конце концов прямо или косвенно ... иметь отношение к созерцаниям, стало быть ... к чувственности, потому что ни один предмет не может быть нам дан иным способом» (39. 3. 127). Все эти кантовские характеристики чувственности сближали его позицию с материалистическим сенсуализмом. Они содержали, хотя и в недостаточно четкой форме, принципиально важное утверждение об объективной реальности (в материалистическом смысле слова) тех вещей и предметов, которые при воздействии на человека вызывают в его сознании чувственные представления. По разъяснению В.И. Ленина, «когда Кант допускает, что нашим представлениям соответствует нечто вне нас, какая-то вещь в себе, - то тут Кант материалист... Признавая единственным источником наших знаний опыт, ощущения, Кант направляет свою философию по линии сенсуализма, а через сенсуализм, при известных условиях, и материализма» (2. 18. 206). Эти материалистические моменты в кантовской «критической» гносеологии связаны, несомненно, с его материалистическими воззрениями «докритического» периода.

Доминирующая установка «трансцендентальной эстетики», как и других разделов «Критики чистого разума», является, однако, субъективно-идеалистической, хотя и отличной от берклианской, и она далее последовательно проводится на всем протяжении рассматриваемого раздела. Стремление Канта выделить в чувственности априорные принципы, трактуемые как ее упорядочивающие формы, имеет своим следствием взгляд на чувственный образ предметов как целиком и полностью сформированный в его содержании человеческим сознанием, тем самым ни в коей мере не отражающим «аффицирующих» его объективных предметов, остающихся для человека непознанными и с неизбежностью непознаваемыми «вещами-в-себе». Вышеупомянутые чувственные образы предметов Кант называет «явлениями» и утверждает, что только они выступают предметами научного познания. Расщепление действительности на мир объективно существующих, но непознаваемых науками «вещей-в-себе» и мир существующих лишь в человеческом сознании познаваемых «явлений» - характерная идеалистическо-метафизическая дихотомия «критической» философии Канта, абсолютно разрывающей для теоретического разума сущность и явление. Вырастающий на априористском основании, субъективный идеализм Канта оказался неразрывно связанным с агностицизмом и феноменализмом (которые приняли в его философии иную форму, чем у Юма). В.И. Ленин отмечал, что объявляя «вещь в себе непознаваемой, трансцендентной, потусторонней, - Кант выступает как идеалист» (2. 18. 206).

Процедура выявления априорных форм чувственности заключалась конкретно в том, что «от представления о теле» Кант абстрагировал, во-первых, то, что трактовалось им как рассудочные определения («субстанцию, силу, делимость и т.п.»), а во-вторых, то, что считал принадлежащим к ощущению, или эмпирическому созерцанию («непроницаемость, твердость, цвет и т.п.»). В результате этого весьма произвольного абстрагирования чувственно воспринимаемый мир «распредмечивался», из него исчезало само «представление о теле» и оставались только «две чистые формы чувственного созерцания как принципы априорного знания, а именно пространство и время...» (39, 5, 128, 129).

Пространство и время. Далее Кант производил два не менее субъективистских «истолкования» воззрений на пространство и время. Суть первого, «метафизического» их истолкования заключена в положениях, что «пространство есть необходимое априорное представление, лежащее в основе всех внешних созерцаний», а «время есть необходимое представление, лежащее в основе всех созерцаний». Суть же второго, «трансцендентального» их истолкования состоит, во-первых, в уточнении, что пространство это «только форма всех явлений внешних чувств», а время есть «непосредственное условие внутренних явлений (нашей души) и тем самым косвенно также условие внешних явлений». Во-вторых, - и это главное, - что пространство и время не суть объективные определения вещей и не имеют реальности вне «субъективных условий созерцания». Кант провозглашает тезисы о «трансцендентальной идеальности» пространства и времени, утверждающие, «что пространство есть ничто, как только мы отбрасываем условия возможности всякого опыта и принимаем его за нечто лежащее в основе вещей в себе», и что время, «если отвлечься от субъективных условий чувственного созерцания, ровно ничего не означает и не может быть причислено к предметам самим по себе...» (39, 5, 130, 135, 138, 133, 137, 134, 140). Как указывал В.И. Ленин, «признавая априорность пространства, времени, причинности и т.д., Кант направляет свою философию в сторону идеализма» (2, 18, 206). Из приведенных тезисов следует, что все созерцаемое в пространстве и времени не представляет собой «вещей-в-себе», будучи как таковое безошибочным индикатором их непредставленности в сознании. И именно из этих тезисов вытекает агностический вывод, что поскольку люди все созерцают в пространстве и времени, и поскольку чувственные созерцания являются необходимым базисом интеллектуального познания, то человеческий ум принципиально лишен возможности познавать «вещи-в-себе».

Провозглашение «трансцендентальной идеальности» пространства и времени было прямо направлено против понимания их как форм существования материи, к которому подходил новоевропейский материализм. Эта «идеальность» означала отрицание того, что протяженность и движение суть атрибуты материи, ее неотъемлемые существенные свойства. Отвергая ссылку на «действительность изменений» как довод в пользу объективной реальности времени, Кант заявлял, что вне чувственного представления «не было бы также представления об изменениях». По сути дела, все определенности чувственно воспринимаемых материальных тел трактовались Кантом как имеющие свой источник в человеческом сознании, т.е. субъективно-идеалистически.

Заметим, что производимая Кантом «дематериализация» мира явлений распространялась имплицитно также на «вещи-в-себе». Дело в том, что им, по Канту, не может быть присуща никакая определенность чувственно воспринимаемых тел (протяженность, непроницаемость, подвижность и т.д.); «представление о теле в созерцании не содержит ничего, что могло бы быть присуще предметам самим по себе...» (39. 3. 140-141, 145). Так, уже в рамках «трансцендентальной эстетики» кантовская «вещь-в-себе» оказывалась неоднозначной и даже имеющей противоположные смыслы: материалистический и антиматериалистический.

Тезисы об «эмпирической реальности» пространства и времени, тоже вытекавшие из «метафизического» истолкования последних, не имели материалистического смысла и были, можно сказать, лишь оборотной стороной тезисов об их «трансцендентальной идеальности». По Канту, пространство и время «эмпирически реальны» в том только смысле, что они имеют значимость «для всех предметов, которые когда-либо могут быть даны нашим чувствам...» (39. 3. 139), т.е. для явлений. Другими словами, все вещи как явления (и только как явления!), как предметы чувственного созерцания с необходимостью существуют в пространстве и времени. Эту всеобщность и необходимость существования явлений в пространстве и времени Кант называл «объективной значимостью» последних, тем самым субъективно-идеалистически истолковывая саму объективность.

Кант полагал, что выводы о пространстве и времени как необходимых априорных представлениях, лежащих в основе созерцаний, дают философское обоснование способности математики выдвигать положения, имеющие всеобщую и необходимую значимость. Дело в том, что, по мнению Канта, одна из двух главных отраслей математики - геометрия – имеет своим базисом пространственные представления, а другая отрасль - арифметика - временные представления.

Для материалистически мыслящих ученых и философов кантовское обоснование «возможности математики как науки» не давало ничего позитивного и, если принимать его всерьез, способно было даже скомпрометировать эту науку. Однако в умах тех, кто испытал воздействие деструктивной критики математического знания со стороны берклианского субъективного идеализма (а к ним, возможно, относился и сам Кант) и тяготел к иной, свободной от такого рода критики разновидности субъективного идеализма, данное обоснование восстанавливало научный статус математики, и потому для них оно имело огромное значение.

Трансцендентальная логика» Разрабатываемую им «трансцендентальную логику» Кант отличал от ранее существовавшей «общей логики» как логику «содержательную» от логики «формальной». По Канту, эта общая логика, имеющая дело с априорными принципами мышления, «отвлекается ... от всякого содержания познания, т.е. от всякого отношения его к объекту, и рассматривает только логическую форму в отношении знаний друг к другу, т.е. форму мышления вообще». Считая эту логику недостаточной, Кант заявлял, что должна существовать еще «логика отвлекающаяся не от всякого содержания познания», а «определяющая происхождение, объем и объективную значимость» априорных знаний, и ее следует называть «трансцендентальной логикой», потому что она имеет дело только с законами рассудка и разума ... лишь постольку, поскольку она априори относится к предметам...» (39. 3. 157, 158 - 159). Это первое в немецкой классической философии выражение критического отношения к формальной логике, возникшее на основе подхода к идее диалектической логики, не было антагонистическим к предшествующей логике и ориентировалось не на ее отрицание, а скорее на дополнение более глубокой, с точки зрения Канта, логической концепцией, решающей новые и более сложные познавательные задачи.

Придание логике содержательности обеспечивается, по Канту, тесной и постоянной связью познающего мышления с чувственными представлениями, исследованными в трансцендентальной эстетике, т.е. с «созерцаниями». Это связывание Кант считал функцией рассудка, определяя последний именно как «способность ... мыслить предмет чувственного созерцания...» и заявляя, что «он и должен быть прежде всего исследован в логике». После того как в начале «Критики...» Кант охарактеризовал чувственность и мышление как совершенно различные познавательные способности, которые следует «тщательно обособлять и отличать одну от другой», он далее настойчиво и последовательно проводит мысль о том, что «только из соединения» чувственности и рассудка «может возникнуть знание». Это объясняется тем, что «без чувственности ни один предмет не был бы нам дан, а без рассудка ни один нельзя было бы мыслить». Высказывая убеждение, что «мысли без содержания пусты», а «созерцания без понятий слепы» (39. 3. 155), Кант утверждал, с одной стороны, базисное значение чувственной ступени познания (что было проявлением материалистической тенденции в «трансцендентальной логике»), а с другой стороны, подчеркивал необходимость не останавливаться на ней в процессе познания, а подвергать ее рациональной обработке. В соответствующих рассуждениях Канта заметен подход к пониманию того, что переход от чувственной ступени познания к рациональной носит характер качественного скачка, т.е. диалектичен. С этим связано, в частности, подчеркивание Кантом активности («спонтанности») рассудка по сравнению с пассивностью («восприимчивостью») чувственности.

Учение о рассудке и проблема естествознания как науки («трансцендентальная аналитика»)

Называя учение о рассудочном знании «трансцендентальной аналитикой», Кант поясняет, что эта часть его логики производит не обычный анализ, а «расчленение всего нашего априорного знания на начала чистого рассудочного знания» (39. 3. 164). Такими началами Кант считал, во-первых, понятия, а во-вторых, основоположения, представляющие собой правила соединения понятий в суждения. Поэтому Кант разделил трансцендентальную аналитику на аналитику понятий и аналитику основоположений.

Аналитика понятий. «Под аналитикой понятий, - разъяснял Кант, - я разумею не анализ их, или обычный в философских исследованиях прием разлагать встречающиеся понятия по содержанию и делать их отчетливыми, а еще мало применявшееся до сих пор расчленение самой способности рассудка с целью изучить возможность априорных понятий, отыскивая их исключительно в рассудке как месте их происхождения и анализируя чистое применение рассудка вообще». Первостепенная важность для трансцендентальной логики исследования понятий определялась рационалистической убежденностью Канта, что «мышление есть познание через понятия» и что «познание всякого, по крайней мере человеческого, рассудка есть познание через понятия, не интуитивное, а дискурсивное» (39. 3. 165, 167, 166).

В неразрывной связи с понятиями Кант рассматривал суждения, поскольку считал, что «возможно лишь одно применение этих понятий рассудком: посредством них он судит», и эта операция осуществляется в актах суждения, так что «рассудок можно вообще представить как способность составлять суждения». Трактуя с этой точки зрения понятия как «предикаты возможных суждений» (39. 3. 166, 167), Кант видел единственный, но вполне надежный путь открытия основных «чистых» рассудочных понятий, которые он назвал категориями (переосмысливая и этот давний философский термин), в исследовании существа предикатов главных видов суждений.

Опираясь на традиционную логическую классификацию и в то же время внося в нее некоторые немаловажные изменения, Кант разделил суждения на четыре группы, каждая из которых включает в себя три вида суждений: количества (общие, частные, единичные); качества (утвердительные, отрицательные, бесконечные); отношения (категорические, гипотетические, разделительные); модальности (проблематические, ассерторические, аподиктические). Соответственно этому Кант выделил четыре группы категорий: количества (единство, множественность, целокупность); качества (реальность, отрицание, ограничение); отношения (присущность и самостоятельное существование, или акциденция и субстанция; причинность и зависимость, или причина и действие; общение, или взаимодействие); модальности (возможность-невозможность, существование-несуществование, необходимость-случайность).

Кант сам обращал внимание на триадическую структуру каждой группы («класса») категорий, подчеркивая, что благодаря этому категории не просто рядоположены, но определенным образом упорядочены и связаны между собой. Указание Канта на то, что «третья категория возникает всегда из соединения второй и первой категорий» (например, «целокупность ... есть не что иное, как множество, рассматриваемое как единство»), является подходом к раскрытию диалектической триадичности в системе категорий. Категории соединены Кантом в группы таким образом, что первая фактически предстает как тезис, вторая - антитезис, третья - синтез; причем отмечалось, что «это соединение первой и второй категории, образующее третье понятие, требует особого акта рассудка, не тождественного с актом рассудка в первой и второй категории» (39. 3. 178).

Самой же важной задачей аналитики понятий (и, в сущности, всей трансцендентальной аналитики), попытка решить которую потребовала от Канта наибольших усилий, явилась «трансцендентальная дедукция» категорий, понимаемая им как объяснение того, каким образом они могут априори относиться к предметам как объектам научного познания. Особая сложность этой задачи состояла для Канта в том, что, согласно его субъективно-идеалистическому и вместе с тем агностическому воззрению, на уровне чувственного восприятия объекты познания как некоторые определенные целостности вообще еще не существуют, а имеет место лишь неопределенное, недифференцированное «многообразное». Отрицание способности чувственного познания отражать объективно существующие вещи обусловило убеждение Канта в том, что «связь многообразного вообще не может быть воспринята нами через чувства и, следовательно, не может также содержаться в чистой форме чувственного созерцания...». Вслед за пространством и временем Кант субъективизировал также связи, выявляемые в познаваемом предметном мире, утверждая, что «мы ничего не можем представить себе связанным в объекте, чего прежде не связали сами», и такого рода связывание, обозначаемое им термином «синтез», определялось как исключительное «действие рассудка» (39. 5. 190-191). Трансцендентальная дедукция категорий была призвана, по сути дела, показать конституирование доступных познанию объектов как результат применения категорий к созерцаниям (реальная гносеологическая процедура конституирования научных объектов идеалистически онтологизировалась Кантом и потому изображалась не только как способ их познания, но также и прежде всего как способ их созидания). Это диктовало Канту необходимость искать в самом понятийном мышлении первоисточник всевозможных видов связей.

При характеристике способности рассудка к вышеназванному «синтезу» Кант должен был в первую очередь дать ответ на фундаментальный вопрос о том, как объяснить факт единства сознания мыслящего субъекта, все созерцания и понятия которого соединяются в его «я». Агностицизм Юма придал этому вопросу крайнюю остроту и вместе с тем признал его неразрешимым, трактуя «я» как непонятно каким образом возникающий и сохраняющийся «пучок восприятий». На этот вопрос, действительно представляющий камень преткновения для агностических разновидностей субъективного идеализма, Кант дает, в сущности, лишь видимость ответа, объявляя «трансцендентальное единство самосознания» априорной данностью, которую достаточно лишь констатировать, но не требуется как-либо объяснять. Из того, что «должно быть возможно, чтобы я мыслю сопровождало все мои представления», и из того, что «я сознаю свое тождественное Я в отношении многообразного содержания представлений, данных мне в созерцании, потому что я их все называю своими представлениями», Кант заключает: «Это значит, что я априори создаю необходимый синтез их, называемый первоначальным синтетическим единством апперцепции, которому подчинены все данные мне представления, причем именно синтез должен подчинять их ей». Это «субъективное единство сознания», имеющее априорный характер, Кант называет «высшим принципом всякого применения рассудка» и квалифицирует как «объективное условие всякого познания...» (39. 3. 194, 195, 196).

Путем аналогичного постулирования Кант провозглашает априорную присущность рассудку другого важнейшего вида связи, или синтеза: «трансцендентального единства апперцепции», или «объективного единства самосознания», «благодаря которому все данное в созерцании многообразное объединяется в понятие об объекте». Идеалистическо-априористски субъективизируя понятие объекта, Кант указывает, что «объект есть то, в понятии чего объединено многообразное, охватываемое данным созерцанием» (39. 3. 196, 195). Таким образом, именно благодаря трансцендентальному единству апперцепции применение категорий рассудка (и производных от них понятий) к чувственным созерцаниям приводит, по Канту, к конституированию для человеческого сознания познаваемого им предметного мира.

Обратим внимание на то, что при характеристике этой деятельности рассудка Кант выдвигает, хотя и в идеалистически мистифицированной форме, диалектический принцип единства анализа и синтеза. Согласно Канту, «тот же самый рассудок и притом теми же самыми действиями, которыми он посредством аналитического единства создает логическую форму единства суждения в понятиях, вносит также трансцендентальное содержание в свои представления посредством синтетического единства многообразного в созерцании вообще...» (39. 3. 174). Результатом актов синтеза, осуществляемых рассудком, является, по Канту, оформление определенного многообразия различных объектов.

К числу основных выводов «дедукции» чистых рассудочных понятий Кант относит положение о том, что «для нас возможно априорное познание только предметов возможного опыта», причем «опыт» характеризуется как «определение явлений в пространстве и времени», чем опять-таки подчеркивается базисное значение чувственной ступени познания по отношению к рациональной. Стоит вместе с тем заметить, что у Канта опыт не редуцируется к чувственной ступени познания, а рассматривается как пронизанный рациональностью, ее априорными формами. Относительно упомянутого «определения явлений в пространстве и времени» Кант добавляет, что оно «выводится из первоначального синтетического единства апперцепции как формы рассудка...» (39. 3. 214, 216). «Эмпирическое» в понимании Канта это уже своеобразный синтез чувственного с рациональным (рассудочным).

«Аналитика основоположений», характеризуемая Кантом как «трансцендентальное учение о способности суждения» и имеющая своим главным предметом определение априорных правил образования суждений, начинается с рассмотрения - на новом уровне - проблемы связи рационального с чувственным в процессе познания. При освещении вопроса, как именно возможно применение понятий к качественно отличающимся от них созерцаниям (явлениям), Кант выдвинул положение (фактически опять-таки чисто постулативное) о существовании в сознании еще одной, промежуточной априорной формы: «Должно существовать нечто третье, однородное, с одной стороны, с категориями, а с другой - с явлениями». Это «опосредствующее представление», являющееся, «с одной стороны, интеллектуальным, а с другой - чувственным», Кант назвал «трансцендентальной схемой» (39. 3. 221).

Трактовка Кантом существа и источника «схематизма чистого рассудка», представлявшая для него чрезвычайную сложность, не отличается ясностью и четкостью. В ней имеются несогласованности, проистекающие из наличия двух различных тенденций решения названной проблемы. Кант, с одной стороны, пытается вывести этот «схематизм» из времени и даже отождествить его с временными определениями. Он указывает, что «трансцендентальное временное определение однородно с категорией ... поскольку оно имеет общий характер и опирается на априорное правило», и вместе с тем «однородно с явлением, поскольку время содержится во всяком эмпирическом представлении о многообразном». Отсюда следует, что «применение категорий к явлениям становится возможным при посредстве трансцендентального временного определения, которое как схема рассудочных понятий опосредствует подведение явлений под категории». Выраженное в этих положениях Канта понимание времени существенно отличается от того, как он охарактеризовал время в трансцендентальной эстетике, что ведет к размыванию четкости этого понятия и делает его недостаточно ясным.

С другой стороны, Кант, сам, видимо, не вполне удовлетворенный выведением схем из времени, провозглашал их источником деятельность так называемого «продуктивного воображения» - еще одной познавательно значимой способности сознания (радикально отличной от «репродуктивного воображения» как способности воспроизводить и произвольно комбинировать ранее воспринятые образы), которая характеризовалась как определенная сторона рассудка, но фактически приобретала в кантовских построениях возрастающую самостоятельность. Кант утверждал, что «схема сама по себе есть всегда лишь продукт воображения» и что «схема чувственных понятий ... есть продукт и как бы монограмма чистой способности воображения априори...» (39. 3. 221, 222, 223).

Кантовская таблица схем аналогична таблице категорий, включая в себя схемы количества (число), качества (реальность, отрицание), отношения (субстанция, причинность, взаимодействие), модальности (возможность, действительность, необходимость). Согласно Канту, «схемы чистых рассудочных понятий суть истинные и единственные условия, способные дать этим понятиям отношение к объектам», и «категории осуществляются прежде всего схемами чувственности». Кант тут же подчеркивал, что эта реализация категорий в качестве действительных элементов знания означает вместе с тем ограничение их применения сферой чувственно-эмпирического материала. Именно в этом смысле (имеющем и агностическую направленность) сформулировано им одно из двух высших основоположений рассудка: «Всякий предмет подчинен необходимым условиям синтетического единства многообразного созерцания в возможном опыте». (Другим высшим основоположением, относящимся к аналитическому знанию, Кант считал «закон противоречия», гласящий, что «ни одной вещи не присущ предикат, противоречащий ей...») (39, 3, 226, 234, 230).

Фактически же, однако, в кантовской «аналитике основоположений» главное значение имеет совокупность конкретных основоположений, характеризуемых как «правила объективного применения категорий» в суждениях. Построенная в соответствии с таблицей категорий таблица основоположений делит их на следующие четыре группы: аксиомы созерцания; антиципации восприятия; аналогии опыта; постулаты эмпирического мышления вообще. Этими основоположениями устанавливаются, собственно, принципы научного осмысления чувственных восприятий, включая их преобразование в научно значимый опыт.

Аксиомы созерцания выражаются в одном принципе: «Все созерцания суть экстенсивные величины...». Называя экстенсивной «всякую величину, в которой представление о целом делается возможным благодаря представлению о частях» (39. 5. 236, 238), Кант принципом экстенсивности объясняет и обосновывает наличие в созерцаниях знания о дискретности сущего, о его простых и сложных образованиях.

Антиципации восприятия выражены тоже одним принципом: «...реальное, составляющее предмет ощущения, имеет во всех явлениях интенсивную величину, т. е. степень». Кант называл интенсивной «величину, которая схватывается только как единство и в которой множественность можно представить себе только путем приближения к отрицанию - 0...» (39. 3. 241, 243). Принцип интенсивности вводил в характеристику явлений изменчивость и вместе с тем непрерывность, континуальность.

В мысли Канта о том, что «все явления суть величины непрерывные - экстенсивные величины с точки зрения их созерцания, интенсивные величины с точки зрения одного лишь восприятия...» (39. 5. 244), можно усмотреть известный диалектический смысл, утверждение своего рода единства дискретности и континуальности.

Аналогий опыта, в целом характеризуемых принципом «опыт возможен только посредством представления о необходимой связи восприятий», Кант насчитывает три. Первой из них выступает «основоположение о постоянстве субстанции», гласящее: «При всякой смене явлений субстанция постоянна, и количество ее в природе не увеличивается и не уменьшается». Вторая аналогия опыта - это «основоположение о временной последовательности по закону причинности»: «Все изменения происходят по закону связи причины и действия». Третьей аналогией опыта является «основоположение об одновременном существовании согласно закону взаимодействия, или общения», который формулируется так: «Все субстанции, поскольку они могут быть восприняты в пространстве как одновременно существующие, находятся в полном взаимодействии» (39. 3. 248, 252, 258, 274). Таким образом, аналогиями опыта обосновывается и объясняется у Канта наличие в природе ее фундаментальных закономерностей.

Постулатов эмпирического мышления «вообще» Кант насчитывает тоже три и видит их функцию в априорном определении модальности существования явлений то ли как возможных, то ли как действительных, то ли как необходимых. Согласно первому из этих постулатов, «то, что согласно с формальными условиями опыта (если иметь в виду созерцания и понятия), возможно». Второй постулат гласит: «То, что связано с материальными условиями опыта (ощущения), действительно». То, что Кант считает познание «действительности вещей» невозможным без «осознанного ощущения самого предмета», представляет собой важное проявление материалистической тенденции в его гносеологической концепции. Третий постулат эмпирического мышления сформулирован так: «То, связь чего с действительным определена согласно общим условиям опыта, существует необходимо» (39. 3. 274, 285).

Аналитикой основоположений завершается характеристика Кантом априорной структуры рассудка. Кант был уверен, что выявив эту структуру он объяснил, что именно делает возможным существование естествознания в качестве науки: обусловленная априорностью всеобщность и необходимость лежащих в основе научного познания понятий, правил их соединения в суждения и применения к созерцаниям (явлениям) имеет своим следствием то, что научные истины как таковые тоже имеют всеобщий и необходимый характер. Из всего предшествующего рассмотрения гносеологической концепции Канта, в ходе которого постоянно обращалось внимание на необоснованность ее априористско-идеалистических утверждений, должна быть ясна ее несостоятельность и в целом, и в отдельных частях. Мировоззренческий же смысл этой концепции заслуживает особого рассмотрения.

«Копертканский переворот». Прежде всего обратим внимание на главные мировоззренческие выводы, сформулированные Кантом в заключительной части трансцендентальной аналитики. По его убеждению, надо признать, что «все явления природы, что касается их связи, должны подчиняться категориям, от которых природа ... зависит как от первоначального основания ее необходимой закономерности...», и что все без исключения «законы природы подчинены высшим основоположениям рассудка...». В «Пролегоменах...» Кант выразил это же понимание соотношения рассудка и природы положением, что рассудок диктует свои законы природе. Так осуществлялась и конкретизировалась высказанная в начале «Критики...» установка «исходить из предположения, что предметы должны сообразоваться с нашим познанием...». В этом субъективно-идеалистическом «перевертывании» действительных отношений между познающим мышлением и природой Кант неправомерно усмотрел «аналогичное гипотезе Коперника изменение в способе мышления», тогда как по своей сути кантовская «полная революция» в философии (39. 3. 213, 235, 91), ставящая в центр всего человеческое сознание, может уподобляться не коперниковскому гелиоцентризму, а птолемеевско-аристотелевскому геоцентризму.

Не ограничиваясь утверждением о производности всевозможных связей и законов природы от рассудка, Кант и всю ее ставил в такое же положение по отношению к человеческому сознанию. Указывая, что «под природой (в эмпирическом смысле) мы разумеем связь существования явлений по необходимым правилам, т. е. по законам», Кант подчеркивал, что «существуют определенные законы, и притом априори, которые впервые делают природу возможной» (39. 3. 278 - 279). Из всего рассмотренного выше содержания «Критики...» не трудно видеть, что данные обобщающие положения Канта находятся в полном соответствии с конкретной характеристикой им функционирования чувственности и рассудка: их априорные (а в чувственности - и эмпирические) структуры действительно представлены как созидающие природу во всех ее определенностях. Перефразируя высказывания Канта о пространстве и времени, можно было бы сказать, что вне субъективных условий чувственности и рассудка, вне сознания субъекта природа, с кантовской точки зрения, есть ничто. Иначе и быть не может, потому что природа для «критической» философии реальна только «в эмпирическом смысле», как мир явлений.

Тот факт, что в трансцендентальной эстетике и трансцендентальной логике Кантом характеризуется не только научно-познавательная активность человеческого сознания, но и конституирование познаваемых явлений, означает, что в «Критике чистого разума» содержится не только гносеологическая концепция, но и концепция онтологическая. Точнее было бы говорить о наличии в этом произведении гносео-онтологической концепции, так как ее онтологические аспекты органически связаны с гносеологическими и прямо определяются последними. Поскольку то бытие, на которое, по Канту, направлен познающий рассудок, представляет собой только мир явлений (феноменов), постольку кантовскую онтологию правомерно называть «феноменологической» (напомним, что в кантовском проекте разработки «критической» философии ее первая часть именовалась «феноменологией»). Учитывая же воздействие на Канта юмовского феноменализма, имеются основания называть его онтологию также «феноменалистской».

Существеннейший вопрос, как именно может реализовываться феноменологическо-онтологическая деятельность сознания, был лишь едва затронут Кантом и не получил в «Критике...» обстоятельной, четкой, последовательной разработки. Содержащиеся во введении к этому произведению утверждения Канта, что математики и естествоиспытатели «вкладывают» априорное содержание в изучаемую ими реальность не дают, по сути дела, ответа на этот вопрос, так как по общему смыслу кантовского учения априорная определенность мира явлений дана для всякого человеческого сознания и налична до какого бы то ни было исследования природы. Зародыш ответа можно усмотреть лишь в кантовских характеристиках деятельности продуктивного воображения, например в утверждении, что «синтез вообще ... есть исключительное действие способности воображения...». Вспомним, что «схематизм», играющий, по Канту, фундаментальную роль в рассудочном структурировании априорными формами мира явлений, рассматривался им как непосредственно обеспечиваемый именно воображением. Обратим внимание на то, что продуктивное воображение Кант называл необходимой, но «слепой» функцией души, которую мы «редко осознаем», хотя «без этой функции мы не имели бы никакого знания». Согласно Канту, вышеназванный схематизм «есть скрытое в глубине человеческой души искусство, настоящие приемы которого нам вряд ли когда-либо удастся угадать ... и раскрыть» (39. 3. 173, 223). Из высказываний такого рода вырисовывается, хотя и смутно, взгляд на феноменологическо-онтологическое созидание как результат бессознательной деятельности продуктивного воображения (об этом взгляде стоит упомянуть, потому что у ближайших после Канта представителей немецкой классической философии, в частности у Фихте, он получил развитие и был обстоятельно разработан). В таком случае активность рассудка является в кантовской философии двоякой: сначала структурирующий чувственность рассудок (через продуктивное воображение как свою существенную сторону) созидает бессознательным образом мир явлений для человеческого сознания, а затем в лице ученых познает этот мир, и это познание может быть сколь угодно глубоким, потому что оно познает не что-то совершенно отличное от сознания, но продукты деятельности самого сознания. Агностицизм по отношению к «вещам-в-себе» сменяется у Канта когнитивизмом по отношению к явлениям. Тем самым его «феноменологическая онтология» приобретает большой гносеологический смысл. Теснейшее переплетение гносеологических и онтологических аспектов характерно для всего развертывания «критической» философии Канта.

Феномены и ноумены. Важнейшие мировоззренческие вопросы ставятся Кантом при освещении оснований «различения всех предметов вообще на феномены и ноумены», на новом уровне трактуя ту проблему, решение которой ранее привело его к различению названных предметов на явления и «вещи-в-себе». Понятие «феномен» обозначает у Канта чувственный предмет, мыслимый рассудком, и оно аналогично понятию «явление». Понятие же «ноумен» Кант существенно отличает от понятия «вещь-в-себе»: если «вещь-в-себе» имеет «положительный смысл», обозначая некоторую объективную реальность, хотя и непознаваемую, то «ноумен» «мы должны понимать исключительно лишь в негативном смысле», т.е. только как то, что «не есть объект нашего чувственного созерцания», и ни в коем случае как то, что имеет «действительное существование». Кант пояснял, что понятие ноумена, т.е. некоего «умопостигаемого» предмета, необходимо лишь для того, чтобы «не распространять чувственных созерцаний на (сферу) «вещей-в-себе»...» и в этом смысле оно есть только ограничительное, «демаркационное» понятие (39. 3. 308, 309, 310). Подчеркивая невозможность для рассудка познавать «вещи-в-себе» (из-за отсутствия их чувственных созерцаний), понятие ноумена имело агностический смысл. Вместе с тем оно имело идеалистический смысл, выражая тенденцию к «распредмечиванию» «вещи-в-себе», когда ставится под сомнение само ее существование. Называя понятие ноумена «проблематическим», Кант писал, что «оно есть представление о вещи, о которой мы не можем сказать ни то, что она возможна, ни то, что она невозможна...». Тем самым девальвировался тезис трансцендентальной эстетики об «аффицировании» чувственности «вещами-в-себе» как объективными реальностями, и в первом издании «Критики...» прямо утверждалось: «...то, о существовании чего можно заключать лишь как о причине данных восприятий, имеет лишь сомнительное существование», причем это утверждение сам Кант квалифицировал как «идеализм», а признание наряду с «трансцендентальной идеальностью» явлений как «достоверности предметов внешних чувств» охарактеризовал как «дуализм» (39. 5. 332, 733). Это означало, что Кант вполне определенно улавливал и выражал мировоззренчесский смысл своего учения о чувственности и рассудке, в том числе итоговый крен трансцендентальной логики в сторону последовательного проведения идеализма и устранения содержавшихся в трансцендентальной эстетике материалистических допущений, которые придавали кантовскому учению дуалистический характер.

Стремление Канта выяснить кардинальный мировоззренческий смысл различных философских учений, включая собственное, и даваемые им при этом квалификации показывают, что он принадлежит к числу тех наиболее проницательных мыслителей XVIII в., которые способствовали пониманию того, что при всей множественности проблем у философии имеется ее основной вопрос и что в соответствии с его диаметрально противоположными решениями она поляризуется на материалистическое и идеалистическое направления, не исключающие возможности дуалистического сочетания соответствующих им взглядов в одном учении. Надо вместе с тем учитывать, что кантовская трактовка идеализма и в особенности материализма далека от научной - она недостаточно глубока и в ней немало нечеткостей, даже путаницы.

Многие осведомленные в философии читатели первого издания «Критики чистого разума» сочли, что идеализм Канта просто варьирует берклиевский идеализм. Кантовское утверждение, что «вещь может существовать только в представлении о ней» (39. 3. 738), они считали совершенно сходным с тезисом Беркли, что для вещей «существовать – значит быть в восприятии».

«Опровержение идеализма». Во втором издании «Критики...» Кант устранил это и другие подобные утверждения, одновременно включив в него новый, очень важный раздел под заглавием «Опровержение идеализма». Здесь Кант проводил мысль о том, что его «трансцендентальный идеализм» радикально отличен от берклиевского идеализма1, который он назвал «догматическим» и охарактеризовал его суть как утверждение, что «пространство со всеми вещами, которым оно присуще, само по себе невозможно», и «вещи в пространстве» являются лишь «плодом воображения». Объявив это утверждение несостоятельным, Кант противопоставил ему в качестве истинного положение о том, что «у нас относительно внешних вещей есть также опыт, а не одно только воображение...». Считая, что необходимое доказательство данного положения должно основываться на выявлении зависимости существования внутреннего опыта, реальность которого никем не отрицается, от опыта внешнего, Кант сформулировал следующую «теорему»: «Простое, но эмпирически определенное сознание моего собственного существования служит доказательством существования предметов в пространстве вне меня» Основываясь на соображениях о том, что субъект осознает «свое существование как определенное во времени» и это определение «предполагает существование чего-то постоянного в восприятии», Кант делал малоубедительный вывод, что «воспринять это постоянное можно только при помощи вещи вне меня» и что тем самым доказывается существование «действительных вещей, которые я воспринимаю вне меня...» (39. 3. 286, 287). Хотя необходимость перехода от одного звена кантовского «доказательства» к другому усмотреть трудно (и оно, как вскоре показали последующие немецкие философы, весьма уязвимо также с точки зрения трактовки пространства и времени самим «трансцендентальным идеализмом»), тем не менее оно чрезвычайно важно как свидетельство искреннего стремления Канта ревальвировать онтологический статус «вещей-в-себе» и отмежеваться от субъективно-идеалистического отрицания их реальности. Этот аспект «опровержения идеализма» ярко выражает материалистическую тенденцию в философии Канта. «Основная черта философии Канта, - указывал В.И. Ленин, - есть примирение материализма с идеализмом, компромисс между тем и другим, сочетание в одной системе разнородных, противоположных философских направлений» (2. 18. 206). Кантовский «трансцендентальный идеализм» - это отнюдь не цельное идеалистическое учение, а учение дуалистическое, за что его резко критиковали «справа» сторонники идеалистической последовательности в философии (а «слева» - последовательные материалисты).

Выяснение мировоззренческого смысла гносео-онтологической концепции Канта было бы неправомерно ограничивать рассмотрением его высказываний о материализме и идеализме. Важно вместе с тем обратить внимание на то, в какое отношение вступала она объективно с развитием материалистической и идеалистической философии как своей эпохи, так и в исторической перспективе. Надо при этом учитывать, что данное отношение было существенно опосредованно отношением Канта к истинам научного познания природы.

Каждая из этих истин была ступенью на материалистическом по своей сути пути объяснения природы из нее самой и устранения «сверхъестественных», теологических и религиозно-идеалистических псевдо-объяснений. По мере и в ходе выявления этой сути философами развивался новоевропейский материализм, достигший в XVIII в. своей кульминации в гольбаховской «Системе природы». В этом и других произведениях французского материализма давалось вполне удовлетворительное для своего времени понимание того, как возможно и как осуществляется научное естествознание. Идеалистическая же философия XVIII в. вплоть до кантовской «революции» в ней оказалась или в состоянии возрастающей оторванности от развития естествознания (лейбнице-вольфианский объективный идеализм, блокированный односторонним рационализмом), или в антагонистическом отношении к нему (субъективно-идеалистическая дискредитация науки со стороны Беркли, дополненная юмовским агностицизмом). Выдвинутое Кантом априористское обоснование познавательной значимости обоснованных выводов естествознания, устраняя его односторонне эмпирико-сенсуалистическую интерпретацию, обеспечило для классического немецкого идеализма возможность развиваться в контакте с науками о природе, делать выводы этих наук предметом своей философской рефлексии и тем самым обогащать свое содержание.

Обрисованная в «Критике чистого разума» картина «мира явлений» включила в себя все важнейшие естественнонаучные обобщения, выдвинутые к 80-м годам XVIII в., что уже само по себе вводило в нее значительное материалистическое содержание. Это содержание и прямо следовало из имеющего естественнонаучный базис материалистического осмысления природы, в том числе из кантовской «докритической» философии природы. Только в этом содержании можно усмотреть основание признания того, что в природе все подчинено закону сохранения субстанции, закону причинности, закону взаимодействия и т.д. В силу этого кантовский «мир явлений» представлял собой не чуждый действительности спекулятивный фантом, но феноменалистско-идеалистически переряженную материальную природу. Таков один из самых значительных конкретных примеров того отмеченного Энгельсом общего процесса, что в новоевропейской философии сами идеалистические системы все более наполнялись «материалистическим содержанием» (1. 21. 285).



Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   27


©kzref.org 2017
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет