В осиротелой ясной полянъ



жүктеу 0.72 Mb.
бет1/5
Дата26.04.2019
өлшемі0.72 Mb.
  1   2   3   4   5

Вал. Булгаков
В ОСИРОТЕЛОЙ ЯСНОЙ ПОЛЯНЕ.

(Заметки из дневников 1912 1919 гг.).
В 1912 г. я прожил пять месяцев в Телятенках, имении В. Г. Черткова, за 3 версты от Ясной Поляны, при чем довольно часто посещал и Ясную Поляну.

С декабря 1912 г. по август 1916 г. я, с более или менее долгими случайными перерывами, жил в самой Ясной Поляне, описывая библиотеку Льва Николаевича. Кроме того, и позже я посетил несколько раз Ясную Поляну.

Вот к этим годам и относятся мои заметки, в которых еще так отчетливо слышатся отголоски эпохи самого Толстого и в которых читатель снова встретится со многими обязательными персонажами толстовской биографии.

Я захватываю и Телятенки в своем описании, поскольку Телятенки (дом Чертковых и домик Александры Львовны Толстой) всегда были ничем иным, как одной стороной Ясной Поляны.

Паломники на могилу Толстого, которых я иногда описываю, представляются мне естественным продолжением того паломнического потока, который направлялся, при жизни Льва Николаевича, к нему самому.

Вал. Булгаков.
1912.
Телятенки, 5 июля 1912 .

Оригинальное требование предъявил мне Чертков, условливаясь со мной о моей работе в Телятенках над «Сводом мыслей Л. Н. Толстого»!

Зная, как он говорит, какой я непоседа, он потребовал, чтобы я, если хочу у него остаться работать, предварительно
108
дал ему обещание, что я не уйду от него раньше, чем через 5 месяцев. Я согласился.

… Приятно побыть в этих местах, потому что долго не был.

Часто хожу к Александре Львовне, живущей по соседству, у нее — как дома, или, вернее, как в бывшей «ремингтонной» Ясной Поляны. Тот же ремингтон. Та же неизменная Варвара Михайловна*). И «попка» тот же...

Был у Софьи Андреевны в Ясной Поляне. Она очень хорошо, как и прежде, меня приняла. Очень поправилась, душевно и физически. Я рад. Нет нервности; была осунувшаяся, теперь нет. Напоминает Софью Андреевну до событий последних четырех месяцев жизни Льва Николаевича...

Вечером пил чай все в том же большом зале с портретами, осмотрел комнаты Льва Николаевича, где каждая вещь знакома, прослушал в граммофоне любимый вальс Льва Николаевича — «Fruhlingsstimmen»...

Все — как было при нем. Все — то же. И все — не то. Солнышко, живившее всю эту картину, закатилось.

... К Владимиру Григорьевичу у меня по-прежнему двойственное отношение: и люблю его, и не понимаю. Хорош он прямотой, умом, добротой иногда, когда захочет; дорог мне по воспоминаниям близости ко Льву Николаевичу и многого добра, сделанного им для меня, но многого не понимаю. С Софьей Андреевной все не помирился. С Сухотиными — в ссоре. Не ладит с Александрой Львовной даже. Она удалила от участия в их общем деле по проведению завещания Льва Николаевича А. С., а Владимир Григорьевич без него жить не может, надоедает ей длинными письмами о нем (это из одной-то усадьбы в другую, за 100 шагов!). Потом что-то они не соглашаются насчет того плана и принципа, по которому будут оделять крестьян землей, выкупленной у жены и сыновей Льва Николаевича, и т. д. Скучно.
6 июля 1912 г.
Видел сегодня старого приятеля Льва Николаевича из мужиков — Прокофия, знаменитого по беседе о французском «реванше» с Деруледом, описанной Львом Николаевичем в одной из его статей. Теперь этот Прокофий, старик, больной

—————


*) Феоктистова.
109
грыжей и не могущий работать, просит милостыню, стоя у могилы Льва Николаевича и подкарауливая паломников. И молчит, не говорит о своем знакомстве со Львом Николаевичем.

Было так. Мы пришли на могилу с Белиньким и увидали старика-нищего, смиренно стоящего с внешней стороны ограды. Когда мы уходили, Белинький что-то ему подал, а я не дал ничего и при этом еще высказал Белинькому неудовольствие, что теперь у могилы разведутся профессиональные нищие. И тут Белинький открыл мне, кто этот нищий. (Я никогда не видал Прокофия, в старости жившего очень замкнуто). Как мне стало стыдно!

Сегодня же разговаривал с телятенским плотником Петром, мужиком лет под 50, о Льве Николаевиче, которого Петр хорошо знал.

Петр главный заслуги отмечает у Толстого такие: 1) он говорил, что воевать и в солдатах служить не нужно; 2) что земля должка принадлежать всем, и что помещики должны сами работать; 3) Лев Николаевич проповедывал, что наше тело после смерти — что бревно, преет и гниет, и никаких священников, отпеванья ему не надо, а надо зарыть его в лесу, — проповедывал, и так и исполнил, был похоронен в лесу без обрядов...

Еще большое внимание обратил Петр, что Толстой не боялся властей. Тут, к моему удивлению, он вполне верно рассказал о письме Л. Н-ча к Александру III после убийства Александра II-го. «И его не взяли!»

Или рассказывал, что Лев Николаевич мимо станового пройдет, а со всеми чернорабочими — за ручку...

Но много в повествованиях Петра уже и легендарного, анекдотического. Например, будто бы вызывали Льва Николаевича в Петербург на суд. Судили его 12 архиереев, и он оправдался перед ними без книг!

Я говорю Петру, что это неправда, а он уверяет меня, что правда. И, вообще, так рассказывал мне все это, как совсем новое, и как будто сам я ничего-ничего не знаю о Льве Николаевиче. Высказаться ему доставляло удовольствие. А мне было приятно поговорить о Льве Николаевиче с человеком, который его знал и любил.


12 июля 1912 г.
Вечером хорошо было в «кабачке», на кухне.
110
Собрались за чайком: Владимир Григорьевич, Анна Константиновна*), Александра Львовна, старинная посетительница Ясной Поляны Н. П. Иванова из Тулы, М. В. Булыгин, Гусев, Сонечка Толстая — это из яснополянской компании, все близкие Льва Николаевича, и другие, телятенские.

Весело и приятно было. Хирьяков рассказывал свои анекдоты. Александра Львовна говорила про свою прежнюю ревность ко мне и к Гусеву. Когда мы появились на яснополянском горизонте, она все боялась, что Лев Николаевич привыкнет с нами работать, и она станет ему больше не нужна. У нее, оказывается, была давно, во время Льва Николаевича, сложена песенка: «Ненавижу Гуську, не люблю Булгашку!» Это — когда Гусев был в ссылке и настала моя очередь, чтобы меня ревновать к отцу. Но меня Александра Львовна, по ее признанию, все-таки не любила меньше, чем Гусева...

Я вспомнил, как на-днях, за обедом в своем домике, Александра Львовна, в присутствии Душана**), Белинького и Варвары Михайловны, шутя заявила мне:

— Больше всего ненавижу Булгашку за то, что его Софья Андреевна любит!

— А разве я виноват в этом? — сказал я.

— Нет! — уверенно отчеканила Александра Львовна.


16 июля 1912 г.
Просматривал сегодня «Путь жизни» и подумал, как счастлив я, что помогал Льву Николаевичу как раз при работе над этой книгой. Сказал об этом Черткову. «Тебе поколения будут завидовать», — ответил он, улыбаясь, безусловно уверенный в величии Льва Николаевича. Эта уверенность — совсем не отрицательная, а положительная, очень для меня приятная черта его.
21 июля 1912 г.
Вчера с Александрой Львовной, Гусевым и др. ходили к цыганам, остановившимся за Ясной Поляной, у шоссе. Те увлекательно пели, плясали.

Что за удивительная их жизнь! Кочеванье, нищета, вечно под открытым небом, пляски, песни, бесшабашность... И все,

—————

*) Черткова.



**) Д-р Маковицкий.
111
все — по-своему, не как у других. Под русскую гармонику они уже плясали вяло, безжизненно: красиво, но без своего цыганского «что-то», для которого подавай им дикое «трай-рай!»... и битье в ладоши.

Александра Львовна была очень хороша. Чудесно и как знаток распоряжалась между «чавалами». Наградила их за веселье (казалось, неподдельное) десятью рублями.

Вечер кончили у нее. Плясали и пели. Я пытался подделываться под цыганскую пляску. Весело, и нельзя сказать, чтобы переходили меру. Но все-таки закутили последнее время. «Падение нравов», — говорит Гусев.
23 июля 1912 г.
Недавно Чертков, по поводу заключенного между нами условие, смеясь, говорил:

— Ты у меня на 5 месяцев зафрахтован, а там ты свободен и можешь, что угодно делать: хоть пирожки печь, хоть издавать журнал!..

Между тем, приехал П. И. Бирюков, который зовет меня в Москву — помогать ему редактировать у Сытина полное собрание сочинений Толстого. Мне полное собрание гораздо интереснее «Свода», в который я даже и не верю, но ... я «зафрахтован».

— Да полноте! — говорит мне Павел Иванович — не деспот-же Владимир Григорьевич! Он отпустит вас. Я с ним поговорю.

Поговорил. Чертков не отпустил.
29 июля 1912 г.
Ходил сегодня по делу в дер. Ясную Поляну и зашел к Софье Андреевне. Застал там, кроме Т. А. Кузминской, и ее мужа, сенатора. Я видел его впервые. Лицо его показалось мне приятным.

Софья Андреевна много говорила. Подает прошение в Сенат о том, чтобы ей отдали рукописи Толстого из Исторического Музея. Как ненавидит тех, кто стал ей поперек дороги! «Фитюлька Г., приклеивший свое маленькое жидовское имя к Толстому».


15 августа 1912 г.
Два посетителя, явившиеся к Владимиру Григорьевичу, побеседовать о Толстом». Вл. Гр. спал, и я принял их.
112
Один рекомендуется: «Я — писатель, а это (показывает на другого) — критик». Спрашиваю у писателя, как его фамилия. «Пурис». Никогда не слыхал такого писателя! — Вы печатаете ваши произведения? — Оказывается, большинство их в рукописях, а «отрывки» можно найти в «Вестнике Знания». Толковал все о литературе. А говорит совершенно не литературным языком; видно, что малограмотный. И лицо не интеллигентное. «У нас, в высших кругах, среди литераторов»... (Каков!) О, жалкий писатель! А глаза добрые. Я ему говорю: — Вот, Лев Николаевич очень строго смотрел на призвание писателя; он находил, что не все способны отдаваться ему, что это дело не легкое... «О! — прерывает меня писатель Пурис: о! нет, не легкое!»... Он понял так, что, разумеется, к нему-то предупреждение Льва Николаевича не относится! Потом он дал мне карточку, на которой написано: «Кавалер орденов Афанасий Яковлевич Пурис». Одет он в мало-российский костюм: синие шаровары, белая вышитая рубаха, опояска, красный галстух; а поверх — модная, самая европейская, накидка черная без рукавов и на ней прицеплена у борта георгиевская — черное с желтым — ленточка, а у часов в виде брелока болтается какая-то медалька. Вероятно, это — все ордена кавалера Пуриса.

Другой, критик, молодой человек, Щеголев по фамилии, поскромнее. Все больше молчал, а Пурис развертывался на все стороны. Когда я и у Щеголева спросил, печатал-ли он свои произведения, тот почему-то смущенно отвернул лицо и что-то пробормотал, но я все-таки услыхал, что «печатал».

Потом поговорили с ними хорошо о Льве Николаевиче, и они ушли оба очень довольные. Особенно маленький приземистый Пурис сиял и расшаркивался, топорща свои длинные усы.
20 августа 1912 г.
Я начал составлять сборник религиозной поэзии и вчера ходил за книгами к Софье Андреевне в Ясную Поляну. Она недовольна, что все прихожу «за делом». У нее приятно бывать, но лучше бы она совсем не говорила о Льве Николаевиче, а то неприятно слушать ее осуждения. А не говорить она не может...

В Ясной Поляне гостят сейчас брат и сестра Эрдели, внучата Кузминских, дети свитского генерала. Юноша, кончающий правовед, довольно неприятен. Даже Лев Львович находит его


113
испорченным. Через год молодого человека выпустят на юридическое поприще, а пока он забавлялся тем, что мучил пойманного ужа: закидывал тростью на ветку дерева, уж соскальзывал и шлепался на землю, — так что даже Лев Львович вступился: «Ты или убей его, или отпусти, а то это уж ты начинаешь его мучить!»

N. N. поехал к Душану и довез меня до Телятенок. По дороге говорил, что Лев Николаевич был «не сумасшедший, но невменяемый», потому что у него был склероз; что поэтому он, под влиянием Черткова, и составил такое завещание, лишившее семью всего: это — прямо «нечестный и мерзкий поступок».

Но N. N. вовсе не был в раздраженном состоянии. В этот раз он казался вполне спокойным и веселым. Жаловался только на скуку. «Хотел поехать в Тулу, Софья Андреевна лошадей не дает!»
21 августа 1912 г.
Приехал милый Толя Радынский.*) Рассказывал о своей исключительной жизни. Он жил у крестьян в бедной деревушке Минской губ. Всю зиму обучал детей, а лето в поле работал. Крестьяне относились к нему удивительно: просили не работать, боялись все, что он утомится. «Мы тебя и так прокормим!» Он жил по неделе в каждой хате, а потом, по настоятельной просьбе одного мужика, перешел совсем к нему. Жил без паспорта, совсем от этой бумаги отказавшись. Полиция, наконец, забрала его и этапом отправила в г. Алексин, Тульской губ., где зять его служит следователем. Вся деревня провожала Толю, уговаривала полицейских оставить его... Хозяева той избы, где он жил, плакали... Целый месяц шел Толя этапом. В тюрьмах приобретал друзей. Везде посеивал семена любви. Физически за время этапа утомился, душевное состояние бодрое...
25 августа 1912 г.
Ночевал сегодня в Ясной Поляне, на старом месте, в «номере Марьи Александровны» **), в библиотеке за шкафами. Приятны были воспоминания. Утром так и ждал, что вот-вот пройдет мимо Лев Николаевич на ципочках, чтобы не будить меня.

—————


*) Один из свидетелей, подписывавших завещание Л. Н. Толстого.

**) Шмидт.


114
Пошел я к Софье Андреевне за книгами (поэтами для моего сборника) и задержался, потому что там было много гостей: Сухотины, Кузминские, Эрдели, сыновья Толстые. Меня заставили отложить книги до утра (главным образом, Татьяна Львовна). Играли в шарады. Михаил Львович пел цыганское, я — Глинку, под аккомпанимент Татьяны Львовны.

Софья Андреевна выглядела очень довольной. Видно, что отдыхает после всего пережитого в 910-м году. Рассказывала, что 22 августа, в день ее рождения, съехалась вся семья, и она была тронута. «Первый веселый день был в Ясной Поляне после смерти Льва Николаевича». Попеняла, что я не пришел: повеселились бы, Андрюша плясал...


28 августа 1912 г.
День рождения Льва Николаевича.

В Ясной Поляне — М. А. Стахович и Л. И. Гальберштадт, секретарь Толстовского Общества.

Вместе со Стаховичем ходил на могилу Льва Николаевича. Он записывается в мои покровители. Хвалил мой Яснополянский дневник, расспрашивал о новых работах и обещал свое содействие при помещении их в журналах.

— Почему вы, Михаил Александрович, принимаете во мне такое участие?

— Потому что я хочу, чтобы имя и дело Льва Николаевича укреплялось именно такими его друзьями... Потому что дело увековечения памяти Льва Николаевича, содействие этому, — я считаю своим лучшим делом, в те дни, какие мне осталось жить...

Когда мы подошли к могиле, утопающей в цветах, Стахович быстро опустился перед нею на одно колено, перекрестился, закрыл лицо руками и довольно долго оставался в таком положении.

Когда он поднялся, я увидал, что все лицо его мокро от слез.
4 сентября 1912 г.
Александра Львовна рассказывала про свое детство. Она была нелюбимым ребенком у матери. Она и родилась против ее воли. Софья Андреевна была прямо жестока с ней, часто била ее и таскала за волосы, за косу, так что на затылке кожа у корней волос болела.
115
За девочкой не ухаживали, на голове у нее были коросты от вшей...

Один раз Софья Андреевна оттаскала Сашу за то, что та в новом платье, поскользнувшись, упала в лужу. Дело было в Москве, в Хамовническом доме. Саша решила пойти утопиться, бросившись с Крымского моста в Москву-реку. Но стояло ненастье, и на улице было грязно. Саша вернулась в дом за калошами и... раздумала топиться.


—————
Лев Николаевич (как рассказывала Александра Львовна) говорил:

— Яйца надо варить так: забыть о них и потом вспомнить, тогда они выйдут как раз...


8 сентября 1912 г.
Был у Александры Львовны. Вместе удивлялись, до какой степени Чертков не умеет ладить с людьми, как он тут неловок...
9 сентября 1912 г.
Опять ходил в Ясную Поляну за книгами. На этот раз долго говорил с Софьей Андреевной. Она ругала Черткова. Но уши уже прислушались к этому...

Рассказывала кое-что интересное о Льве Николаевиче. Оказывается, за последние месяцы его жизни она вела подробный дневник. «Как же, ведь Чертков приготовил на меня кучу злого матерьяла!» Она — хитрая!

Разговаривали о женитьбе Димы Черткова на крестьянской девице, отзывы о которой тех, кто ее знает, мало благоприятны. Софья Андреевна злорадствует, что родители Чертковы огорчены.

— Пусть их Бог накажет за то зло, которое они мне сделали!


15 сентября 1912 г.
Александра Львовна рассказывала, как, бывало, Лев Николаевич забавлялся с детьми.

Посадит маленьких Сашу и Ваничку (умершего) вместе в бельевую корзину и носит по всему дому, чтобы они угадывали, где они. Раз он с корзиной спустился из верхнего этажа в нижний — яснополянского дома — и поставил корзину на окно в


116
комнате «под сводами». Детишки никак не могли угадать, они. Воображаю их неописуемое удивление и смех, когда Лев Николаевич поднял крышку корзины и они огляделись вокруг! Легко себе представить и радость Льва Николаевича.

А то Лев Николаевич делал так. Посадит детей на коврик, возьмет коврик за угол и так начнет их возить на коврике, бегая вокруг стола в столовой. А Софья Андреевна недовольна: коврики протираются. Ей коврик дороже радости, а Льву Николаевичу радость дороже.

Лев Николаевич однажды так еще сделал. Все собрались к обеду, стол был накрыт, ожидали только Софью Андреевну. И вдруг придумали: спрятаться всем под стол. И вот всё залезли под скатерть, не исключая и Льва Николаевича. Софья Андреевна приходит: никого нет! А они все вылезают...
16 сентября 1912 г.
В Ясной Поляне встретился с А. Е. Грузинским, председателем Общества Любителей Российской Словесности и членом Правления Толстовского Общества. Он приехал для предварительного ознакомления с яснополянской библиотекой, к научному описанию которой думает приступить Толстовское Общество.

Между прочим, Грузинский рассказал, как А. П. Чехов определил П. А. Сергеенко-отца: погребальные носилки, поставленные вертикально. Чехов — всегда Чехов. К длинной и мрачной фигуре Петра Алексеевича прозвище идет чрезвычайно!


17 сентября 1912 г.
Грузинский передал мне приглашение Толстовского Общества приступить к описанию библиотеки Льва Николаевича. Задача — очень интересная. Я обратился к Черткову с просьбой освободить меня от данного ему слова — оставаться в Телятенках 5 месяцев — и пустить меня в Ясную Поляну. Тот без малейших колебаний отказал.

Я — в кабале. Это несомненно.

Между прочим, в разговоре со мной Чертков употребил любопытную фразу. Оказывается, библиотека Ясной Поляны представляется ему, как: «книжки, украденные у Александры Львовны» (а, значит, и у него, «фактического» наследника Льва Николаевича).
117
Я задумался: почему? Почему эти книжки — «украденные»? Одно объяснение: потому что на некоторых из них есть собственноручные отметки Льва Николаевича, а, по завещанию Толстого, все его рукописи переходят к Александре Львовне (и Черткову).

Но какое распространительное толкование! Ведь тогда, если бы Лев Николаевич написал на стене своего дома: «братья, любите друг друга», — то Чертков и этот дом считал бы рукописью, принадлежащей, по завещанию, Александре Львовне...


23 сентября 1912 г.
50-летие свадьбы Льва Николаевича и Софьи Андреевны. У Чертковых говорят, что это — «несчастнейший день в жизни Толстого». Я в это не верю.

Пошел в Ясную Поляну. Софья Андреевна вся в белом. Она все-таки отмечает этот день, как праздник. Но лицо печальное и заплаканное. Говорит, что до 4 час. утра читала письма Льва Николаевича к ней — жениховские и первого, счастливого времени замужества. А потом легла и три раза видела Льва Николаевича во сне...

Татьяна Андреевна *) вспоминала свою любовь к брату Льва Николаевича — Сергею Николаевичу (он тоже любил ее, но, из побуждений благородства, женился на цыганке, с которой долго был в связи и от которой имел детей), — и, всегда такая веселая, вдруг расплакалась...
21 октября 1912 г.
Приехал познакомиться с друзьями Толстого мужичок, малеванец. Чернорабочий, а читал Ницше, Ренана, Штрауса. Ницше поверг его в пучину, в «ад» сомнений. Потом он прочел многое Толстого, а также «Приветствие русскому народу» Кондрата Малеванного — и присоединился к ним. — Остался здесь, чтобы прочесть «Критику догматического богословия» Толстого — редкое издание, которое не дают ему на руки.
7 ноября 1912 г.
Годовщина смерти Льва Николаевича. Был на могиле. Нехорошо: крестьяне, стоя около могилы на коленях, пели

—————


* Кузминская, рожд. Берс, описанная в «Войне и мире», как Наташа Ростова.
118
«вечную память», а кинематографщик снимал их. Что это за молитва под кинематограф! Только развращение для крестьян. Я видел, они уже научились немного позировать...
18 ноября 1912 г.
Писал Александре Львовне, в Москву:

«... Сегодня, среди материалов, приготовленных для «Свода», попались мне письма Льва Николаевича к Вам, — те, что он ежедневно, в течение месяца, писал к Вам в Крым, когда Вы были больны. Давно мне не попадался такой интересный материал!

Письма эти я прочел с восхищением. Они показались мне замечательными. Лев Николаевич описывает в них один из самых радостных периодов своей жизни: последнюю весну, весну 1910 года, проведенную им в Кочетах у Сухотиных, когда ему жилось легко и дышалось свободно.

Столько непосредственности и живости в этих письмах, такой они проникнуты любовностью — к Вам и ко всем, такой радостью жизни, — какой-то особенной, легкой, старческой, на границе неземного, радостью, — что так и чувствуешь в них душу милого, бесконечно любимого и теперь столь же близкого сердцу, как раньше, Льва Николаевича.

Там есть приятные для меня упоминания Льва Николаевича обо мне, но не подумайте, что я подкуплен ими. Чувство, испытанное мною при чтении писем, еще гораздо глубже и бескорыстнее, чем то бесспорное умиление, которое доставила мне ласка Льва Николаевича из-за гроба... Ведь я читал эти письма впервые».
Ясная Поляна, 13 декабря 1912 г.
Срок моего «обязательного» пребывания у Чертковых (5 месяцев) кончился, и два дня тому назад я переехал в Ясную Поляну, чтобы приняться за описание библиотеки Льва Николаевича.

Мой приезд совпал с удивительным событием. В ночь на вчера явился в Ясную Поляну неизвестный священник, который настоял на том, чтобы его впустили в дом, так как он уже писал графине Софии Андреевне о своем приезде. Слуга справился у Софии Андреевны, и она приказала впустить священника.

На утро (т. е. вчера) Софе Андреевна поднялась раньше, чем обыкновенно, и отправилась с священником на могилу Льва
119
Николаевича, где священник совершил сначала православный чин отпевания, а потом панихиду. Он привез с собой облачение, кадило, свечи, крест и Евангелие. Мне и Ю. И. Игумновой, утром за чаем, он заявил, что он не признает запрещения Синода молиться за Льва Николаевича, считает, что Лев Николаевич принес только добро людям, и потому приехал помолиться за него на его могиле. Готов, по его словам, и пострадать за это!

Он — молодой человек, недавно кончил семинарию.

Смелость священника так восхитила меня, что я тоже пошел на службу. Я не верю в значение обряда, но священник верит. Он приехал, с риском быть лишенным сана, отдать по-своему долг уважения Толстому, — почему бы мне, с своей стороны, не отдать долг уважения его поступку?

Кроме меня, пошли на могилу Ю. И. Игумнова и Верочка Сидоркова, горничная Софии Андреевны. Проезжавшие мимо с возами хвороста мужики удивлялись, снимали шапки и крестились.

День был весенний, теплый. Птички пели над могилой, исполняя роль хора, и кружились беспечно....

В головах могилы Софья Андреевна поставила иконку и зажженную желтую восковую свечечку. Священник, в зеленой парчевой ризе, один (исполняя и обязанности псаломщика) читал и пел симпатичным голосом, кадил, обходя могилу. От волнения он забыл в доме, в своей корзине, ладан, и в кадиле были один угли. Он привез также три больших восковых свечи для присутствующих на отпевании, но не роздал их перед началом службы (сказал мне: «зажигайте», а я что-то не зажег), и свечи так и пролежали не зажженными на столике, установленном перед могилой, на котором лежали также золотой крест и Евангелие...

Я несколько раз взглядывал, во время службы, на Софью Андреевну. Она была очень серьезна и истово молилась.

Когда, по окончании панихиды, священник повернулся к нам с крестом, губы его слегка, но радостно и торжествующе, улыбались.

Я, вместе с другими, поцеловал крест. У меня было такое чувство, что я участвую в акте «соединения церквей»: православной и «толстовской».

Целый день пробыл священник в Ясной Поляне. Всём понравился.




Достарыңызбен бөлісу:
  1   2   3   4   5


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет