В. Н. Кузнецов Немецкая классическая философия второй половины XVIII начала XIX века



жүктеу 5.91 Mb.
бет7/27
Дата11.10.2018
өлшемі5.91 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   27

ЭТИЧЕСКАЯ КОНЦЕПЦИЯ

Замысел нового философского понимания нравственности возник у Канта к середине 60-х годов. В 1765 г. в каталоге одного из кёнигсберских книготорговцев появилось сообщение о подготовке к изданию работы Канта «Критика морального вкуса», которая, однако, не была написана. В письме к М. Герцу от 21 февраля 1772 г. Кант сообщал о намерении осветить «первые основания нравственности» в «практической» части задуманного сочинения «Границы чувственности и разума», заявляя, что «в различении чувственного и интеллектуального в области морали и в отношении вытекающих отсюда принципов» он уже давно «достиг довольно заметных результатов» (39. 2. 429). Это сочинение тоже не было написано Кантом, и первая его публикация по проблемам этики появилась лишь десять лет спустя, а его первая основательная работа о нравственности - еще несколькими годами позже, что свидетельствовало не только о тщательности в подготовке своих сочинений к изданию, но и о существенном видоизменении кантовских этических воззрений на протяжении двух десятков лет. Надо заметить, что в «Критике чистого разума» и в «Пролегоменах...» уже было выражено в самой общей форме специфичное для Канта отношение к морали.

Стимулом для скорейшего завершения разработки новой философско-этической концепции послужила для Канта публикация в 1783 г. первой части книги протестантского проповедника Иоганна Генриха Шульца «Опыт руководства к учению о нравственности» (вторая часть этой книги увидела свет в том же 1783 г., а третья и четвертая - в 1790 г.). Несмотря на свою принадлежность к духовенству Шулъц (1739-1823) был видным представителем немецкого свободомыслия, проводившим в своих сочинениях линию на секуляризацию этики (они публиковались анонимно, но авторство Шульца было обнаружено и он был отстранен реакционными властями от выполнения пастырских обязанностей). Кант откликнулся на книгу Шульца рецензией, в которой, с одной стороны, отметил в качестве «доброго намерения» автора его стремление поставить на место бесплодного религиозного раскаяния за совершенные проступки ориентацию субъекта на их искупление посредством его добродетельных действий в будущем. Но, с другой стороны, Кант выразил резкое несогласие с мнением Шульца, что все склонности и побуждения субъекта жестко детерминированы его любовью к себе, причем эта детерминация осуществляется через ощущения. Кант усмотрел в этом отрицание свободной воли, ведущее к фатализму, который «превращает всякое человеческое поведение в одну лишь игру марионеток» и тем самым полностью устраняет понятие обязанности и долга. Кант указал, что с еще большей смелостью и ранее подобный фатализм был высказан в работе «Учение о философской необходимости» (1777), написанной английским мыслителем Джозефом Пристли (1733-1804) (он являлся представителем материалистической линии в философии). Кант утверждал, что без признания свободной воли невозможно совершение нравственных поступков, разумно определяемых в соответствии с долгом, и потому «как только речь заходит о мудрости и долге», даже самый решительный сторонник теории фатализма «всякий раз действует так, как если бы он был свободен» (39. 4/1 217).

Обстоятельную разработку кантовская концепция морали получила в «Основах метафизики нравственности» (1785), «Критике практического разума» (1788) и «Метафизике нравов» (1797). К этой трилогии примыкают работы Канта «Об изначально злом в человеческой природе» (1792), «О поговорке «может быть это и верно в теории, но не годится для практики» (1793), «Религия в пределах только разума» (1793).

«Моральный закон» и «практический разум». Понимание оснований и сути нравственных правил, регулирующих отношения между людьми, Кант считал одной из важнейших задач философии. «Две вещи, - заявлял он, - наполняют душу всегда новым и все более сильным удивлением и благоговением, чем чаще и продолжительнее мы размышляем о них, - это звездное небо надо мной и моральный закон во мне». Отвергая религиозно-теологический тезис о богоустановленности нравственных правил, Кант вместе с тем не допускал возможности их социально-исторического формирования на основе жизненного опыта людей. Поскольку Кант трактовал «моральный закон» как наличный в сознании всех людей в виде неизменной данности, имеющей абсолютную ценность, постольку он, следуя принципам «критической философии», склонен был усматривать в нем еще одну априорную форму сознания - в дополнение к тем, которые перечислялись в «Критике чистого разума». Кант был убежден, что основу нравственной обязательности следует искать не в природе человека или в тех обстоятельствах в мире, в какие он поставлен, а исключительно априори «в понятиях чистого разума». Правда, теперь речь шла о разуме не в его теоретическом, познавательном применении, а в так называемом «практическом» применении, под которым понималось определение оснований воли как способности «или создавать предметы, соответствующие представлениям, или определять самое себя для произведения их (безразлично, будет ли для того достаточна физическая способность или нет), т.е. свою причинность». Заметим, что кантовская дефиниция воли шире, чем смысл, который он фактически вкладывает здесь в это понятие, обозначающее способность направлять такие намерения и действия, которые могут оцениваться как добродетельные или порочные. По Канту, когда чистый разум определяет эту волю и она функционирует именно как свободная воля, тогда он становится «практическим разумом» (точнее было бы назвать его «этическим разумом», так как он ограничен сферой этического сознания и действования) (39. 4/1. 499, 223, 326).

«Добрая воля» и долг. Понятие «добрая воля» имело фундаментальное значение в построении кантовской «метафизики нравственности» как учения об априорных основаниях последней. «Нигде в мире, да нигде вне его, - заявлял Кант, - невозможно мыслить ничего иного, что могло бы считаться добрым без ограничения, кроме одной только доброй воли». Эта «добрая воля» понималась Кантом как стержень и квинтэссенция нравственности. Суть названной воли он видел в том, что она всецело и исключительно определяется «моральным законом», с которым она фактически оказывается почти тождественной. В один ряд с понятиями доброй воли и морального закона Кант ставил также понятие «долг», отмечая, что оно «содержит в себе понятие доброй воли», показывая его «в еще более ярком свете» путем соотнесения с тем, что ей препятствует и противостоит нравственности. Обычная сухость философских рассуждений Канта уступала место неподдельному и красноречивому пафосу, когда он вел речь о доброй воле, моральном законе и долге, поскольку он усматривал в них то, что более всего возвышает человека и выражает его величие. Если созерцание звездного неба, «взгляд на бесчисленное множество миров как бы уничтожает мое значение как животной твари, которая должна отдать планете (только точке во вселенной) ту материю, из которой она возникла, после того как эта материя короткое время неизвестно каким образом была наделена жизненной силой», то созерцание морального закона, «напротив, бесконечно возвышает мою ценность как мыслящего существа через мою личность, в которой моральный закон открывает мне жизнь, независимую от животной природы и даже от всего чувственно воспринимаемого мира...». Во всем этом выразилась оценка Кантом нравственности как ценнейшего человеческого достояния, которое он посредством своей философии стремился упрочить. То, что Кант говорил о «ненарушимости» («святости») морального закона, характеризовало нравственный идеал, на несоответствие которому множества поступков людей с неодобрением и горечью указывалось в кантовских произведениях (39, 4/1. 228, 405, 232, 499-500).

Стоит подчеркнуть, что кантовская «метафизика нравственности», делавшая акцент на доброй воле, вовсе не противопоставляла волю разуму и потому не приобретала иррационалистического характера. Наоборот, она интеллектуализирует добрую волю вплоть до отождествления ее с «практическим разумом»: эта «воля есть не что иное как практический разум», ибо «для выведения поступков из законов требуется разум». Убеждение Канта, что «только разумное существо» имеет добрую волю как способность поступать согласно представлению о моральном законе, находилось в русле этического рационализма. Кант полагал даже, что нравственно ориентированная воля присуща не только людям, но всем возможным разумным существам, населяющим вселенную (39. 4/1. 250).

Необходимым компонентом кантовского учения о доброй воле был тезис о ее автономии, понимаемой как полная независимость этой воли от какого-либо внешнего по отношению к ней обусловливания. Противоположный взгляд, допускающий подобное обусловливание и потому признающий «гетерономию воли», Кант считал источником всех заблуждений относительно морали, ведущих к гибельному подрыву ее авторитета. Отрицание Кантом «гетерономии воли» имело двоякую мировоззренческую направленность. С одной стороны, Кант отвергал подход к пониманию моральных норм с позиции материалистического детерминизма, включавшей в себя поиск их обусловленности биологическими и социальными аспектами человеческого существования. Но с другой стороны, Кант не менее решительно отвергал обусловленность этих норм «волей божьей», т.е. их религиозно-теологическое понимание. Надо иметь при этом в виду, что Кант не ставил под сомнение факт влияния на человека, принимающего решение совершить нравственно значимый поступок, соображений о личном и общественном интересе, субъективных склонностей и предпочтений, религиозных верований и т.д. Но Кант считал, что все эти соображения, интересы, склонности, верования искажают, деформируют нравственную волю и потому не должны к ней примешиваться. Те поступки, которые сообразуются объективно с нравственным законом, но субъективно мотивированы чем-либо иным, Кант назвал «легальными», а подлинно «моральными» считал лишь поступки, которые совершаются только ради выполнения этого закона, во имя одного лишь долга. За абсолютизацию долга и отрицание моральной ценности тех добродетельных поступков, которые имеют другую мотивацию, Канта упрекали в этическом ригоризме, педантической строгости его нравственных требований. Мнение Канта о том, что человеколюбивые поступки не являются моральными, если совершающие их люди движимы помимо соответствующего долга также любовью к ближним, вызвало ироническое четверостишие даже со стороны поклонника кантовской этики Ф. Шиллера, писавшего, что в таком случае филантропу во имя «моральности» надо возбудить в себе отвращение к людям.

Особую известность приобрело противостояние кантовской «этики долга» эвдемонистическим и утилитаристским концепциям нравственности, выдвинутым французскими и английскими философами-просветителями XVIII века. Способности этих концепций обосновывать высокие нравственные ценности Кант не разглядел, что в значительной мере объясняется тем, что в конкретное их рассмотрение он просто не входил. И если имена английских моралистов Мандевиля и Хатчесона хотя бы названы, то Гельвеции, Вольтер, Руссо даже не упомянуты Кантом в перечне интересующих его творцов учений о нравственности. Ни одна из многочисленных этических работ Гольбаха, создавшего на почве французского материализма наиболее содержательное учение о нравственности, не привлекла внимание Канта, а между тем он мог бы найти в них такие же моральные ценности, какие утверждались им самим с позиций «критической философии».

Меньшее внимание привлекал тот не афишируемый самим Кантом факт, что его «этика долга» оказывалась противостоящей религиозно-теологическим учениям о вере в бога как необходимом фундаменте нравственного сознания. Кант охарактеризовал мнение, что разумные существа побуждаются «действовать ради их конечной цели» страхом перед карами «высшей силы» и надеждой на награды с ее стороны, как подрывающее необходимое для морали представление о самоопределяющейся нравственной воле. Кант настаивал на том, что «метафизику нравственности» нельзя смешивать не только «ни с какой антропологией» и «ни с какой физикой», но и «ни с какой теологией... или сверхфизикой». В «Основах метафизики нравственности» принципиально важная линия на секуляризацию этики проводилась Кантом настолько последовательно, что нравственная («добрая») воля была провозглашена им «высшим благом» для всякого мыслящего существа. «Истинное назначение» практического разума Кант видел в том, чтобы «породить не волю как средство для какой-нибудь цели, а добрую волю самое по себе» (39. 4/1. 357, 248, 231).

«Максимы» и «императивы». Практические основоположения», содержащие в себе общее определение нравственной воли, Кант подразделял на «максимы» и «законы». Максима, в понимании Канта, это «субъективный принцип воления», значимый для воли данного единичного лица, а закон - это «объективный» - в смысле общезначимости - принцип воления, имеющий силу для воли каждого разумного существа. Такой закон Кант называет «императивом», разъясняя, что императив есть «правило, которое характеризуется долженствованием, выражающим объективное принуждение к поступку...». Императивы, в свою очередь, делятся Кантом на «гипотетические», исполнение которых связывается с наличием определенных условий, и «категорические», которые обязательны при всех условиях и, значит, имеют силу независимо от каких бы то ни было условий. Кант далее уточняет, что «существует только один категорический императив» как высший закон нравственности.

«Категорический императив». Установка на автономию нравственной воли, требовавшая исключения из ее мотиваций всего «гетерономного», вела к тому, что категорический императив тоже должен был определяться только нравственной «законосообразностью». «Это значит: я всегда должен поступать только так, чтобы я также мог желать превращения моей максимы во всеобщий закон». В итоговом виде формулировка категорического императива, видоизменявшаяся и оттачивавшаяся, гласит: «Поступай так, чтобы максима твоей воли могла в то же время иметь силу принципа всеобщего законодательства». Отсутствие указания на то, какие же именно максимы способны выступать в роли принципов всеобщего нравственного «законодательства», Кант считал не недостатком, а большим достоинством приведенной формулировки, свидетельствующим, что категорический императив является, как ему и подобает быть, «чистым» априорным законом и не включает в себя ничего «эмпирического». Подобная «чистота» означала, по Канту, что категорический императив определяет - в соответствии с требованиями априорности - лишь форму моральных поступков, но ничего не говорит об их содержании. Кант был убежден, что «если разумное существо должно мыслить себе свои максимы как практические всеобщие законы, то оно может мыслить себе их только как такие принципы, которые содержат в себе определяющее основание воли не по материи, а только по форме» (39. 4/1. 331, 332, 260, 238, 347, 342). Таким образом, кантовское понимание категорического императива сознательно представлено как формалистическое. Формализм - наряду с априоризмом и антиэвдемонистическим ригоризмом - одна из главных существенных черт кантовского понимания нравственного закона.

Но последовательно провести формализм Кант все же не смог при разработке своей этической концепции. Определенное и притом немаловажное содержание имеется даже в рассмотренных формулировках категорического императива. Они, во-первых, включают в себя мысль о ценностном примате общего по отношению к индивидуальному, что означает отрицание возможности этического индивидуализма и плюрализма, неизбежно ведущих к релятивизации нравственных норм. Во-вторых, ими предполагается нравственное равноправие людей, которые все в одинаковой мере подчинены единому моральному закону, с точки зрения которого достойны осуждения чьи бы то ни было притязания считать себя не связанными нравственными нормами в отношениях с «нижестоящими». Эти содержательные импликации первых формулировок категорического императива находили отчетливое выражение в последующих его формулировках, которые вводились Кантом в каждом из его этических сочинений. Выраженная в категорическом императиве установка на «законосообразность» максим воли всегда дополнялась в кантовской концепции «практического разума» настаиванием на обязательности поступать «так, чтобы ты всегда относился к человечеству и в своем лице, и в лице всякого другого также как к цели и никогда не относился бы к нему только как к средству» (39. 4/1. 270). В этой формулировке категорического императива, подчеркивавшей необходимость относиться ко всем людям без различия как к самоценным личностям, имелось свое имплицитное содержание, которое заключалось в утверждении принципа социального равноправия.

Названный принцип имел антифеодальную направленность и выражал интересы прежде всего немецкого бюргерства. То, что Кант придал этому выражению абстрактно-этическую форму, соответствовало, как разъясняли К. Маркс и Ф. Энгельс, «бессилию, придавленности и убожеству немецких бюргеров...». Основоположники марксизма указывали, что состояние немецкой буржуазии в конце XVIII в. четко «отражается в кантовской «Критике практического разума»: в отличие от экономически властвующей английской буржуазии и завоевывающей политическое господство французской буржуазии «бессильные немецкие бюргеры дошли только до «доброй воли», «даже если она остается совершенно безрезультатной...» (1. 3. 182). Комплекс нравственных обязанностей. В «Метафизике нравов» Кант счел необходимым подробно и очень основательно охарактеризовать комплекс главных нравственных обязанностей человека, что означало фактический отход от его прежнего упрощенного мнения, будто «даже самый обыденный рассудок без всякого указания может решить, какая форма максимы подходит для всеобщего законодательства и какая нет» (39. 4/1. 342). Начав с перечисления обязанностей «по отношению к самому себе», Кант поставил на первое место долг человека заботиться о сохранении своей жизни и соответственно здоровья. Самоубийство и всякого рода подрыв человеком своего здоровья, в том числе посредством пьянства и обжорства, Кант относил к порокам. Далее Кант называл добродетели правдивости, честности, искренности, добросовестности, собственного достоинства, которым противопоставлял пороки лжи и раболепия, причем здесь снова обнаруживалась прогрессивная социальная направленность кантовских этических воззрений. Из долга «в отношении достоинства человеческого в нас» следовали, по Канту, такие социально важные предписания: «Не становитесь холопом человека», «...не допускайте безнаказанного попрания ваших прав другими», «...коленопреклонение и угодничество перед человеком недостойно человека во всех случаях». Важнейшее значение придавал Кант наличию и функционированию у человека совести как необходимого для нравственности «внутреннего судилища». К велениям долга Кант относил «моральное самопознание, стремящееся проникать в трудно измеряемые глубины (бездну) сердца». Стоит отметить, что противоположной «долгу человека перед самим собой» Кант считал склонность к разрушению прекрасного в неживой и живой природе, особенно ту, которая выражается в жестоком обращении с животными. В состав долга человека перед самим собой было включено «развитие (cultura) своих естественных сил (духовных, душевных и телесных)...» (39. 4/2. 375, 380, 384).

Двумя главными обязанностями людей в отношении друг друга Кант считал любовь и уважение. Эту любовь он толковал как благоволение, порождающее благодеяние, благотворение, не связанное с расчетом на какие-либо выгоды для себя. Определяя благоволение как «удовольствие от счастья (благополучия) других», Кант указывал, что «долг каждого человека - благотворить, т.е. по мере возможности помогать людям и содействовать их счастью, не надеясь получить за это какое-либо вознаграждение». Единственной, но необходимой «компенсацией» за благодеяние является благодарность со стороны того, кому оно было оказано, - это «священный долг», «нарушение которого (как позорный пример) может в самом принципе уничтожить моральный мотив благодеяния». Нравственным долгом Кант считал также участливость, понимаемую как сострадание другим людям в их несчастьях и как разделение их радостей. Способность и волю «делиться друг с другом своими чувствами» Кант рассматривал как столь же существенное проявление человеколюбия, что и благодеяние с ответной благодарностью. Перечисленным добродетелям Кант противопоставлял в качестве пороков недоброжелательность, неблагодарность и злорадство, общей чертой которых является человеконенавистничество. Квалификация человеколюбия как главной добродетели, а человеконенавистничества как основного порока наполняло этическую концепцию Канта высоким гуманистическим смыслом. Оно сильно смягчало ригоризм первых трактовок «практического разума» и ставило препону на пути антигуманистического истолкования этого ригоризма. Пороками, противостоящими долгу уважения к другим людям, Кант считал высокомерие, злословие и издевательство. В морально ориентированной дружбе Кант усматривал «союз двух людей, основанный на взаимной любви и уважении», заявляя, что такого рода «дружба между людьми есть их долг». Кант уточнял, что «моральная дружба... - это полное доверие между двумя людьми в раскрытии друг перед другом тайных мыслей и переживаний, насколько это возможно при соблюдении взаимного уважения». В кантовском понимании необходимости дружбы нетрудно заметить сильные моменты социальной мотивированности, характерной для общества, в котором отсутствует свобода мысли и слова. По Канту, именно в дружбе может быть удовлетворена человеческая потребность в стремлении поделиться - среди прочего сокровенного - своими мыслями «о правительстве, о религии», не опасаясь, что откровенность в этих вопросах может быть использована во зло ему. В заключение Кант указывал на «добродетели обхождения»: «приятность в обществе», вежливость, терпимость, мягкость, гостеприимство (39. 4/2. 393, 396, 398, 415, 417).

Включение в «метафизику нравственности» столь широкого комплекса добродетелей, устранявших дефицит содержательности в первых трактовках Кантом морального закона, по сути дела размывало тезис о его необходимой априорности и формальности. Этому способствовало и то, что Кант приходил к уяснению того, что во многих конкретных ситуациях выбор линии поведения, являющейся нравственной, отнюдь не так легок, как это казалось вначале, и порой оказывается даже весьма сложным. В отношении чуть ли не каждой нравственной обязанности Кант ставил «казуистические вопросы», остающиеся большей частью у него без ответов и заставляющие читателя самостоятельно искать моральную истину.

Этический априоризм подрывался также тем, что Кант в возрастающей степени уяснял необходимость культивирования человеком своего «практического разума» во имя достижения нравственного совершенства. Считая невозможным ограничиться той «доброй волей», которую люди находят в себе как некую данность, Кант ставил перед каждым человеком задачу «поднять культуру своей воли до самого чистого добродетельного образа мыслей, когда закон становится также мотивом его сообразных с долгом поступков...». По Канту, «добродетель должна быть приобретена (она не прирождена)», в силу чего «добродетели можно и должно учить», начиная это дело с наставления ребенка в «моральном катехизисе» (39. 4/2. 321, 421, 423). Утверждения Канта, что взгляд на формирование добродетелей нравственным воспитанием согласуется, с тезисом об априорности морального закона, бездоказательны и остаются необоснованными заверениями.

В ходе развертывания Кантом своей этической концепции подвергся размыванию и свойственный ей вначале строгий антиэвдемонизм, заключавшийся в принципиальном отрицании правомерности обоснования морали стремлением к счастью. В «Метафизике нравственности» Кант указывал, что лишь «собственное счастье» нельзя рассматривать как нравственный долг (притом за исключением необходимой заботы о самосохранении), а «чужое счастье» - в смысле способствования ему - как раз является таким долгом для каждой личности. Двоякий долг и двоякая нравственная цель человека - это «собственное совершенство и чужое счастье». Данная формула осуждала эгоцентрический эвдемонизм, но обосновывала в качестве нравственной ценности человеческие усилия, направленные на то, чтобы способствовать счастью всех людей. Наполнение кантовской этики эвдемонистическими установками было неразрывно связано с тем, что всё большую четкость и осознанность приобретала ее гуманистическая ориентация, что выразилось в следующей завершающей формулировке категорического императива: «Человек есть цель как для самого себя, так и для других». По Канту, именно так следует понимать «высший принцип учения о добродетели», гласящий теперь: «Поступай согласно такой максиме целей, иметь которую может быть для каждого всеобщим законом» (39. 4/2. 319, 330).

Все рассмотренные уточнения, дополнения и коррективы, вносившиеся Кантом в этическую концепцию, выявляли ее принципиальное родство с учениями о нравственности английских и французских просветителей XVIII в. и выражали общую для них прогрессивную социальную направленность. В этих условиях сохраняющийся тезис об априорности морального закона, обусловленный потребностями «критической философии» как системы, оказывался в своем рациональном аспекте неадекватной формой обоснования представления о незыблемой ценности моральных норм и недопустимости пренебрежения ими ради эгоистических интересов (из страха подвергнуться всевозможным невзгодам - от потери житейского благополучия до физических мучений, грозящих подрывом здоровья и смертью). В этих невзгодах Кант видел самое «большое искушение нарушить свой долг» (39. 4/2. 322) и средствами априоризма стремился устранить данное искушение. Свободу «доброй воли» Кант рассматривал как необходимое опосредствующее звено, делающее возможным совершение поступков в соответствии с моральным законом, преодолевая сильнейшее противонравственное давление эмпирических условий, в которых живет человек.

Постулаты «практического разума». Утверждение о свободе воли Кант в духе давней философской традиции связал с идеалистическими предпосылками, не заметив той возможности обойтись без них, какую открывало его собственное указание на то, что нравственная определенность поведения людей обусловлена их способностью принимать решения на основе разумного усмотрения (сказывалось, видимо, незнакомство с тем, как в «Системе природы» и других произведениях Гольбаха с материалистических позиций обосновывалась способность человека к разумным действиям, идущим наперекор тому, к чему его побуждают чувственные импульсы внешнего и внутреннего характера). Заявляя, что «свободу должно предполагать как свойство воли всех разумных существ», Кант был склонен трактовать разумность «доброй воли» как производную от ее свободы, и это закрывало ему путь к усмотрению обратной зависимости (39. 4/2. 291, 292).

Продолжая и углубляя противопоставление причинно-следственных связей материального характера «свободной причинности», относимых к различным «мирам» (явлений и «вещей-в-себе»), которая была намечена в «Критике чистого разума», Кант в «Критике практического разума» утверждал, что из чувственно воспринимаемого мира явлений «свобода, если она за нами признается, переносит нас в умопостигаемый порядок вещей», иначе называемый еще «умопостигаемым (интеллигибельным) миром». К понятию этого «мира» Кант подходил и от морального закона, характеризуемого как «закон причинности через свободу...». Следует заметить, что, с точки зрения Канта, «умопостигаемый мир» не только сверхчувствен, но и нематериален, чисто духовен в онтологическом отношении. Поэтому когда Кант отождествляет (хотя бы частично) мир «вещей-в-себе» с «умопостигаемым миром», то это означает введение четко выраженного идеалистического смысла в понятие «вещь-в-себе», увеличивая его многозначность. Идеалистическо-спиритуалистическое понимание мира «вещей-в-себе», вводившееся в этических работах Канта, он считал философски обоснованным именно ими. По Канту, моральный закон впервые с полной достоверностью «указывает нам на чистый умопостигаемый мир...». Важно, что если о наличии в кантовской «вещи-в-себе» материалистического значения можно лишь умозаключать на основании того, как охарактеризовано ее воздействие на чувственность, то на идеалистическое значение этого понятия с полной определенностью указывает сам Кант, и спиритуалистичностъ «вещи-в-себе» - это, по его мнению, первая и единственная ее определенность, которая познается, в силу чего мир вещей в себе перестает быть полностью непостижимым. Тем самым в здании кантовского агностицизма появляется трещина, и Кант затем прилагает большие усилия, чтобы не дать ей разрастись (39. 4/1. 361, 368).

Тезис о том, что свобода человеческой воли коренится в «умопостигаемом мире», вел ко взгляду на человека как двойственное существо, поскольку при этом не оспоривался факт существования человека одновременно и в чувственно воспринимаемом мире. Философская антропология Канта становилась сознательно дуалистической, обосновывая правомерность «двух точек зрения», с которых человек как разумное существо «может рассматривать себя и познавать законы приложения своих сил... во-первых, поскольку оно принадлежит к чувственно воспринимаемому миру, оно может рассматривать себя как подчиненное законам природы... во-вторых, поскольку оно принадлежит к умопостигаемому миру, - как подчиненное законам, которые будучи независимы от природы, основаны не эмпирически, а только в разуме» (39. 4/1. 297). Будучи, как и кантовский этический априоризм, неадекватным выражением стремления утвердить положение о непреложной ценности морального закона как ориентира человеческих поступков, этот дуализм настолько ясно обнаруживал свою непродуктивность при рассмотрении человеческого бытия в его социально-исторической конкретности, что сам Кант отказался от него при построении философии истории.

Надо отметить, что в первых этических сочинениях Кант еще не связывал свободу нравственной воли с принадлежностью человека к «умопостигаемому миру», а когда в «Критике практического разума» он произвел такое связывание, то оно потребовало признать, что в этом мире реальны также бессмертие души и бытие бога. Философский идеализм оказался, в соответствии с общим правилом, прокладывающим дорогу для введения религиозных положений, которое вместе с тем было в значительной мере вынужденным для Канта из-за упреков его философии в недостаточности благочестия и даже в подрыве последнего. Кант должен был считаться, в частности, с тем, что христианская религия утвердила в сознании массы людей утешительную надежду на то, что добродетельная жизнь на земле дает основание божественному судие даровать душам праведников райское блаженство в их загробном существовании. Переводя эту надежду на абстрактный язык и придавая ей эвдемонистическую окраску, Кант отмечал, что «в высшем для нас практическом, т.е. осуществляемом нашей волей, благе добродетель и счастье мыслятся соединенными между собой необходимо...». В качестве антиномии практического разума Кант представил невозможность как того, чтобы желание счастья было «побудительной причиной максимы добродетели», так и того, чтобы максима добродетели была «действующей причиной счастья» в мире земного существования людей. «Критическое устранение» названной антиномии Кант усмотрел в допущении, что высшее благо, делающее добродетельную личность счастливой, осуществляется в потустороннем «умопостигаемом мире». Заявляя, что надежда на счастье, сопряженное с высшим благом, «начинается только с религии», Кант отмечал, что «высшее благо практически возможно только при допущении бессмертия души» и бытия бога как «высшей причины» всего сущего, обеспечивающей «полное соответствие между счастьем и нравственностью». В качестве прообраза своего разрешения «диалектики» практического разума Кант назвал «христианское учение о нравственности» с его «представлением о мире, в котором разумные существа всей душой отдаются нравственному закону, как о царстве божием, где природа и нравственность приводятся святым творцом в гармонию, самое по себе чуждую для каждого из них, и это творец делает возможным высшее производное благо». Вместе с тем Кант стремился истолковать «христианский принцип морали» как не имеющий теологического характера и не ставящий необходимость нравственной жизни в зависимость от заповедей божества, несоблюдение которых грозит страшными карами, а следование которым вознаграждается райским блаженством. По Канту, названный «принцип» будто бы, в сущности, утверждает ту же самую «автономию чистого практического разума», что и «критическая философия» (39. 4/1. 444, 445, 464, 458, 462-463). Таким образом, вынужденное введение в свою этическую концепцию ряда религиозных догматов, с которыми христианство связывало нравственность, сопровождалось у Канта выхолащиванием собственно религиозного обоснования морали.

Обратим внимание на то, что утверждения «Критики практического разума» о реальности бессмертия души, бытия бога и самого «умопостигаемого» мира противоречат тому, что говорилось обо всем этом в «Критике чистого разума». Обстоятельно обсуждая это разительное расхождение, Кант считал, во-первых, его неизбежным, а во-вторых, решаемым в пользу практического разума, который тем самым объявлялся более авторитетной интеллектуальной инстанцией, нежели теоретический («спекулятивный») разум, что было зафиксировано в утверждении о «первенстве чистого практического разума в его связи со спекулятивным». Согласно Канту, опора практического разума на «моральный закон» позволяла постичь «объективную реальность» того, что было совершенно непознаваемым для теоретического разума вследствие ограниченности его возможностей. Так, если теоретический разум рассматривал бытие бога лишь как «трансцендентальный идеал», о котором не может быть никакого знания, то практический разум «через державное моральное законодательство» придает определенный смысл «теологическому понятию первосущности... как главному принципу высшего блага в умопостигаемом мире...» Если теоретический разум впадал в паралогизмы при попытках доказать бессмертие души, «так как у него не было признака постоянности, чтобы психологическое понятие о субъекте в последней инстанции... довести до реального представления о субстанции», то практический разум вводит понятие бессмертия души через допущение бесконечной длительности ее существования, «необходимой для соразмерности с моральным законом в высшем благе...». Наконец, если теоретический разум при попытке разрешить антиномии выдвигал недоказуемое понятие умопостигаемого мира, то практический разум обоснованно приходит «к космологической идее умопостигаемого мира и к сознанию нашего существования в таком мире», причем делает это, опираясь на реальность свободы воли, которую «доказывает посредством морального закона...» (5. 4/1. 452, 467).

Вдумываясь в смысл связываемых с практическим разумом «доказательств» свободы воли, бессмертия души, бытия бога и существования духовно-божественного «умопостигаемого мира», нетрудно заметить, что по сути дела, они представляют собой теоретически необоснованные положения, выдвигаемые для подкрепления априористского понимания «морального закона» и согласования этого понимания с воззрением на мораль христианской религии. Это было вполне ясно и для самого Канта, называвшего данные положения «постулатами практического разума». Сделав уступки религии признанием интеллектуальной доказанности ряда ее догматов, Кант по своему обыкновению многое сразу же брал назад, девальвируя эту доказанность указанием на ее постулативный характер. Такого рода девальвация усугублялась разъяснением Канта, что при помощи практического разума мы «не познаем ни природы нашей души, ни умопостигаемого мира, ни высшей сущности по тому, что они сами по себе», а «имеем лишь понятия о них...». Относительно «практического знания» о свободе воли Кант подчеркивал, что «этим не постигается, каким образом возможна свобода и как надо теоретически и положительно представлять себе этот вид причинности, а постигается лишь то, что такая свобода существует, постулируемая моральным законом и ради него». Кант добавлял, что «так же обстоит дело и с остальными идеями, которых ни один человеческий рассудок никогда не сможет исследовать по их возможности...». Заявление Канта, что постулаты практического разума «не расширяют спекулятивного познания», фактически вообще отрицало их познавательную значимость, поскольку далее их функция сводилась исключительно к обоснованию психологической императивности «морального закона» (39, 4/1. 467-468, 466).

Стоит отметить, что постулаты бессмертия души и бытия бога, введенные в этическую концепцию Канта лишь на стадии «Критики практического разума», представлены имеющими ценность, по сути дела, лишь для религиозного сознания, жаждущего обрести райское блаженство как награду за нравственную жизнь на земле, в земном мире. В этом смысле Кант указывал, что «христианский принцип морали» делает «познание бога и его воли... основанием достижения высшего блага» при условии соблюдения законов нравственности. Но и в религиозное сознание Кант стремился ввести свою мысль о том, что «истинные мотивы соблюдения этих законов» нужно усматривать «не в ожидаемых следствиях их соблюдения, а лишь в представлении о долге...» (39, 4/1. 462-463).



Мораль и религия. В духовной атмосфере 90-х годов, пронизанной освежающим воздействием Великой французской революции, Кант счел возможным более ясно выразить свой взгляд на соотношение религии и морали. В работе «Религия в пределах только разума» (1793), опубликованной в обход прусской цензуры, Кант со всей определенностью провозгласил независимость моральных основоположений и мотиваций от веры в бога: «Мораль, поскольку она основана на понятии о человеке как существе свободном, но именно поэтому и связывающем себя безусловными законами посредством своего разума, не нуждается ни в идее о другом существе над ним, чтобы познать свой долг, ни в других мотивах, кроме самого закона, чтобы этот долг исполнить». Кант заявлял, что «мораль отнюдь не нуждается в религии», так как «благодаря чистому практическому разуму она довлеет сама себе». Правда, категоричность этих утверждений смягчалась заявлением о том, что «мораль неизбежно ведет к религии», но оно означало лишь, что человеку, уважающему моральный закон, почти неизбежно приходит на ум мысль о желательности существования потустороннего мира, в котором бы осуществлялось соответствующее нравственным достоинствам людей высшее благо для них, что возможно лишь при допущении бытия бога как высшего «морального законодателя». Существенно, что в понимании Канта религиозная вера, которая может быть связана с моралью, не первична по отношению к ней, а вторична и производна от нее: идея бога не обосновывает мораль, а лишь «помогает нашей естественной потребности мыслить для всякой нашей деятельности в целом какую-нибудь конечную цель, оправдываемую разумом». Кант подчеркивал, что «эта идея следует из морали и не есть ее основа...». Выведение Кантом нравственно значимой религии из морали оказывалось вместе с тем сведением первой к второй. По Канту, «моральная религия» заключается лишь «в стремлении сердца к соблюдению всех человеческих обязанностей как божественных заповедей...» (40, 78, 81, 80, 155). Принципиально важно отметить, что понятие «моральная религия», созвучное идеалу французских и английских деистов XVIII в., наполнялось у Канта, как и у них, в значительной мере иррелигиозным смыслом. Дело в том, что с точки зрения «моральной религии» все исторически реальные религии квалифицировались Кантом как виды ложного богопочитания. Он был убежден, что истинное благочестие нужно мыслить как кульминацию добродетели и что когда бога почитают «не нравственно добрым поведением в мире», а культовым поклонением ему, тогда бог превращается в идола и «религия становится уже идолопоклонством». По Канту, «единственно истинная религия», в духе которой он стремился истолковать христианство (и только такое христианство считал приемлемым), не содержит в себе ничего, кроме нравственных законов, устанавливаемых практическим разумом. Те же «статуты», которые церковь устанавливает для своих надобностей, но выдает за божественные предписания, представляются «нашему чистому моральному суждению ... произвольными и случайными». Соответствующая им «статуарная вера» - это лишь «видимость религии», «следование которой представляет собой лжеслужение, т.е. мнимое богопочитание, прямо противодействующее тому истинному служению, какого бог от нас требует». Кант осуждал духовенство за то, что оно в недостойных целях узурпации власти над душами людей «превращает служение богу в сотворение фетишей» и тем самым тормозит «всякую подготовку истинной религии», которая на место исторически сложившейся веры ставит «стремление к доброму образу жизни». Ярким выражением свободомыслия Канта является его убеждение в том, что «служение богу впервые ... становится свободным и, значит, моральным суждением» лишь благодаря «истинному просвещению» (40, 259, 252).

В небольшой публикации «Конец всего сущего» (1794) Кант, отвергая религиозное учение о «конце света», подверг язвительной критике мнение о нравственной ценности христианского верования в адские муки для грешников и райское блаженство для праведников. Вновь предпринимая попытку истолковать сущность христианства в духе своего учения об автономии «морального закона», Кант заявлял, что «в эпоху небывалого ранее Просвещения эта моральность выступает в наиболее ярком свете (и только она одна в будущем сможет сохранить сердца людей)» (40. 291).

Теологи и философствующие ревнители благочестия расценили перечисленные кантовские работы начала 90-х годов как подрывающие христианство и вообще всякую религию. По их настоянию король Фридрих-Вильгельм II объявил Канту выговор за непочтительное отношение к христианству и запретил ему выступать в печати по религиозным вопросам. В обещание выполнять этот запрет Кант искусно включил замаскированную оговорку, которая ограничивала срок действия обещания временем жизни названного прусского короля, царствование которого оказалось недолгим (1786-1797). В 1798 г. Кант под заглавием «Спор факультетов» опубликовал на запретную тему большую работу, написанную им еще в 1794 г. Считая неизбежным и не подлежащим правительственной регламентации оспоривание учеными философского факультета положений, выдвигаемых представителями трех так называемых «высших» факультетов (богословского, юридического и медицинского), Кант вновь и самым решительным образом выдвинул положение о сведении религии к морали: «Религия ничем не отличается от морали по своему содержанию, т.е. по объекту, ибо она касается долга вообще», а отличается от морали лишь по форме, придавая моральному законодательству влияние на человеческую волю не прямо, а через идею бога. При этом Кант подчеркивал, что в данном случае идея бога создана «самим разумом». В духе деизма Кант совершенно противопоставил принимаемую им религию теологии, к которой отнес все реально существующие религии, в том числе христианство как «церковную веру», от которой отделил свою версию христианства как «религиозную веру». По Канту, «религия - это не совокупность определенных учений как божественных откровений (такая совокупность называется богословием), а совокупность всех наших обязанностей вообще», на которые смотрят как на «веления божьи» (39. 6, 334). Заметим, что в «Метафизике нравов» Кант указывал, что «религия как учение об обязанностях по отношению к богу лежит за пределами всякой чисто философской этики» и что когда идет речь о такой религии, определяемой через «церковную веру», то в ходе воспитания «очень важно не преподносить моральный катехизис смешанным с религиозным (не амальгамировать их) и тем более не допускать, чтобы он следовал за религиозным катехизисом...» (39. 412. 433, 429).

В «Споре факультетов» Кант уделил большое внимание щекотливому вопросу о том, как следует поступать в тех случаях, когда философское понимание какого-либо вопроса нравственности, основанное на разуме, оказывается несовместимым со «Священным писанием» (Библией). Не имея возможности открыто заявить о праве философии не считаться с библейскими текстами в своих исследованиях и тем более критически выявлять их противоположность требованиям морали, как это делали французские и многие английские просветители, Кант пошел по пути обоснования необходимости такой интерпретации этих текстов, которая однозначно решала бы дело в пользу «практического разума». Философия, провозглашал Кант, «притязает в случае спора на преимущественное право определять смысл тех или иных мест Писания», и «даже тогда, когда автор Священного писания мог придать своим словам только такой смысл, который противоречит нашему разуму, разум все же считает себя вправе толковать места Писания сообразно со своими принципами, а не буквально...» Такое понимание философской интерпретации библейских текстов было едва завуалированным обоснованием права философии совершенно не считаться с их собственным смыслом, вкладывая в библейскую форму чуждое ей рационально-философское содержание. Кант, в частности, указывал, что «те места Писания, которые содержат призыв к пассивной покорности внешней силе, порождающей в нас святость, должны быть истолкованы так, чтобы стало ясно, что мы сами должны трудиться над развитием моральных задатков в нас...» (39. 6. 336, 339-340, 342).

Мнение о протестантских корнях этической концепции Канта, распространяемое зарубежным немарксистским кантоведением, не соответствует действительности. Главный теоретический источник этой концепции является чисто философским. Кантовская «этика долга» находится на той линии развития моральной философии, начало которой положили античные стоики. Некоторые сходства между кантовской этикой и этикой протестантизма объясняются в основном тем, что обе они опирались на стоицизм. Подчеркнем, что при всей связи с стоицизмом этическая концепция Канта не может быть ни выведена из этого античного учения, ни сведена к нему, поскольку представляет собой оригинальное теоретическое построение, отмеченное многочисленными новациями. К стоикам Кант относился с большим уважением, но вместе с тем высказывал в их адрес немало критических замечаний. Важно отметить, что в завершающих работах Канта проявилось стремление опереться наряду со стоицизмом также на эпикуреизм, который ранее им полностью отвергался за его эвдемонистическую этику. В «Метафизике нравов» Кант писал о необходимости присоединить к стоической «моральной аскетике», ориентирующей на привычку терпеливо переносить жизненные невзгоды и обходиться без «излишних наслаждений», «еще нечто такое, что обеспечивает наслаждение жизнью и есть в то же время что-то чисто моральное». Кант сразу же уточнял, что «это нечто - всегда радостный дух, по идее добродетельного Эпикура». Знаменательно, что обращение к эпикуреизму происходило у Канта в ходе более четкого, чем ранее, отмежевания от христианских предписаний, касающихся нравственности. Кант с осуждением писал о рекомендуемой Новым заветом «монашеской аскетике», что она практикуется не из моральных соображений, а «из суеверного страха или же из ханжеского отвращения к самому себе в виде самобичевания и умерщвления плоти...» По убеждению Канта, эта христианская аскетика имеет целью, по сути дела, «вовсе не добродетель, а фанатическое очищение от грехов через наложение на себя наказания...». Освещая кардинальную проблему об отношении человека к совершенным им безнравственным поступкам, Кант утверждал, что необходимое нравственное раскаяние в них не имеет ничего общего с покаянием, предписываемым религией, которая налагает в таких случаях на верующих епитимью, т.е. ритуальные искупительные наказания. Моральное раскаяние и религиозное покаяние - «это две совершенно различные в моральном отношении меры, из которых вторая - безрадостная, мрачная и угрюмая - делает ненавистной самое добродетель и лишает ее приверженцев». Моральное же раскаяние, позволяя человеку преодолеть порочные устремления путем радикального изменения своего сознания и привести его в соответствие с моральным законом, «делает его бодрым и радостным от сознания вновь обретенной свободы». По Канту, «самодисциплина человека может стать похвальной и образцовой», т.е. морально значимой во всех отношениях, «лишь благодаря сопутствующему ей радостному расположению духа» (39. 4/2. 430-431).

Обоснование Кантом нравственной ценности и нравственной необходимости радостного расположения духа, на которое со времен античности ориентировал эпикуреизм в борьбе прежде всего с религиозно-мифологическим мировоззрением, было органически связано с отрицанием догмата христианства об отягощенности людей «первородным грехом» и возможности преодоления этой греховности лишь с помощью божественной благодати. В работе Канта «Религия в пределах только разума» обстоятельно рассматривалось, что такое «изначально злое» и что представляет собой доброе в «человеческой природе», как борются злой и добрый принципы за господство над человеком и как может произойти установление на земле господства доброго принципа. Формально не отрицая христианских представлений о «первородном грехе» как источнике нравственной испорченности людей и о божественной благодати как единственном средстве преодоления этой греховности, Кант, по сути дела, отбрасывал их, придавая при толковании смысл, противоположный религиозному. Доброе и злое в человеке Кант ставил в зависимость исключительно от направленности его свободной воли, утверждая возможность для всех людей собственными усилиями возвыситься до нравственного совершенства.

Широко пользуясь религиозными терминами для обозначения ценностей, которые он сам считал чисто моральными по своей сути, Кант характеризовал утверждение нравственных принципов в отношениях между людьми как «основание царства божьего на земле» и связывал его с «постепенным переходом церковной веры к единодержавию чистой религиозной веры». Согласно Канту, из заложенных в людях «моральных задатков», выступающих «конечной основой и вместе с тем истолкователем всякой религии, необходимо следует, что последняя шаг за шагом отделяется, наконец, от всяких эмпирических основ своего определения, от всяких статутов, которые покоятся на истории и при посредстве церковной веры временно соединяют людей для содействия благу...», так что в конце концов устанавливается господство над всеми «чистой религии разума» и эта постепенно продвигающаяся реформа «должна быть человеческим делом» (40. 193, 194). Это означало, что успех нравственного прогресса Кант связывал с изживанием собственно религиозных верований как не позволяющих установить господство морального закона. Таким образом, под прикрытием религиозной терминологии Кант выдвинул одну из самых радикальных - по своей фактической независимости от содержания, религии - просветительских концепций нравственности. Кант принадлежит к числу тех представителей философии Нового времени, которые в интересах нравственного прогресса секуляризировали мораль. Правда, вуалирование Кантом иррелигиозной сущности своей этики, нисколько не обманывавшее современных ему теологов, впоследствии неоднократно использовалось для зачисления его в ряды сторонников связывания морали с религией.

Одним из самых значительных выражений стремления передовых деятелей немецкой культуры сводить религию к морали и вместе с тем освободить мораль от связи с религией явились философско-этические размышления Г.Т. Лессинга (1729-1781). Начав с критики средствами драматургии религиозной нетерпимости и фанатизма, а затем использовав в борьбе против них философски обоснованный деизм, Лессинг в своем завершающем сочинении «Воспитание человеческого рода» (1780) проводил мысль о том, что человечество лишь в «детском» и «юношеском» возрастах нуждается для усвоения нравственных принципов в их религиозном облачении, а по достижении возраста «зрелости» оно осознает самодостаточность морали, находит в ней самой «новое евангелие» и удовлетворяется им.

Нравственный долг философов. Освещение нравственного долга философов является важнейшим аспектом «Спора факультетов». Не только правом, но и обязанностью философского факультета считал Кант выступление в роли «испытателя истинности всей учений», которые по дозволению или прямому поручению властей преподаются на «высших» факультетах, особенно на богословском и юридическом. Фактически речь шла о критическом рассмотрении философами правительственных установок в сфере идеологии и - более того - связанной с ними политики правительства. Здесь этическая философия Канта прямо соединялась с его социально-политической философией и перерастала в нее. В чисто политических терминах Кант говорил о философском факультете как «некой оппозиционной партии (левое крыло)», «без строгой проверки и возражений» со стороны которой «у правительства не будет достаточно ясного понимания о том, что ему самому полезно или вредно». Апологетические по отношению к властям «высшие» факультеты Кант относил к «правому крылу парламента ученых» и с гордостью писал о философском факультете как единственном, «который имеет дело только с учениями, принимающимися для руководства не по приказу какого-нибудь начальника» и который выносит суждения «автономно, т.е. свободно (сообразно с принципами мышления вообще)», подчиняясь тем самым «только законодательству разума, а не законодательству правительства». Если богословский факультет хотел бы видеть в философском свою служанку, то философы могут согласиться на это лишь при условии, что им будет предоставлена возможность нести перед своей «госпожой» факел, указывающий ей дорогу, а не нести сзади шлейф ее платья. Кант отдавал себе отчет, что достижение философским факультетом такого положения превратило бы его из «низшего» в «высший». Разделяя общепросветительский идеал, Кант мечтал о наступлении времени, когда именно философы, а не теологи или правоведы стали бы советчиками властей. Кант полагал, что «в этом случае свобода философского факультета и вытекающая отсюда свобода воззрений будет лучшим средством для достижения целей правительства, чем его собственный абсолютный авторитет» (40, 333, 324-325).



Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   27


©kzref.org 2017
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет