В таблицах приведены примерные данные



жүктеу 4.24 Mb.
бет5/23
Дата07.05.2019
өлшемі4.24 Mb.
түріКурс лекций
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   23

1.5 HARMONIA LINGUARUM
Учение Джамбаттиста Вико можно считать переходным уже к следующей эпохе, к эпохе рационализма. Оно как бы обобщало достижения прототеоретической мысли эпохи модистов и эйдетические воззрения первых контрастивистов, лингвистов-практиков. Последние, в своих трудах по типу harmonia linguarum (Это - традиция, восходящая к сопоставлению канонических библейских текстов и их переводов на европейские языки, прослеживается в работах Элиаса Гуттера, Этьена Гишара, в трудах по универсальной грамматике XVII-XVIII веков. Этот прием возрожден и в современной лингвистике [51]) опирались на эйдетический монолингвизм идеи о происхождении всех языков из еврейского или из библейского праязыка. Так, Теодор Библиандер декларировал свое намерение писать «о происхождении языков (de origine linguarum), которому еврейский является всеобщим исходом и прародителем (omnium princeps et parens)».

Для Конрада Геснера, автора Mithridates, De differentiis linguarum, включающего параллельные переводы Oratio Dominica на ряд языков, смешение языков, linguarum confusio, или sermonis confusio, выступало как большое несчастье для рода человеческого, первоначально говорившего на одном языке.

Элиас Гуттер в своем труде, написанном уже не на священной латыни, а на вернакулярном, немецком языке посредством Dictionario Universali (а это, по сути, та же Harmonia Linguarum) ищет основания всех языков для улучшения их преподавания в церквях и школах. Methodo Harmonica & Symmetrica включает в себя параллельные тексты Ветхого Завета на шести языках и Нового Завета на двенадцати языках.

Еще больший кругозор показывает Этьенн Гишар. Опираясь на идею о предшествовании еврейского всем другим языкам, он утверждает, что язык и речь являются «наиболее древним из имеющихся в нашем распоряжении памятников и творений человеческого разума» (Gvichard 1606).

Аналогичные вышеупомянутым harmonia linguarum, с сопутствующими историческими и генеалогическими классификациями, составляли Юлий Цезарь, Скалигер, его сын Жозеф Жюст. Широко известна также грамматика Франсиско Санчеса и другие.

Многие наблюдения за ‘новыми’ языками (санскрит, японский, индейские) привозились непрофессиональными исследователями-путешественниками, как, например, итальянский купец Филиппо Сассетти, опубликовавший работу О санскрите (80-е гг. XVI в.). Эти наблюдатели сопровождали сообщаемые сведения собственными аналогиями и эйдетическими выводами.

Таким образом, к концу XVI века в результате расширения круга языков, попадающих в поле зрения европейских исследователей, накопилось достаточное количество эмпирического материала и эйдетических обобщений для смены парадигмы. Сменяется и общефилософская парадигма. Как писал А.Мейе, грамматика в каждом веке соответствует философии этого столетия. И действительно, в эпоху так называемого рационализма появляются первые философские грамматики, направленные не только на школьные нужды, но и на выводы о «психическом складе и нравах народов» [14, с. 319], и использующие материал из разных языков для того, чтобы показать «специфические достоинства и недостатки каждого». Полилингвистический подход расширял свою эмпирическую и теоретическую базу.
1.6 PORT ROYAL И УНИВЕРСАЛЬНАЯ ГРАММАТИКА
Попытка «при формулировке важнейших принципов, лежащих в основе человеческого языка вообще, опереться не на одни только законы логики и не только на категории одного единственного классического языка (латыни), но и на известное сопоставление и обобщение материала нескольких языков» [75, с. 5-8], свидетельствовала о сдвиге к противоположным полюсам во взгляде на язык и языки. Наблюдался отход от монолингвизма в эйдетических взглядах, обращалось внимание на многообразие языков в эмпирической лингвистике. Классической работой, характеризующей наиболее полно эту смену парадигмы в подходе к универсальному в языках, является грамматика Антуана Арно (1612-1694) и Клода Лансло (1615-1695), подготовленная ими в аббатстве Пор-Руаяль под Парижем, изданная в 1660 году, переиздававшаяся в 1664 и 1676 годах с дополнениями.

Предисловие, написанное грамматистом Клодом Лансло, свидетельствует о том, что научному осмыслению фактов в книге предшествовало эйдетическое их восприятие в донаучных обобщениях: «вставшие передо мной задачи работы над грамматиками разнообразных языков часто приводили меня к необходимости поиска причин многих вещей, которые либо общи всем языкам, либо специфичны для некоторых». Объединение усилий логика и лингвиста дало возможность открыть новое научное направление и, по сути, написать первое в прямом смысле научное сопоставление языков, противопоставляющее общие и партикулярные (универсальные и идиоэтнические) свойства языков. Собственно универсальной грамматикой грамматику Арно и Лансло, как и большинство современных и более поздних работ, назвать нельзя. Скорее ее следует рассматривать, как характерологию (в смысле В. Матезиуса) французского языка на фоне параллелей с логической структурой и некоторыми другими языками.

Разумеется, грамматика Арно–Лансло была ‘детищем своего времени’ и сохранила многое в своей методологии от предшественников. Как и в средние века, авторы в первую очередь говорят о трех священных языках: латинском, греческом, древнееврейском. Но уже в таблице ‘букв’ латынь классическая фигурирует наряду с вульгарной и в параллели с рядом романских языков. Сам же текст грамматики Арно и Лансло представляет собой характерологию одного (французского) языка, хотя в основном и без монолингвистической ограниченности во взглядах. В то же время, авторы опираются и на универсальные закономерности с параллелями из нескольких языков.

Универсальным для Арно и Лансло, как и для большинства авторов-предшественников, являются в первую очередь логические закономерности. В то же время, отходя от монолингвизма (как латинского, так и вернакулярного), авторы из Пор-Рояля стараются оценивать средства французского языка как равноправные с другими. Так, они вступают в спор с Юлием Цезарем, Скалигером по поводу нужности и полезности артикля (имеется в виду работа Скалигера в артиклевых языках. Оценивая параллельно греческий и французский артикли, они избегают искушения высказаться по поводу большего или меньшего совершенства того, либо другого, либо даже безартиклевого латинского языка. Хотя уже в предшествующий период, еще в IX веке, сформировалось мнение о том, что язык либо изобретается грамматиками (Thurot 1868), либо, как это иногда считалось и в эпоху написания грамматики Арно и Лансло, и чуть позже, соответствует ‘климатическим условиям жизни народа’. Все же ряд исследователей приходил к выводу, отдаляясь при этом от монолингвистической ограниченности, что «то, что в языке называют естественным, непременно меняется в соответствии с духом языков и варьирует в одних из них более широко, чем в других», и ошибочно считать «более естественным порядок, ставший лишь привычкой, усвоить которую заставляет нас характер нашего языка».

Этьенн Бонно де Кондильяк (1714-1780), автор оригинальных работ, выдвинувший ряд идей, созвучных современной семиотике, теории систем, теории происхождения языка, универсальной грамматике и характерологии, во многом спорил с течением, обычно связываемым с грамматикой Арно и Лансло (имеется в виду картезианство: Рене Декарт, Пьер Мальбранш и др.). Но в некоторых позициях он сближается с Арно и Лансло. «Если мы сравним французский язык с латинским, то мы найдем преимущества и неудобства и в том, и в другом», пишет Кондильяк и делает следующий вывод: «преимущества этих двух языков столь различны, что вряд ли их можно сравнивать». Основной функцией языка Кондильяк признает анализ, разложение, дискретизацию опыта и дальнейшее комбинирование дискретных знаков для управления элементами мысли.

Сказанное Кондильяком о языках в еще большей степени приложимо к научным концепциям языка: Кондильяк предлагает представить себе два идеальных, полярных языка, расположенных на противоположных концах континуума совершенства. Далее он пишет: «Между этими двумя крайностями мы могли бы представить себе все возможные языки, видеть, как они принимают различный характер, соответствующий той крайности, к которой они приближались бы... Самый совершенный язык занимал бы среднее положение, и народ, который говорил бы на нем, был бы народом великих людей». Признание своеобразия каждого языка приближает Кондильяка к релятивистской концепции языка как картины мира или даже отдельного мира. Понятие картины мира формируется как раз в этот период и появляется впервые у Спинозы (1677) [102, с. 103-105].

Идеи грамматики Арно и Лансло были восприняты многими последователями, и в XVIII веке во всех работах можно обнаружить их отголоски, равно как и отражение взглядов модистов. Общими идеями этих грамматик были следующие: для практических потребностей овладения грамматикой как искусством и для изучения языков необходимы теоретические знания о фундаментальных свойствах языков. Эти фундаментальные свойства естественны и рациональны. Повторяя идею модистов о божественно-закономерной универсальности языка в противовес поверхностным различиям, на практике исследователи XVIII века больше внимания уделяют не только грамматике, как науке, но и второй ее стороне, второму типу грамматики – как искусству, и именно с этой стороны идет осознание потребности в самой науке.

Н. Бозе (1717-1789) в качестве основного предназначения языка считавший передачу “образа мысли”, неделимого единства посредством дискретных элементов, признает дискретность и линейность в качестве универсальных и фундаментальных черт всех языков. Хотя его грамматика и продолжает оставаться моноязычной характерологией на фоне других языков, он выдвигает ряд наблюдений за общелогической и лингвистической природой языка и особенностями характера языка французского.

Разбирая элементы речи, Бозе противопоставляет ее языковой (речевой) способности, реализацией которой первая и является, приводя к проявлению мысли. Он фактически признает содержательные универсалии, указывая на разные способы выражения одной смысловой универсалии в разнохарактерных языках. Например, французскому артиклю в латыни соответствует выражение определенности/неопределенности через общие обстоятельства речи. Сравнивая французский препозитивный артикль с постпозитивным в баскском и шведском, Бозе подчеркивает их типологическую близость, споря с другими грамматиками, которые рассматривают их по-разному.

В исследовании конкретного материала Н. Бозе следует принципам логического исчисления, что не удивительно, ведь для исследователя того периода основой любого языка является логическая универсальная грамматика. После первичного исчисления способов расчленения времен (Бозе выделяет три типа времен), автор переходит к анализу языкового, а именно, французского и латинского материала, давая далее аналогии из итальянского и испанского языков. Принимая время (темпоральность) как содержательную универсалию, Бозе выделяет типы в рамках этой универсалии и прослеживает функционирование этих типов в обоих языках. В этом подходе уже в основных чертах видится то, что впоследствии Э. Косериу назовет ономасиологическим подходом: от подлежащего выражению содержания – к средствам выражения. Наблюдаемые Бозе различия, приводят его к весьма современной мысли как для сопоставительной грамматики, так и для теории перевода: отсутствие той или иной формы не значит, что язык лишен способов передачи данной ‘точки зрения’ (в цитируемом случае – на глагольное действие), возможны контекстуальные дополнения (например, наречие для глагола), перифразы и т.п., то есть, смысл перераспределяется между разноуровневыми средствами другого языка (ср. идею грамматического интеграла).

Близки к идеям Пор-Рояля и Бозе также и работы М. Кур де Жебелена. Рассматривая все языки как диалекты одного (языка), де Жебелен противопоставляет грамматическим правилам, одинаковым для всех народов, каждого из них, т.е. универсальную грамматику – грамматике частной, при этом, признавая первичность (генетическую, через язык-мать – Язык-мать (или сестра) фигурирует и в концепции Аделунга, и логическую, фундаментальную) универсальной грамматики. Сопоставляя временные глагольные формы греческого, латинского, французского и древнееврейского, Кур де Жебелен отмечает принципиальное равноправие разных форм разных языков, признавая их полифункциональность.

Цитируют все три вышеупомянутые грамматики Антуан Изаак Сильвестр де Саси, Шарль Пьер Жиро дю Вивье. Для последнего, как и для остальных, универсальная грамматика подходит под понятие «наука», в противовес «искусство», чьи основы имеют гипотетическую истинность, завися от свободных и меняющихся условностей. А уже через несколько лет (1824), для Шарля Антуана Ле Франсуа де Отвена, грамматика полностью переходит из разряда искусств в разряд наук, будучи знанием “термов и способов их сочетания в соответствии с теми соотношениями, которые имеются между идеями”.

Большинство универсальных грамматик XVII-XVIII века были французскими. В Англии созданы были две грамматики, цитируемые современными авторами как близкие к идее универсальности: грамматика Дж. Уоллиса и грамматика Дж. Хэрриса. Грамматика Дж. Уоллиса, неоднократно переиздававшаяся между 1653 и 1765 годами, ныне менее известна. Помимо отдельных ‘контрастивистских’ наблюдений и общих ссылок на предшественников-универсалистов в плане общелингвистической и общефилософской концепции, в ней не так много релевантных для современного исследователя идей.
1.7 КОНЦЕПЦИЯ КОНТИНУУМА В ГЕРМЕСЕ ХЭРРИСА
Особое место в лингвистике после Арно и Лансло занимает работа Джеймса Хэрриса, лорда Малмсбери (1709-1780) (1751), где впервые, помимо рациональной основы языка, упомянута и социальная его основа. Отходит Хэррис от чисто рационалистических принципов и в признании приоритета (для исследования языка) не столько разума, сколько восприятия, противопоставляя эйдетическое знание совокупного человека, отраженное в языке, и теоретическое знание причин природных явлений: «Природа начинает с причин, а от них спускается к следствиям. Человеческое восприятие первоначально направляется на следствия, от которых – постепенными шагами – восходит к причинам». Последовательностью, изоморфной, созвучной человеческому восприятию, признается собственно лингвистическое базовое понятие – период или предложение. От этой, эйдетически ясной всем единицы, Хэррис идет к значению, затем – к единицам речи. Как и Бозе, он исчисляет теоретически возможные способы выражения универсальных понятий, например, разрезания неустойчивого континуума темпоральности на подтипы. При этом он осознает, что не все клетки данного исчисления должны быть заполнены в каждом языке. Среди конкретноязыковых средств выражения соответствующих клеток матрицы исчисления универсальных типов он признает также и нулевые (например, отсутствие артикля в греческом языке – Хэррис называет это явление отрицанием артикля; аналогичное название получает и отсутствие артикля во множественном числе в английском языке). Демонстрирует Хэррис и весьма частные случаи несовпадения сфер функционирования параллельных друг другу явлений в разных языках, например, контраст нулевого артикля в английском и определенного – в греческом языке. Хэррис признает и грамматическую синонимию в пределах одного языка, считая некоторые местоименные артикли (this-that; all-some; any, other, no, none) гораздо более собственно артиклями (much more properly articles) – именно поэтому они должны рассматриваться в универсальной грамматике.

Подход Хэрриса также может быть назван ономасиологическим: рассматриваются способы выражения одного и того же универсального грамматического понятия разными – и разноуровневыми – средствами. Поскольку группы таких средств различны в различных языках, которые сами по себе являются группой, или гипер-группой, средств выражения идей, то каждый язык является особой картиной мира, состоящей из универсальных, общих идей и идиоэтнических, особых идей, которые и представляют собой гений языка. Книга Хэрриса по многим аспектам выпадает из общей парадигмы XVIII века и заглядывает, как по своим принципам, так и по конкретной интерпретации фактов, в XIX и даже в XX век.


1.8 КОНЦЕПЦИЯ УНИВЕРСАЛЬНОГО ЯЗЫКА ЛЕЙБНИЦА И УНИВЕРСАЛЬНЫЕ ТРАНСЦЕНДЕНТАЛЬНЫЕ КАТЕГОРИИ У КАНТА
Связь всеобщей логики и всеобщего языка была одной из кардинальных проблем в работах Лейбница. Лейбниц ищет первоэлементы, первоосновы сложных идей, семантические примитивы. В lingua Adamica, универсальном общечеловеческом языке в концепции Лейбница, каждой отдельной, примитивной, целостной идее соответствует один знак, сложные понятия образуются из комбинации таких знаков. Лейбниц пытается таким образом соединить понятия дискретного единства, т.е. слова, как свидетельства единства рассудка, с одной стороны, и континуальной сложности и разложимости как языка, так и ментального пространства.

Повторяя идею А. Мейе, С.С Аверинцев выделяет три крупных этапа в развитии филологии в связи с философскими течениями: в эллинистическом мире – после Аристотеля, в Европе XVII века – после Рене Декарта, в Германии XIX века – после Иммануила Канта. По мнению Ю.С. Степанова, Иммануил Кант (1724-1804) завершает предшествующий и начинает новый этап в философии языка, что связано с двумя идеями: идеей связи между функциями мышления (категориями) и формами суждений, а, следовательно, и языка; и идеей релятивизации понятия ‘возможного мира’, что связано с новыми взглядами на модальность в языке [102, с. 119-122]. Косвенным образом оказало влияние на лингвистику, как и на многие другие научные дисциплины, и понимание Кантом системности, в противовес понятию агрегата.

Кант сравнивает поиск трансцендентных понятий в обыкновенном сознании (категорий, которые, не основываются ни на каком собственном опыте, но при этом находятся во всяком опытном познании, как форма его связи) с собиранием элементов грамматики [47]. В таком подходе уже намечается понимание принципиальной неявности, закрытости, трансцендентности грамматической структуры языка для его пользователя, в отличие от монолингвистического субъективизма некоторых его предшественников и даже современных исследователей, преувеличивающих степень сознательности субъекта-пользователя в определении и восприятии структуры собственного языка. Бульшая часть этой структуры скрыта от эйдетического познания или ‘спекулятивного рассудка’, по Канту, как подводная часть айсберга, как химизм пищеварительных процессов; как холст с изображением очага скрывал настоящий очаг в известной сказке [102, с. 124].

В то же время, полная релятивизация в понимании отношения к языку, сознанию и окружающему миру сформировалась в лингвофилософии только к началу XX века, что связано с феноменологией Эдмунда Гуссерля (1859-1938). Гуссерль оценивает вклад Канта как попытку вновь найти “субъективные предпосылки и условия возможности (существования) объективно испытываемого и познаваемого мира”. Ему (и Гумбольдту) следует и Эрнст Кассирер (1874-1945), считающий, что отношение человека к миру – это не отношение копииста к модели, но отношение конструктора к конструируемому.

Отход же от субъективного, эйдетического – к противоположному полюсу, во многом предопределяет ‘кризис науки’ XIX-XX веков. По определению того же Гуссерля, ‘кризис науки’ – это потеря ею своей значимости для жизни [25, с. 5]. Восстановление значимости субъективного, эйдетического полюса возвращало науке уважение к человеку как субъекту познания (и субъекту языковой деятельности), в противовес как атомизму и механицизму рационалистической философии, так и однозначной божественной объективности и предопределенности схоластики.

Современный бельгийский исследователь Коэн Деприк пишет: «Наш язык рефлексивен, но он принадлежит к рефлексивному, в своей основе, миру». Онтология, по его мнению, только тогда хороша, когда она является эпистемологически доступной; онтология – здесь он проводит аналогию с квантовой физикой – должна содержать своего собственного эпистемического агента, своего собственного наблюдателя.



2 ВЗГЛЯД НА ЯЗЫК В ИСТОРИИ КУЛЬТУРЫ. ИСТОРИЯ И ФИЛОЛОГИЯ: ПРОБЛЕМЫ НАУЧНОЙ И ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЙ ИНТЕГРАЦИИ НА РУБЕЖЕ ТЫСЯЧЕЛЕТИЙ

При всей привычности выражения «история науки» оно все еще нуждается в толковании. Уже самый поверхностный анализ обнаруживает его неоднозначность. Наиболее традиционное понимание истории науки трактует ее как историю накопления знаний, как исторический комментарий к современному содержанию науки. С другой стороны, можно говорить о развитии науки как цельной системы взглядов - и это уже совсем иной подход. Наконец, если наука, помимо прочего, является особым социальным институтом, имеет смысл говорить об истории этого социального института.

Поскольку речь здесь идет о лингвистике, в ходе дальнейшего рассуждения имеет смысл ограничиться материалом истории именно этой науки, не претендуя на универсальность выводов. Итак, оставляя пока в стороне историю науки как социального института, мы должны различать историю научных достижений и историю лингвистических взглядов.

Первый подход может быть условно обозначен как «история вопросов» в соответствии с типичным заголовком глав, параграфов и отдельных статей, написанных с позиций такого подхода. Хронологически «история лингвистических вопросов» может уходить сколь угодно далеко в прошлое, однако она характеризуется существенными содержательными ограничениями.

Внимание исследователя привлекают лишь те суждения, теории и концепции, которые связаны с генезисом современных представлений. (По сути дела, оказывается, что история лингвистических учений понимается как история современных лингвистических учений.) Задача сводится к тому, чтобы распределить по хронологической оси и связать с подходящими именами, например, параграфы академической грамматики. Это с неизбежностью приводит к фрагментарности общей картины истории лингвистики, к утрате внутренней логики в ее изложении.

Существует обширный корпус текстов, так или иначе связанных с изучением языка. С точки зрения современного языкознания одни из этих текстов сохраняют определенную актуальность, другие целиком относятся к прошлому, представляют, как принято говорить, «лишь исторический интерес». Как явствует уже из самой формулировки, этот «исторический интерес» рассматривается как нечто второсортное. Может быть, поэтому к идеям, концепциям и теориям, представляющим лишь «исторический интерес», не проявляет интереса даже история лингвистики. Понять это можно. Если строить историю лингвистики как «историю вопроса», то высказывания, не соотносимые непосредственно с какими-либо современными идеями, неизбежно остаются в стороне от нашего внимания. Однако если нас интересует реальный процесс развития нашей науки, то внимание к «устаревшим» тезисам становится не только оправданным, но и просто необходимым.

Историографическая концепция тем эффективнее, чем большее количество высказываний получает в ее рамках интерпретацию, чем меньше высказываний, интуитивно осознаваемых как лингвистические, оказываются для нее несущественными.

Ходячее выражение «система взглядов» имплицирует далеко не тривиальное представление об организации научного знания. Система есть множество, на котором заданы определенные отношения. Соответственно, смысл любого суждения о предмете определяется не только внутренним содержанием этого суждения, но и другими суждениями, входящими в систему. Современные концепции моногенеза языков мира не имеет смысла рассматривать как подтверждение библейского текста.

Точно так же нельзя понимать содержание сравнительно-исторической революции в языкознании как открытие «родства языков». Тот факт, что многие или все языки мира связаны между собой отношениями родства, был бесспорным для многих поколений европейских лингвистов задолго до возникновения сравнительно-исторического метода. Другое дело, что для выяснения характера этих родственных отношений докомпаративистская лингвистика не располагала сколько-нибудь четкими критериями, а само это родство лишь декларировалось, но не использовалось для объяснения языковых фактов.

Новые наблюдения, идеи, открытия терялись во множестве старых заблуждений и совершенно произвольных выводов: ретроспективно мы, конечно, можем указать на факты первого появления в литературе суждений, оказавшихся в дальнейшем истинными, но для их авторов эти суждения стояли в одном ряду с другими, безусловно отвергаемыми современной наукой. Так, еще в начале XVII века Михалон Литуанус высказал мысль о родстве литовского языка с латинским и привел около ста словарных соответствий. Некоторые современные исследователи считают возможным включать это сочинение в кумулятивную цепочку достижений, приведших к созданию сравнительно-исторической лингвистики. Однако этими соответствиями автор стремился опровергнуть мнение о родстве (гораздо более очевидном) литовского со славянскими языками и мотивировать отказ от изучения русского языка: «…Русское наречие чуждо нам литовцам, т.е. итальянцам, происходящим от итальянской крови». И в этом, и в других подобных случаях результат лингвистических изысканий заранее определялся соображениями экстралингвистическими. Эти изыскания не следует включать в «историю вопроса», но в истории взглядов на язык они, бесспорно, должны занять свое место.

История лингвистических учений и история языкознания (как история взгляда на язык) были с полной определенностью противопоставлены друг другу И.А.Бодуэном де Куртенэ, но это противопоставление почти не учитывается в современной практике преподавания.

Историк новой лингвистики имеет дело по преимуществу с текстами, библиографически выделенными в отдельный разряд, поскольку автономность этой научной дисциплины осознается практически всеми. Спорадические высказывания о языке в нелингвистических текстах могут быть интересны с самых разных точек зрения, но, как правило, стоят в стороне от развития языкознания как науки.

Историк ранней лингвистики не имеет права игнорировать ни одно высказывание о языке, сколь бы вздорным оно ему ни казалось. Понятно, что в этой ситуации содержательная структура анализируемого корпуса текстов радикально отличается от структуры корпуса текстов новой лингвистики. Собственно лингвистические труды составляют в нем лишь весьма малую часть. Зато в него входят философские, богословские, исторические, публицистические и даже беллетристические тексты.

По мере своего развития любая наука приобретает определенную самостоятельность, превращается в относительно замкнутую систему. Факты развития науки, разнообразные открытия и новации в большей мере объясняются самой наукой, чем явлениями «внешнего мира». Можно, конечно, при желании связать становление концепции звуковых законов у младограмматиков с экономической, политической и общественной жизнью Европы середины XIX века, однако для объяснения генезиса этой теории гораздо больше дает анализ фактов истории языкознания, анализ лингвистических, а не каких-то иных текстов.

Не следует, впрочем, и преувеличивать изоляцию научного изучения языка от общекультурных доминант эпохи. Связь существует, и в наше время просматривается с гораздо большей ясностью, чем во времена безраздельного господства научного позитивизма. Но исследование этой связи принципиально невозможно в рамках историко-лингвистической концепции, ориентированной на поиски родословной современных доктрин.

Имеет смысл попытаться сформулировать некоторые вопросы, о которых имеет смысл говорить скорее в курсе истории языкознания в широком смысле слова, чем в традиционном курсе истории лингвистических учений. Ниже речь идет по преимуществу о фактах истории русской культуры.

1. «Автопортрет языка» в языковой картине мира.

Исходя из классического тезиса, согласно которому язык отражает определенную картину мира, мы вправе предполагать, что один из фрагментов этой картины мира представляет собой своего рода автопортрет языка. Действительно, средства, используемые лингвистикой для описания явлений, относящихся к языку или связанных с языком, присутствуют в самом языке. Соответственно в качестве отправной точки при анализе национальной лингвистической традиции естественно рассматривать систему представлений о языке, обнаруживаемую в самом языке, своего рода «наивную лингвистику», которая представляет собой один из аспектов того, что Н.Хенигсвальд предложил называть «народной лингвистикой». Наивная филология корреспондирует иногда с лингвистическими воззрениями, вполне актуальными для науки о языке. Так, язык противопоставляется речи не только в соссюровской лингвистике, но и во многих языках (Ср. langue - parole, Rede - Sprache, язык - речь и т.п.).

2. Язык в религиозном мировоззрении.

Определенное лингвистически-философское содержание можно усмотреть и в религиозных доктринах. Существенно при этом, что филологический аспект богословия достаточно отчетливо осознавался в истории христианства (в частности в истории русской церкви). Чрезвычайно интересны, например, характерные для Средних веков концепции, прямо связывающие ответы на вопросы о языке с религиозными догматами и библейскими текстами. Эволюция представлений о месте языка в религиозном мировоззрении должна быть предметом, как истории языкознания, так и истории культуры в целом. К этой области относится, например, учение о буквах в славянской книжной традиции. Средневековое сознание видит в буквах не только техническое средство фиксации текста, но и систему символов, имеющих религиозное, философское, а иногда и научное содержание. Учение о буквах - не просто азбука, а чрезвычайно многоаспектное культурное явление. В курсе имеет смысл рассмотреть сочинения черноризца Храбра, Константина Костенечского, анонимные азбучные трактаты, «Лаодикийское послание» Федора.

3. «Азбучное» изучение языка.

Традиционным для восточных славян способом приобщения к книжной культуре было интенсивное чтение канонических текстов, к которому приступали непосредственно после знакомства с азбукой. Это требовало выработки специальных методических приемов, формирования особого типа учебной литературы. Для того чтобы писать по-славянски, человек должен был овладеть навыками использования обширного и многообразного репертуара клише. Видимо, некоторые памятники древнерусской литературы использовались в качестве способствующих этому учебных пособий. На эту роль, по некоторым признакам подходит «Моление (Слово) Даниила Заточника».

4. Рецепция александрийской грамматической системы.

Право грамматики на существование не было очевидным. Перенос акцента с изучения текстов на изучение системы был достаточно длительным, а иногда и болезненным. Окончательное утверждение грамматического подхода к изучению языка приходится на 17 век. Этот культурный процесс имел как идеологические, так и собственно лингвистические стороны.

Практически все национальные грамматические традиции Европы начинаются с переводных грамматик, постепенно адаптируемых к новому языковому содержанию. Начальный этап этой адаптации с предельной наглядностью демонстрирует первое славянское грамматическое сочинение «О восьми частях слова», представляющее собой очевидный перевод греческого источника. Знакомство с латинскими грамматическими сочинениями, опыт их переводов («Донатус» Дмитрия Герасимова) сделали возможным более свободное обращение с александрийской грамматической системой, реальное приспособление ее к славянским языкам (Лаврентий Зизаний и Мелетий Смотрицкий). Естественно, что и здесь не обошлось без лингвистических трудностей и религиозно-идеологических конфликтов.

5. Традиция языкового коллекционирования в Европе XVI - XVIII вв.

Великие географические открытия повлекли за собой и великие лингвистические открытия. Знакомство с чрезвычайным разнообразием человеческих языков породило традицию языкового коллекционирования, составления сводов информации о языках мира, многоязычных словарей и собраний текстов на этих языках. Завершающие эту традицию словарь П.С. Палласа, «Митридат» И.Х. Аделунга и И.С. Фатера и некоторые другие труды стали важной предпосылкой сравнительно-исторической революции в лингвистике.

6. Проблемы родства и «старшинства» языков в историографии XVII-XVIII вв. Этимология как «вспомогательная историческая дисциплина».

Во множестве исторических сочинений XVII - XVIII вв. мы обнаруживаем этимологические экскурсы, призванные подтвердить точку зрения автора на исторические судьбы народов древности и нового времени.

Для ученых XVII века традиционным было представление о том, что изначально божественная природа человеческого языка была в дальнейшем искажена, что языковые изменения представляют собой по преимуществу результат порчи языка, «в языке траты и неисправности в речи». Естественно, что при таком взгляде на эволюцию языка критерием языкового совершенства становится близость к «праязыку», рассматриваемая как «древность», как «первенство языка перед другими». В качестве такого близкого к праязыку часто предлагался родной язык автора.

В России заслуживают внимания этимологические опыты Тредиаковского, Ломоносова, Сумарокова, В. Тузова, М. Щербатова, П. Болтина, Дамаскина (Семенова-Руднева) и др. При всей их наивности этимологии эти отнюдь не были чем-то абсолютно произвольным. Они должны рассматриваться не как «лингвистические анекдоты», а как существенный этап в становлении научных взглядов на историческое развитие языков, как одна из важнейших предпосылок возникновения сравнительно-исторического метода.

7. Представление о языковом идеале в спорах о языке в XVIII в. и традиция языкового конструирования. В ХVIII в. мнение о деградационном характере языковой эволюции, о том, что в результате изменений язык все более отдаляется от идеального состояния, почти незаметно, без явных признаков полемики сменяется прямо противоположным.

Характерная для эпохи Просвещения вера во всесилие разума проявилась и в подходе к языку. Стремление рационализировать существующие языки или даже разработать новый язык, в основе которого лежали бы разумные основания, было распространено в Европе XVIII в. повсеместно. Это стремление выливалось как в скромные орфографические предложения, так и в широкомасштабные языковые утопии, ориентированные на радикальное реформирование языка.

8. Органическая метафора в истории лингвистической мысли.

Обсуждая языковые проблемы, носители европейских языков регулярно прибегают к выражениям, заимствованным из сферы живой природы: язык-предок, развитие языка, родословное древо, организм языка и пр. Общекультурные и научные концепты, формируемые органической метафорой, заслуживают самого пристального изучения. Разные поколения лингвистов вкладывают в эти выражения разный смысл. Ср., например, понятие организм языка в натуралистической лингвистике А. Шлейхера и в логико-грамматической концепции К.Ф. Беккера.

9. Профаническая проекция науки о языке.

Лингвистические (как, впрочем, и любые научные) концепции иногда приобретают значимость, выходящую за пределы науки. При этом следует учитывать, что наряду с самостоятельностью развивающаяся наука приобретает эзотеричность. Для научных занятий становится необходимым систематическое образование, недостаток которого не может быть возмещен ни природными способностями, ни повышенным интересом к предмету. Питательной средой для лингвистики в стадии ее формирования являются непрофессиональные рассуждения о языке, лингвистическая публицистика, разнообразные любительские опыты. Это явление сохраняется как культурный феномен и в наше время, однако для современного языкознания, как и для современной исторической науки, историко-лингвистические штудии, например, А. Югова, В. Чивилихина или А. Фоменко представляют интерес лишь в качестве возможного объекта исследования. Они интересны, в частности, как пример актуализации тенденций, характерных для языкознания или историографии прошлых, далеких веков. В современном мире живут кое-где еще первобытные охотничьи племена. Точно так же среди наших современников (и даже среди лингвистов) встречаются люди, взгляды которых на язык стадиально соответствуют семнадцатому веку.

В последние годы мы все чаще говорим о «человеческом факторе» в языке. Но всегда ли мы руководствуемся этим принципом при оценке различных лингвистических теорий наших коллег по науке – как соотечественников, так и зарубежных ученых? Критически оценивая их исследования, не слишком ли часто мы забываем, что критика – не только и не столько повод найти просчеты в чужой теории, но еще и способ выявить все позитивное в ней на общее благо? Не следует забывать, что само занятие наукой, особенно гуманитарной, – эксперимент исследователя над самим собой, а, следовательно, предполагает значительную долю самоотверженности. Постараемся поэтому по возможности более глубоко понять теоретиков прошлого и настоящего, не навешивая обидных ярлыков. Не будем забывать, что непонятое нами раньше мы нередко впоследствии принимаем, – но только в лучшем случае с запоздалой благодарностью и с раскаянием в своей непонятливости. В худшем случае и чаще – без благодарности и слишком поздно.

Л. Блумфилд в 1925 г. писал: «Наука о языке, имеющая дело с наиболее базисным и простым из человеческих социальных институтов – это наука о человеке (или наука о духовности, или, как принято, было когда-то говорить, моральная наука). Методы языкознания напоминают методы естественных наук, и то же можно сказать и о его результатах. Отличается же языкознание от естественных наук тем, что его предмет непосредственно связан с компактными и постоянно меняющимися группами людей, с речевыми коллективами. Таким образом, дополнительно к динамике, изучаемой естественнонаучными методами, языкознание привносит еще и тот разряд изменений, который известен под именем «история», такое изменение более динамично, а потому и более наглядно, чем биологическое изменение».

Как бы продолжая эту идею – а она отражала дух времени, – Э. Сэпир в статье 1929 г. связал начало языкознания как науки со сравнительным изучением и реконструкцией индоевропейских языков: «В ходе своих углубленных исследований индоевропейских языков лингвисты последовательно развили технику, гораздо более совершенную, чем техника других наук о человеческих организациях». Тем самым языкознание следует признать наиболее подходящим инструментом для изучения явлений культуры. Но при этом следует иметь в виду, замечает Сэпир, что лингвистика должна взглянуть на вещи шире, выйти за рамки простого классифицирования и упорядочения данных и постараться понять, чéм она может быть полезной для интерпретации человеческого поведения в целом.

Эти два довольно близких суждения характеризуют взгляд на лингвистику в начале первого, подготовительного периода. В конце же этого периода, в 1942 г., происходит заострение собственно таксономической проблематики в преддверии следующей эпохи – выработки процедур анализа. В это время Ч. Хоккет писал: «Лингвистика – классифицирующая наука. Исходными для такой науки являются: 1) мир дискурса и 2) критерии, используемые при классифицировании. Выбор и предварительное упорядочение данных определяют область применения анализа; выбор же критериев устанавливает уровень анализа. В лингвистике есть различные области применения анализа, но при этом два основных уровня – фонологический и грамматический – имеют свои подразделения». Аналитическая процедура – это процесс проб и ошибок, когда одно приближение сменяется другим. Лингвист «собирает фонологический и грамматический материалы одновременно, хотя больше внимания уделяет то одному, то другому уровню. На некоторых стадиях он может опираться на интуицию, но затем вступают в действие строгие критерии. В конечном итоге возникает возможность адекватной оценки материала. Тогда все зависит от того, чтó наиболее удобно для данного языка; если исследуемый корпус материала – письменные записи, то сами дефекты фиксации могут предопределить и порядок представления результатов».

Но вот наступает второй – «методический» – период, период поиска эффективных методов и строгих процедур. Теперь мы встречаем высказывания о том, что лингвистика – исключительно эмпирическая наука, и именно поэтому она не должна заниматься общими проблемами. Стремление найти надежные процедуры анализа привели к предположению о четкой границе между языкознанием и другими гуманитарными науками и о «самоценности» исследования языка; связи же между психологией неязыкового поведения и языковым материалом, как констатировал в 1953 г. Э. Леннеберг, еще не были вполне проанализированы.

Стремление к специализации, а также несомненные достижения в выработке строгих процедур (что, скорее, выявило их ограниченность, чем реально приблизило исследователей к решению задачи процедурного «обнаружения» грамматики языка) создали вокруг языкознания к середине пятидесятых годов ореол очень далеко продвинувшейся в своем развитии, систематичной, точной научной дисциплины: «Ученые, исследующие общество, стремясь к точности формулировок своих теорий, с завистью смотрят на столь точные формулировки в грамматике и в описании экспериментально-фонетических исследований, которыми изобилуют лингвистические журналы; да и сами лингвисты порой начинают верить, что именно они могут указать путь к новой научной революции в понимании поведения человека», – так с иронией писал Р. Лиз в 1957 г., когда все яснее намечались контуры нового кризиса и подготавливалась почва для перехода от «методического» к теоретическому периоду развития языкознания.

Итак, «научное языкознание» было лозунгом (целью, к которой призывали) в подготовительный период; в методический период появилась вера в то, что эта цель уже достигнута. Но только в теоретизирующий период можно с уверенностью сказать, что языкознание становится наукой, причем гуманитарной наукой, т. е. наукой о человеке.




Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   23


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет