Вдохновение как уменьшение эгоизма



жүктеу 4.66 Mb.
бет10/16
Дата07.02.2019
өлшемі4.66 Mb.
1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   ...   16

Всё время что-то делаю. Понять бы ещё что.
Забыл сверчок свой шесток.
Это ещё доказать надо — что важно, а что ерунда.
Есть выражение: «такой-то втрескался в такую-то»; когда я это слышу, по мне самому проходит трещина. Казалось бы, все эти «втрескался», «врезался», «втюрился» — порождение Советской эпохи, каких-нибудь 20-х годов, ан нет. 1853 год, дневник Александра Дружинина: «Работать не стоит приниматься, я думаю, к обеду приедет Мейер. Как жаль, что в пятницу не было Маслова, — я ему с злой целью столько говорил про Софью Александровну, что он, почти наверное, в нее бы врезался». (Дружинин А.В. Полинька Сакс. Дневник. М., 1989. С. 189.) Выбор глагола не делает чести Дружинину, но понятно, что это не его изобретение, что корни русского цинизма глубоко уходят в историческую почву и вырвать их оттуда едва ли кому удастся.

Профессия научила меня говорить, когда есть что сказать и когда сказать нечего.


Письма Господу Богу.
Спрашиваю девятиклассницу: «Что у тебя лучше всего получается? Бог с ними, тройками по физике и математике, но что-нибудь ты умеешь делать хорошо? Немного подумала: «Играть с маленькими детьми». Принято.
Незнание значений слов не освобождает от ответственности.
Запечатать судьбу в конверт.
Выкарабкивание из общих мест.
Не помню, где прочитал: «Я не боюсь умного читателя, потому что знаю, что он поймёт меня, и не боюсь глупого, потому что он всё равно не поймёт меня». Искал у Руссо, у Стендаля, больше не знаю, где искать. Тут сказано главное... сказано всё.
«Понедельник Вчера мы были в соборе. Я опять испытала за мессой то особое чувство, которое я уже несколько лет испытываю в церквах, соборах: только тут и есть весь смысл жизни, только тут и находится настоящее. Необыкновенно хорошо звучал орган, трогательны были кармелитки». («Устами Буниных», И.А.Бунин, 17.07.1922.)
Кризис в оазисе.
Демократия — когда все перебивают друг друга.
«Я боялся, выдержит ли непривычный организм массу суровых обстоятельств, этот крутой поворот от мирной жизни к постоянному бою с новыми и резкими явлениями бродячего быта? Да, наконец, хватит ли души вместить вдруг, неожиданно развивающуюся картину мира? Ведь это дерзость почти титаническая! Где взять силы, чтоб воспринять массу великих впечатлений? И когда ворвутся в душу эти великолепные гости, не смутится ли сам хозяин среди своего пира?» (И.А.Гончаров, «Фрегат «Паллада». М. 1976. С. 13.)
Кофе, груши, Бальзак.
Сквозь все разумения и недоразумения, какие были, есть и будут.
Дар понимания.
Ни дня без строчки. Хотя бы чужой.
База данных — моё Кощеево яйцо. Нет базы — нет меня.
Аура непреходящего смысла.
Появляться во всё более слабом растворе.
Из «Черепа» Баратынского:

Живи живой, спокойно тлей мертвец!

Всесильного ничтожное созданье,

О человек! уверься наконец,

Не для тебя ни мудрость, ни всезнанье!

Два вопроса: что знать и что делать с полученным знанием? Постоянно думаю об этом, даже когда не думаю. Я не считаю человека ничтожным созданием, но всезнание ему, действительно, не дано... просто не положено. И Бог в шутливой форме напоминает об этом. Все мои интервенции в мир знаний мало что меняют. Что бы ни было в числителе, в знаменателе бесконечность. Если бы даже я знал всё — что бы я делал с полученным знанием? То-то и оно.

Я не бросаю вызов небесам, понимая, что он упадёт обратно, пожалуй, ещё и на меня.
Трудно что-то объяснить человеку, который ушёл от истины слишком далеко. Он уже в системе иных координат.
К 2015 году людей, посредственно знающих английский, будет много, людей, свободно владеющих русским письменным, мало, при этом большая часть документации будет на русском языке. Сегодня сотрудник, умеющий грамотно составить деловое письмо, в цене, завтра ему цены не будет.
Я, действительно, несовершенен. Даже справка где-то была.
Клуб неврастеников.
Человек, умеющий довольствоваться малым, незаметно для себя начинает довольствоваться только малым. (н. м.)
«1925 — Всерьез взялся за ремесло писателя, сопровождаемое полной нищетой. Обходя дом за домом, продавал сборник своих стихотворений в прозе «Меццо-тинто». (Генри Миллер, «Размышление о писательстве».)
Бог глупых случайностей опять подшутил надо мной.
Унылый прагматизм.
Бывает такая вялость, что хочется, вот как раньше грузовик рукояткой заводили, чтоб и во мне покрутили рукояткой. Что-то заурчит внутри, застучит, затарахтит, и, может, я проснусь для жизни.
«Занялось утро. Под окном чирикнула птица. Над соседней крышей просиял кусочек оранжевого неба. И вот кто-то быстро и весело пробежал по лестнице. Это был Пьеро.

— Папа Карло, я привёл докторов! — крикнул он. — Вот они!

А в дверь уже входили лесные доктора — профессор Сова, фельдшерица Жаба и народный знахарь Жук-Богомол. В каморке сразу запахло сосновой хвоей, болотом и свежими лесными травами. Карло улыбнулся, Мальвина сделала книксен, а Буратино стал на голову и задрыгал ногами от радости!

Сова выступила вперёд и сказала:

— Папа Карло! Мы простые лесные звери, не учёные, как другие доктора! Но мы вас любим и будем лечить бесплатно!

— Прекрасно придумано! — вскричали куклы.

Доктора пожелали осмотреть больного. Сова долго слушала его сердце, задумчиво хлопая круглыми жёлтыми глазами.

Жаба осторожно пощупала его живот мягкой и влажной лапой. А Жук-Богомол слегка постучал его по коленке своей сухонькой ручкой, похожей на увядший стебелёк. Потом они долго качали головами.

Множество больных вылечили они на своем веку, но такой странной болезни ещё не видывали. Случалось им перевязывать птенчику сломанное крыло, вправлять белке вывихнутую лапку, выдёргивать ежу больной зуб, лечить кошек от головной боли, а лягушек от сердечных припадков. Но болезнь папы Карло была совсем особенная. У него ничего не болело, и всё же он был тяжело болен.

Наконец Сова вынула из кармана клетчатый платок, протёрла очки, откашлялась и сказала:

— Болезнь очень опасная! Вам, папа Карло, не хватает счастья! Постарайтесь его раздобыть!

— Ах, счастье — лучшее лекарство! — вздохнула Жаба.

А Жук-Богомол одернул свой серый сюртук, надел шляпу и сказал:

— Принимайте счастье в порошке или в пилюлях. Это вас спасет!

Они поклонились и ушли».

(Елена Данько, «Побеждённый Карабас».)


На сто женских особей одна женщина.

Откроем счёт, но считать не будем.


У глупости — вот такая пасть! Всех пережуёт и переварит.
Под вопросом — но таким маленьким, что его и не видно.

Я бы хотел жить в обществе, одухотворённом выстраиванием творческого человека, вместо этого живу в деидеологизированном обществе. Слушал «Родительское собрание». К.Л. задаёт вопрос: каким должно быть содержание школьного образования? В студии три педагогических кита, двое из которых, не вдаваясь в подробности, говорят, что образование должно готовить человека к любым поворотам судьбы — он должен уметь учиться и переучиваться. Так, но ведь это и есть человек творческий, между тем акцент не на творчестве, не на самораскрытии человека, а на практике выживания. Выживание — не идеология. Мещанство — не идеология. Если во мне есть подавленность, то связана она в первую очередь с отсутствием общественной перспективы. Я гораздо более общественный человек, чем может показаться. Надысторический культурный социум — это, конечно, прекрасно, но нужен ещё социум конкретно-исторический. У Пушкина есть строки: «Мы рождены для вдохновений, Для звуков сладких и молитв». Кто-то рождён для молитв — я для вдохновений. Одному мне не вдохновиться, не взмыть — только вместе.


Чудо в приоткрытых дверях. Удар по сердцу.
Облагораживание вкуса.
Явился (таки!)
«Вообще, признавая в Некрасове много хороших качеств и считая его почти другом, я должен сознаться, что, с одной стороны, для литературных дел он чуть не хуже Панаева (хуже которого и быть нельзя человеку). Человек имеет право лениться, но порой апатия Некрасова мутит моют душу. Благодаря мертвечинному складу своей натуры, Некрасов, не желая худого, делает дела чисто непозволительные. То поддается чужому влиянию, то он доводит неаккуратность в делах до последних пределов, то нарушает он все правила приличия, оставляя письма без ответа, требования без исполнения, дела без движения. По временам он точно гнилое дерево, которое ломается, чуть на него захочешь облокотиться. <…> И что хуже всего — для Некрасова пропадает без пользы и совет, и дружеское предостережение, и горький опыт: беды и хлопоты не выучивают его ничему. Он смотрит на себя и на жизнь как на истертое платье, о котором не стоит заботиться, но что скажет он, если люди, наиболее к нему расположенные, в свою очередь станут смотреть на него, как на истертое платье?» (Дружинин А.В. Полинька Сакс. Дневник. М., 1989. С. 194-195.)
Она вегетарианка. Как гусеницы.
Н.И.Греч о Герцене: «незваный летописец русский». (Н.И.Греч, «Записки о моей жизни».)
Без сучка, но с задоринкой.
В 50-е бальные танцы обвиняли в «оторванности от жизни».
С. не просто красива — здесь высокий стандарт красоты. Взвешивать и обсуждать нечего.
Пустить мысль в свободное плавание.
Пребывать в эпистолярных отношениях.
Из Интернета: «Помню, как в пятом классе мальчишки передали мне записку от очередного влюбленного. На его глазах, даже не разворачивая листочек, я порвала послание. И долгое время считала, что поступила правильно. Жалею... Теперь во мне женское любопытство сильнее гордости».

«Вы хотите ехать с некоторым удобством и если хоть сколько-нибудь дорожите своим душевным спокойствием, берите с собою как можно более денег. Проклятые слова: «Пожалуйте на водку!» — на расстоянии 500 верст будут раздаваться в Ваших ушах с утра до вечера, с вечера до утра. Вам придется платить за всякие пустяки, за самую ничтожную мелочь. В Ефремове взяли с меня за перетяжку 3-х колес 3 руб. 90 к., в Воронеже они стоили бы не более 75 коп. серебром, что положительно мне известно. На последней станции под Москвою сломался шкворень, за сварку которого я заплатил 1 руб. 50 коп., тогда как его можно приобрести за 75 коп. новый. Завяжут или развяжут какую-нибудь веревку на Вашем экипаже — давайте на водку; подмажут колеса, кроме положенных на это 12 к., — опять давайте на водку... Верите ли, наконец приходишь в бешенство, когда является какая-нибудь глупая рожа старосты, подстаросты, дворника, почтового сторожа, и так далее, и так далее и ни за что ни про что, с наглейшею улыбкой, произносит свое привычное: «Пожалуйте на водку!» Короче, если Вы в дороге будете кротки и терпеливы, Вас обдерут, как липку». (И.С.Никитин — М.Ф.Де-Пуле, по дороге из Воронежа в Москву. 1960, июнь.)


А если на ком свет клином сошёлся, то клин клином вышибают.
«Песни невинности» Блейка.
Я мог бы найти с нею общий язык, но сам этот язык мне неинтересен.
Иногда понять другого — понять, как мало ему нужно.
«...Как люто завидовала интеллигенции люмпенско-мещанская власть! Есть прелестный устный рассказ Б.М.Эйхенбаума об одном диалоге с соседом, знаменитым драматургом Евгением Шварцем. У Эйхенбаума жил породистый кот, смиренный в обычное время, но начинавший ревниво бушевать, когда к хозяину приходили гости; чтобы освободиться, при появлении Шварца, от мяукания и царапанья, Эйхенбаум отнес кота за дверь и плотно ее притворил. Кот начал страстно царапать дверь снаружи.

  • Вот вы, Евгений Львович, специалист по психологии животных, — виновато-улыбчиво обратился хозяин, — объясните, почему он так нервничает?

  • Наверное, он думает, что мы здесь без него мышей едим...

Эта мысль Шварца: «без нас мышей едят» — является ключом, даже символом, объясняющим мещанскую зависть к интеллигенции. Мещане (имею в виду не социальный статус, а психологический и мировоззренческий фундамент, где главные черты — бездуховность и накопительство) ведь прекрасно понимают, что там, «за дверью», другой, более высокий, более интересный и яркий, более разумный и нравственный мир. Одна спекулянтка дамскими тряпочками предлагала моей знакомой, работавшей всего на полставки доцента, платить сумму второй полставки, чтобы та раза два в неделю гуляла с ее пятилетней дочерью, уча ее интеллигентскому мышлению, привычкам, речи...» (Егоров Б.Ф. Структурализм. Русская поэзия. Воспоминания. Томск., 2001. С. 440-441.)
Жалоба: «Не хотели дать жалобную книгу. Других жалоб нет».
Доздоравливать.
Уступать место молодым, как в трамвае уступают старым.
Из возрастных мыслей: человек должен во что-нибудь верить; мысли о самоубийстве и пр.
Готические планы.
Воля как субстанция. (н. м.)
Подсчитывают время, потраченное на сон и еду, и не подсчитывают потраченное на поиск неизвестно куда сунутых или брошенных вещей, а оно отнимает не меньше времени, чем еда.

Видишь, как удачно всё складывается и вычитается.


Сёстры исповедницы и утешительницы.
В аптеке: «Что у вас новенького?»
Забывается, что казалось значительным; вспоминается всякая чепуха.
Кремлёвская диаспора.
— Посмотри, дружок, какие звёздочки,

Месяц август, ах, какие звёздочки.

— Только это, может, и не звёздочки,

Может, это золотые ласточки.

— Ну какие, милый друг мой, ласточки,

Месяц август, золотые гвоздики.

— Только это, может, и не гвоздики,

Может, это голубые капельки.

— Ну какие, милый друг мой, капельки,

Месяц август, голубые цветики.

— Только это, может, и не цветики,

Может, это красные комарики.

— Ну какие, милый друг, комарики,

Месяц август, золотые зернышки. —

Только это, может, и не зернышки,

Может, это глазки Божьих ангелов.

(В.Гаврилин, «О музыке и не только... Записи разных лет».)
Наблюдение со стороны: молитва не убавляет время, а прибавляет.
Привилегии старости.
Серое настроение высветлилось в тон зимы.
«Кстати об островах: часа в два ночи в среду на четверг открыл я глаза и вдали увидел огненную точку какого-то маяка. Это было Борнгольм! Маяк показался мне духом одного Русского, плывшего некогда здесь, завидевшего этот остров и создавшего сказку, в которой запутался он сам, но которую Россия читала с жадностью и упоением, так что даже первые познания в географии каждого ребенка начались с тебя, остров Борнгольм, так что и теперь, в годы мужества, не верится, чтобы ты, Борнгольм, мог принадлежать какой-то другой державе, а не России... Этот русский первый прикрепил действующих лиц своих к действительной почве. До него были только острова любви, фантастические государства, небывалые города, носившие иногда, впрочем, имена городов русских; он первый поэтическим чувством сдул все эти призраки и влил в людей и в самую почву жизнь и бытие, живут еще они и до сих пор». (П.В.Анненков, «Путевые записки».)
Лучшее, что создано Кукольником, — портрет работы Брюллова.
Скучание по человеку.
Какое счастье, что вы не моя жена!
Человек в мире предметов сам в каком-то смысле предмет и часть системы. Когда функциональное равновесие нарушено, он чувствует себя некомфортно, а то и вовсе заболевает.
Объятья, предназначенные не для меня.
Наверное, я не прав, нападая на стадные чувства: предшественницы наши жили стадами, у них и теперь есть вожак, которому подчиняются естественно и охотно.
Несовершенный человек в несовершенном мире.

«Как на каменну стену надеялись они на Василья Фадеева и больше не боялись ни водяного, ни кутузки, ни отправки домой по этапу; весёлый час накатил, стали ребята забавляться: боролись, на палках тянулись, дрались на кулачки, а под конец громко песню запели:

Как споём же мы, ребята, про кормилицу,

Про кормилицу про нашу. Волгу-матушку.

Ах, ну! Ох ты мне! Волгу-матушку.

Мы поплавали по матушке и вдоль и поперек,

Истоптали мы, ребята, её круты бережки.

Ах, ну! Ох ты мне! Её круты бережки.

Исходили мы на лямке все её желты пески,

Коли плыли мы, ребятушки, от Рыбной к Костроме.

Ах, ну! Ох ты мне! Как от Рыбной к Костроме.

А вот город Кострома — гульливая сторона.

А пониже ее Плёс, чтоб шайтан его пронёс.

Ах, ну! Ох ты мне! Чтоб шайтан его пронёс.

За ним Кинешма да Решма — тамой девушки не честны,

А вот город Юрьевец — что ни парень, то подлец.

Ах, ну! Ох ты мне! Что ни парень, то подлец.

В Городце-то на дворе по три девки на дворе,

А вот город Балахна — стоят полы распахня.

Ах, ну! Ох ты мне! Стоят полы распахня.

А вот село Козино — много девок свезено,

Еще Сормово село — соромники наголо.

Ах, ну! Ох ты мне! Соромники наголо.

А вот Нижний городок — ходи гуляй в погребок,

Вот Куманино село, в три дуги меня свело.

Ах, ну! Ох ты мне! В три дуги меня свело!

А вот Кстово-то Христово, развесёлое село,

Хоша чарочка маленька, да винцо хорошо.

Ах, ну! Ох ты мне! Да винцо хорошо.

Вот село Великий Враг — в каждом доме там кабак,

А за ним село Безводно — живут девушки зазорно.

Ах, ну! Ох ты мне! Живут девушки зазорно.

Рядом тут село Работки — покупай, хозяин, водки,

Вот Слопинец да Татинец — всем мошенникам кормилец.

Ах, ну! Ох ты мне! Всем мошенникам кормилец *.

Громче и громче раздается по каравану удалая песня. Дядя Архип молча и думчиво сидит у борта и втихомолку ковыряет лапотки из лык, украденных на барже соседнего каравана. На своём красть неловко — кулаки у рабочих, пожалуй, расходятся.

— Чего заорали, чёртовы угодники? Забыли, что здесь не в плесу? — крикнул он распевшимся ребятам. — Город здесь, ярманка!.. Оглянуться не успеешь, как съедут с берега архангелы да линьками горла-то заткнут. Одну беду избыли, на другую рвётесь!.. Спины-то по плетям, видно, больно соскучились!..

Смолкли певуны, не допели разудалой бурлацкой песни, что поминает все прибрежье Волги-матушки от Рыбной до Астрахани, поминает соблазны и заманчивые искушенья, большею частью рабочему люду недоступные, потому что у каждого в кармане-то не очень густо живёт. Не вскинься на певунов дядя Архип, спели б они про «Суру реку важную — донышко серебряно, круты бережки позолоченные, а на тех бережках вдовы девушки живут сговорчивые», спели бы, сердечные, про свияжан-лещевников, про казанских плаксивых сирот, про то, как в Тетюшах городничий лапоть плёл, спели бы про симбирцев гробокрадов, кочанников, про сызранцев ухорезов, про то, как саратовцы собор с молотка продавали, а чилимники, тухлая ворвань, астраханцы кобылятину вместо белой рыбицы в Новгород слали. До самой Бирючьей Косы пропели бы, да вот дядя Архип помешал.

И дело говорил он, на пользу речь вел. И в больших городах и на ярманках так у нас повелось, что чуть не на каждом шагу нестерпимо гудят захожие немцы в свои волынки, наигрывают на шарманках итальянцы, бренчат на цимбалах жиды, но раздайся громко русская песня — в кутузку певцов.

Смолкли рабочие, нахмурясь кругом озирались, а больше на жёлтый сыпучий песок кунавинского берега: не идет ли в самом деле посуленный дядей Архипом архангел. Беда, однако, не грянула. Иные забавы пошли у рабочих. Скучно. Здоровенный, приземистый, но ширь в плечах парень, ровно из перекатного железа скроенный, Яшка Моргун, первый возвеселил братию, первый нову забаву придумал. Опрокинул порожнюю из-под сельдей кадку, сел из неё и крепко обвил ногами. Вызывает охотников треснуть его кулаком во всю ширь аль наотмашь, как кому сподручнее: свалится с кадки, платит семитку, усидит — семитка ему; свалится вместе с кадушкой, ног с нее не спуская — ни в чью. Сыскались охотники, восемь раз Моргун не свалился, два раза кадка свалилась под ним, и повалился он плашмя, не выпустив кадки из ног. Четвертак без малого у Яшки в кармане, — за косушкой послал.

— Хочешь, ребята, стану орехи лбом колотить? — так после подвигов Яшки голосом зычным на всю артель крикнул рябой, краснощёкий, поджаристый, но крепко сколоченный Спирька, Бешеным Горлом его прозывали на всех караванах первый силач. — Не простые орехи, грецкие стану сшибать. Что расшибу, то моё, а который не разобью, за тот получаю по плюхе — хошь ладонью, хошь всем кулаком.

С шумом, с криком, со смехом артель приняла вызов Спирьки. Софронку к бабёнке перекупке на берег послали, два фунта грецких орехов Софронка принес; шесть оплеух, все кулаком, Бешену Горлу достались, остальными орехами Спирька вдоволь налакомился.

Кузьма Ядрёный, родом алатырец, сильный, мощный крепыш, слова не молвя, на палубу ринулся навзничь. Звонко затылком хватился о смоленые гладкие доски. Лежа на спине, он так похвалялся:

— Катай поленом по брюху, по грошу за раз. Весело захохотали рабочие и, нахватав поленьев, принялись за работу. Дядя Архип стал было их останавливать: что-де, вы, лешие, убийства, что ли хотите?

— Дурень ты, дядя, — крикнул Кузьма Ядрёный ему на ответ. — Спина, что ли, брюхо-то?.. Кости в нем, что ли?.. Духу наберусь, вспучу живот — что твой пузырь. Катай, ребятушки, не слушай его!..

И катали ребята. На целу косушку выиграл Кузька Ядрёный и встал как ни в чем не бывало.

И долго ещё, пока не стемнело, так забавлялся, так потешался рабочий народ. Не хитры затеи, дики забавы, да что же делать, когда нет иных налицо. Надо же душу чем-нибудь отвести...

Поздно, к самой полночи, воротился на баржи приказчик. Безмолвной, тяжко вздыхающей толпой бурлаки его обступили. Двигаясь важно к казёнке, отрывисто молвил Василий Фадеев:

— Милости ждите. Завтра расчёт. И в ночной тиши раздались радостные клики по всему смолокуровскому каравану».

* Путевая бурлацкая песня. В ней более, чем тремстам местностям, от Рыбинска до Бирючьей Косы (ниже Астрахани на взморье), даются более или менее верные приметы.

(Мельников-Печерский П.И. На горах. Книга первая. Глава пятая.)
Научная проблема как знание о незнании. (н. м.)
В энциклопедии — 488 вероучений. Это на сегодняшний день, а если добавить те, что были? А сколько ещё появится!..
Богу — богово, кесарю — кесарево, или на чужой каравай рот не разевай. (н. м.)
Почему «муха-цокотуха»? Мухи не цокают. Опять из-за рифмы? Из-за редубликации?
«Есть больные — оптимисты и мечтатели, они бодры и все время строят планы, как они поведут себя, выйдя из больницы, планы явно преувеличенные, которых они и не исполнят, и не смогут исполнить. Но это им очень помогает в нервном, да и в физическом отношении. И на окружающих, по крайней мере, на меня, они действуют отлично. Другие думают стандартно, что положение больного требует особого поведения: говорить, как раздавленная жаба, кряхтеть, стонать и глубоко оскорбляться при всяком обращении с ними, как со здоровыми. Обижаются они также, когда поправляются, будто их разжаловали из чина: всё продолжают квакать и кряхтеть. (М.Кузмин, «Дневник 1934 года».)

Вегетативное размножение просьб.


Мы приходим в эту жизнь, чтобы что-то взять и что-то дать. Берут все, дают немногие.
«...В Берлине опять неистовство перед «Художественным Театром». И началось это неистовство еще в прошлом столетии. Вся Россия провалилась с тех пор в тартарары — нам и горюшка мало, мы все те же восторженные кретины, все те же бешеные ценители искусства. А и театр-то, в сущности, с большой дозой пошлости, каким он и всегда был. И опять «На дне» и «Вишневый са». И никому-то даже и в голову не приходит, что этот «Сад» самое плохое произведение Чехова, олеография, а «На дне» — верх стоеросовой примитивности, произведение семинариста или самоучки». («Устами Буниных», И.А.Бунин, 03.10.1922.)
Молитва от облысения.
Ни жалости, ни злорадства.
«Захвати паспорт, чтобы я убедился, что это ты». (Долго не виделись.)
Начальство надо знать в лицо и во все места.
По-тётимотински.
«Мандельштам легко завязывал дружбу и с мужчинами и с женщинами, но быстро терял интерес к своим временным друзьям. Меня даже пугало, как он охладевает на глазах к людям, с которыми только что ждал встречи, вел разговоры, жил общей жизнью. Он признавался, что в отношениях с людьми он — хищник, берет, что может, а затем отворачивается. (Так было и с его единственной влюбленностью — с Ольгой Ваксель, весь роман с которой уложился в два приблизительно месяца.) Одно время он любил поболтать с Эммой Герштейн, а потом я вдруг услышала: «Как быстро Эмма превратилась в тетку». С ней-то был не роман, а просто приятельство. Он выслушал все, что она могла сказать про марксизм, что заняло с месяц, а потом начал убегать от разговоров. Точно так было и с Кузиным, хотя тот исчерпывал свой золотой запас около года. Дольше держались шутливые дружбы — вроде Маргулиса — без разговоров, с одной болтовней, а также устоявшиеся, но к концу совсем пустые отношения с Нарбутом и Зенкевичем». (Мандельштам Н.Я. Вторая книга. М., 1990. С. 190.)
Чередуя вздохи со стонами.
Не любо не слушай, а врать не мешай. (пословица)
Нашёл бомж на помойке письма Юрия Никулина и отнёс в цирковой музей. Наверное, понимал, что за это что-то дадут. Действительно, дали. Купили новую одежду и билет для поездки на родину.
Соображательные способности.
Попурятина.
Уж больно ты умный, как я погляжу.
Имя: Инакомысл (ср. Гостомысл).
Если бы меня спросили, что такое свобода совести, я бы ответил, что это свобода поступать или не поступать по совести. Как это связано с религией, мне непонятно.
Тост: за всё, что не так!
Кольцо с бирюзой от насильственной смерти. (н. м.)

Пастернак перед смертью считал достойными внимания лишь 27 своих произведений.


Съедобные знаки внимания.
Неизмеримость содержания. (н. м.)
«Приводя в пример себя самого, он проповедовал мне удивительную литературную гигиену. Следовало запереться на два-три года, пить только воду, питаться размоченными бобами, как Протоген, ложиться спать в шесть часов вечера, вставать в полночь и работать до утра, день употребляя на правку, дополнение, сокращение, совершенствование написанного за ночь, на чтение корректур, заметки, изучение необходимого материала, а главное, хранить полное целомудрие. Он в особенности настаивал на этой последней рекомендации, весьма суровой для молодого человека двадцати четырех или двадцати пяти лет от роду. Если послушать его, выходило, что истинное целомудрие приводит к наивысшему развитию духовной мощи и придаёт тому, кто его соблюдает, неслыханную способность к творчеству. Я робко возражал, что величайшим гениям не возбранялись ни любовь, ни страсть, ни даже наслаждение, приводил знаменитые имена. Бальзак, покачав головой, ответствовал:

— Без женщин они и не такое бы сделали.

Единственная уступка мне, на которую он соглашался, да и то с большим сожалением, — это дозволение видеться с любимой особой один раз в год по полчаса. Переписку он разрешал — «это вырабатывает стиль». (Теофиль Готье, из книги «Оноре де Бальзак». По кн.: Бальзак в воспоминаниях современников. М., 1986. С. 113.)
Взрыв негодования — и я отброшен взрывной волной.
Знания как камешки в калейдоскопе: никогда не знаешь, во что сложатся.
Поэтическая вольность, которую трудно принять:

От меня вечор Леила

Равнодушно уходила.

Нет имени Леила, есть Лейла — «темнота», «ночь». А может, не вольность, а восприятие с листа: Leila. Так даже убедительней, потому что, во-первых, перевод, во-вторых, писалось в 1836 году — в пору зрелости.


Сердечно-сосудисто поздравляю.
Надо любить и жить любовью, тогда всё начнёт получаться.
«Читаю Блока — какой утомительный, нудный, однообразный вздор, пошлый своей высокопарностью и какой-то кощунственный. <…> Да, таинственность, все какие-то «намеки темные на то, чего не ведает никто» — таинственность жулика или сумасшедшего. Пробивается же через все это мычанье нечто, в конце концов, очень незамысловатое». («Устами Буниных», И.А.Бунин, 1922.)
Уголки губ опускаются вниз.
Привязанность собаки на поводке.
Для трагедии не трагично, для комедии не смешно.
Высшая гармония как высшая банальность. (Георгий Иванов, «Распад атома».)
Можно сказать «язык богов» — «язык бога» сказать нельзя. Чтобы бог мог общаться с ангелами, архангелами, архистратигами и пр., надо, чтоб они знали язык бога, но тогда это уже будет не персональный язык, а язык социума. В языческом мире, с его многобожием, действительно, был язык богов.
Моя жизнь среди верующих и курящих.

Фамилия: Фиолетов.


Любая глупая мысль имеет право на жизнь — хотя бы потому, что, пока она ни высказана, никто не может решить, глупая она или умная.
Название крейсера: «Неблагонадёжный».
Глупые случайности случаются каждый день, пора основать аксиденфулистскую церковь. Аксиденфулизм... Звучит не хуже, чем адвентизм или конгрегационализм. Все хотят истинной веры, а что истинней глупой случайности?
Человек, который боится жизни и будет бояться до момента, за которым никто ничего не боится и ничему не радуется.
Старинная привязанность.
В письме к Мэрион Терри от 14 февраля 1887 г. Кэрролл в шутливой форме предлагал определять человека как «животное, которое пишет письма».
Картофельный нос.
«Метод работы Бальзака был таков: он долго вынашивал сюжет, жил им, потом стремительным, неровным, неразборчивым почерком, почти иероглифами, набрасывал своего рода развернутый план на нескольких страницах и отсылал в типографию, откуда тот возвращался в виде гранок, то есть отдельных колонок текста, набранных посредине больших листов. Бальзак внимательно читал эти гранки, уже придавшие его черновому наброску тот безличный характер, каким не обладает рукопись, и призывал на помощь весь свой острый критический дар, словно то было чужое произведение. Опираясь на эту основу, он одобрял или не одобрял сам себя, что-то исправлял, что-то оставлял нетронутым, но главное, добавлял. От начала до середины или от конца фразы он проводил линии к полям — направо, налево, вверх, вниз,— указывающие на дополнения, вставки, вводные предложения, эпитеты и наречия. Через несколько часов такой работы страница гранок становилась похожа на детский рисунок, изображающий фейерверк. Стилистические ракеты отлетали от первоначального текста и взрывались со всех сторон. Кроме того, появлялись крестики, простые и сдвоенные, как на гербах, звездочки, солнца, арабские или римские цифры, греческие и латинские литеры — все вообразимые знаки отсылки, перемежавшиеся зачеркнутыми словами и строками. Если полей не хватало, к ним приклеивались хлебным мякишем или прикалывались булавками полоски бумаги, исписанные мелким почерком, чтобы сэкономить место, и, в свою очередь, исчерканные, потому что едва внесенные исправления сейчас же исправлялись снова. Печатный текст гранок почти исчезал под этой тарабарщиной, похожей на кабалистическое письмо, и типографские наборщики передавали гранки друг другу, ибо никто не хотел больше часа работать над Бальзаком.

На следующий день ему возвращали гранки со внесенной правкой, уже вдвое увеличившиеся в объеме. Бальзак снова брался за перо, снова дополнял текст, добавляя то новый штрих, то новую деталь, описание, наблюдение над нравами, характерное словцо, эффектную фразу, загоняя мысль в форму, все ближе и ближе подходя к намеченной идее, выбирая, как художник между тремя-четырьмя контурами, окончательную линию. Часто, завершив эту ужасную работу, требовавшую такой сосредоточенности внимания, на какую был способен один лишь Бальзак, он вдруг замечал, что такая-то мысль в ходе исправления исказилась, что такой-то эпизод слишком выпятился, что такая-то фигура, которую в масштабе всего произведения он задумал как второстепенную, вылезла вперед, — и тогда единым росчерком пера он мужественно уничтожал плод тяжкого труда нескольких ночей. В этих обстоятельствах он проявлял истинный героизм.

Шесть, семь, а порою и десять корректур возвращались исчерканными, переделанными, так и не удовлетворив стремления автора к совершенству». (Теофиль Готье, из книги «Оноре де Бальзак». По кн.: Бальзак в воспоминаниях современников. М., 1986. С. 116-117.)

Несколько мыслей, которыми я никогда ни с кем не делился и не поделюсь.


Нельзя, чтобы все жили как все.
«Побеждённый Карабас» Елены Данько (1941), продолжение «Золотого ключика». Карабас почти сумел отнять театр; с горя (буквально: от отсутствия счастья) папа Карло заболел; куклы отправляются на поиски счастья; не найдя его в Тарабарской стране, улетают в Ленинград; вслед за ними в Ленинград прибывают Карабас и Алиса; далее охота на кукол, нагромождение приключений; заканчивается переселением положительных героев в кукольный театр ленинградского Дворца пионеров (ещё не Жданова: его имя будет присвоено Дворцу в 1947 г.) и изгнанием отрицательных героев в Тарабарскую страну (за 101-й километр?) Написано слабо, но характерно. У Алексея Толстого папа Карло не курит (курит Карабас), у Елены Данько закурил: «Карло закурил трубку. Буратино влез к нему на колени. Артемон улегся у его ног, обсасывая косточку». Почему трубку, объяснять, я думаю, не надо.
Писать безоглядно.
«Нотариальный склад ума». (Бальзак, «Поиски Абсолюта».)
Жить молча.
Немножко мёртвое лицо.
Тапочки в виде пушистых зверьков. (н. м.)
Память губ.
«Турецкая пословица гласит: «Когда дом готов, в него входит смерть». Вот почему у султанов всегда бывают строящиеся дворцы, которые они остерегаются доводить до завершения. Жизнь как будто не терпит никакой полноты, кроме полноты несчастья. Ничего нет страшнее осуществленных чаяний». (Теофиль Готье, из книги «Оноре де Бальзак». В кн.: Бальзак в воспоминаниях современников. М., 1986. С. 134.)

Листаю тетради: «Чтобы замысел не казался исчерпанным, а жизнь осуществившейся, китайские императоры оставляли кусочек дворца недостроенным».


«Алло!..» — слово, которое я никогда не употребляю. А ещё, помню, говорили: «У аппарата».
«Как поделиться мыслями в Алжире?» (Мериме П. СС в 6 тт. Т. 6. М., 1963. С. 110.)
Спасли бы тело; душу я как-нибудь сам спасу.
Фотография и есть остановленное мгновенье. Только не «остановись!», а — «останься!»
«Русский патриотизм — это нечто уникальное; в нем бездна зазнайства; русские считают, что они непохожи ни на один народ и тем кичатся; они с гордостью разглагольствуют о темноте русских крестьян; похваляются своей загадочностью и непостижимостью; твердят, что одной стороной обращены на Запад, другой — на Восток; гордятся своими недостатками, наподобие хама, который оповещает, что таким уж его сотворил Господь, и самодовольно признают, что они пьяницы и невежи; не знают сами, чего хотят, и кидаются из крайности в крайность». (Сомерсет Моэм, «Записные книжки».)
«Я раздавлю его, как червяка!» Никогда не давил червяков; мне кажется, давить червяка ещё неприятней, чем самому быть раздавленным.
Бальзак пользовался исключительно вороновыми перьями.

Жорж Санд о Бальзаке: «Он находил красноречие и поэзию только тогда, когда переставал их искать».


Производственная внешность.
«Времена года» Пьяццоллы. Чем отличаются зима от осени, осень от весны, а весна от лета, я так и не понял
Грубо сколоченная ложь.
Послевкусие — на всю оставшуюся жизнь.
Условный читатель.
Внутренний выбор. Безмолвный.
Спецхран памяти.
Есть игра: набрасывать кольца на штырь — чтобы каждое кольцо зацепилось и съехало вниз. Главное — чтоб было куда бросать, чтобы был штырь.
— Почему ты так поздно появился в моей жизни?

— Не было автобуса.


Обызвествление души. (н. м.)
Должен же замысел хоть чем-то отличаться от воплощения.
«Совершенно совдепская жизнь. Холод такой, что сидим одетыми во все, что имеем — не люди, а слоеные пироги. На дверях одеяла, благо их в нашем шато много. В камине огонь. И все-таки лечь в постель нельзя. А ведь большинство французов живут так всю зиму». («Устами Буниных», В.Н.Муромцева-Бунина, 27.10.1922.)
Глубина вещей.
Общий гармонический знаменатель (к хоровому пению).
Пребудет в памяти.
Подумать, какие работы бывают! Лорд-хранитель королевских подвязок!.. Министр образования!.. Ни хрена не делают. Молодцы!
Неприличный возраст.
Во всех проекциях.

Только откликаясь на естественный интерес к материалу, поймёшь, что тебе интересно в этой жизни, что нет и что ты из себя представляешь. Никогда не говорил: это мне интересно, это нет, но всегда: мне интересно то, что мне интересно. В конечном счёте интересна оказалась человеческая мысль — в чём бы она ни проявлялась.


Психологическая совместимость с самим собой.
Оказаться за решёткой Летнего сада.
Негритянка в кокошнике. (н. м.)
«Поиски Абсолюта, или Абсолют халтуры» — так бы я назвал бальзаковский роман.
Речевые штампы — сверхмощные магниты, вырваться из поля которых удаётся немногим, а кто и вырвется, может оказаться в таком одиночестве, что запросится обратно. Я — не запрошусь.

Рай из элементов таблицы Менделеева.


Чудес не бывает. Объекты могут превращаться друг в друга, но для этого они должны умереть, распасться и уже после этого воскреснуть в новом облике.
Немного клоунады.
Место, не засиженное туристами.
У кого-то голова набита опилками, у меня бумажками.
В молодости я был более восприимчив к трагическим сторонам жизни, теперь к смешным.
Жизнь без прикрас.
Люди ищут истину на стороне, а она в них самих.
«Лексикон прописных истин» — лучшее у Флобера, именно он заставил меня впервые задуматься над устойчивыми предложениями как языковыми единицами. Многие думают, что они думают, а на деле эксплуатируют речевые и идеологические штампы. В 60-е я работал в цехе штампов и пресс-форм и знаю, какие стали идут на матрицы и пуансоны и какая ленточная сталь на них подаётся.
Патологически нормален.
Как понять фразеологизм «Ничего себе!»? Если бы людям всё, себе ничего, я бы понял.
Иногда хочется походить старыми тропами.
Просительный знак.
Читаю Бальзака. Почему всё так медленно передвигается в моей голове и так мелькает в его?
Дети, взрослые — никакой разницы.
Веди себя так, чтоб не надо было бледнеть за тебя.
Нельзя английскую поговорку «большому коту большую крысу» переводить как «большому кораблю большое плаванье».
Место во времени. (н. м.)
Десятистраничный предсмертный монолог.
Придумавший поговорку «свет клином сошёлся» ничего не знал о линзах и фокусе.
Кто-то живёт в своё удовольствие, кто-то в чужое.
Хорошо, если жизнь только кусает и царапает, она и прихлопнуть может в один момент.
Комплекс Закхея.
Что можно облизывать, кроме пальчиков?

Занятная штука кризис. Всё было — ничего не стало. Как в Библии, только наоборот.


Аптека «Горные вершины». На ночь я бы вешал табличку: «Спят во тьме ночной».

Умиротворяющее чтение (есть вдохновляющее).


Почему точка с запятой, а не запятая с точкой?
Игра мысли на лице делает красивые лица прекрасными.
Мясорубка не помнит, что молола вчера: свинину или говядину.
«Человек, принявший смерть в награду за божественный свет, которым озарил он землю, распятый на кресте и обратившийся после этого в бога, являет собой непревзойденное зрелище: это больше, чем символ религии, это вечный образ человеческой славы». (Оноре Бальзак. СС в 24 тт. Т. 24. М., 1960. С. 26.)
Просто мы пускаем бумажные птички.
Православный журнал «Догматик».
Быть совсем и со всеми хорошей.
Со школьной скамьи полюбил я учительницу Нину Петровну.
Современное прочтение драматического произведения не приискивание нового решения, но наложение нового исторического опыта — это то, что происходит само собой.
Развалиться на развалившемся диване.
Не хочу быть владычицей морскою, а хочу быть самим собою.
Это не узнаётся, а познаётся.
Разговор свиньи с курицей. (н. м.)
За три месяца до смерти Бальзак всё-таки женился на Эвелине Ганской.
Историки скрывают, что у девы... Проверьте, Гастингс, хорошо ли заперта дверь. Что у девы Марии был ещё один сын. <…>
Установка на шедевр, вечная жажда идеала... Боюсь, что это болезнь.

Места для инвалидов мысли.


«Умный профессор-славист Джон Глэд сказал, что он безошибочно определит по машинописному тексту письма, русский его печатал или американец: у русского обычно лишь слева небольшое чистое поле, все остальные три края страницы используются до предела; американец оставляет широкие поля со всех четырех сторон». (Егоров Б.Ф. Структурализм. Русская поэзия. Воспоминания. Томск., 2001. С. 458.)
Засунуть пиджак в брюки.
Помню, что положил на место, вспомнить бы, где оно.
Для меня нет неприкосновенных текстов, ни своих, ни чужих. Понимаю Горького, который, читая газеты, красным карандашом исправлял ошибки и больше к исправленным текстам не возвращался.
Если исчезнут смешные люди, будет совсем не смешно.
Палец как считывающее устройство.
Есть пределы, положенные природой. Я много думаю, много читаю, много пишу, но не замечаю, чтобы от этого стал умнее. Достигнув определённого уровня, можно, самое большее, удержаться на нём.

Отрицательный КПД.


Молиться, молиться и ещё раз молиться, как завещал Иоанн Кронштадтский, как учит «Единая Россия».
К голубям с брезгливостью, к воробьям с симпатией, к воронам с уважением.
Воротники бывают отложные и безотлагательные.
Диагноз: простая русская баба.
«Итальянский художник задумает написать святую деву на земле так, словно она находится на небе. Фоа картины будет лазурным. Ярко освещённую фигуру он наделит идеальностью, вытекающей из определенных аксессуаров. Перед вами будет образ совершенного покоя, счастья, мира душевного, чарующей кротости. Вы заблудитесь в бескрайнем лабиринте своих мыслей. Это — бесконечное странствие, восхитительное и неопределённое». (Оноре Бальзак. СС в 24 тт. Т. 24. М., 1960. С. 29-30.)

Человек верит в Бога, визуализированного в неисчислимых образах, из которых человеку дорог один — конкретный Бог, в конкретной церкви. Это и есть его Бог.

«Жил на свете рыцарь бедный...» Проезжая дорога, каких тысячи, рядом крест и статуя скорбящей Богоматери. Таких статуй в католической Европе было сколько угодно, повидал, их рыцарь немало, но только одна потрясла, околдовала, стала его Богоматерью.
Полирование пяток.
Это уже за пределами моего кругозора.
Взросление голоса, перерастание лирико-колоратурного сопрано в лирико-драматическое.
Два разряда великомучеников: большие и малые.
Маловероятно до невероятия.
Пусти, ты не умеешь точить карандаши!
«ВЫ» с большой буквы. Не просто с большой, обе большие. Запредельное уважение.
Индекс воспроизводимости шутки.
Женщина без покровов.
Будущие поколения тебя не поймут.
«Через каждые пять лет перечитывай «Фауста» Гёте. Если ты каждый раз не будешь поражен, сколько тебе открывается нового, и не будешь недоумевать, как же раньше ты этого не замечал, — то ты остановился в своем развитии». (В.В.Вересаев, из книги «Записи для себя».)
«Пресекайте шалости детей на эскалаторе». Не совсем точный перевод: «Секите детей за шалости на эскалаторе».
Чем отличается болезнь от заболевания?
Обычное восприятие информации не начинается с критического мышления; наоборот, есть презумпция доверия говорящему или пишущему, отсутствие тени сомнения в правильности того, что тебе пишут или говорят. И только когда возникает конфликт между поступающей информацией и личным опытом, включается механизм проверки, верификации. <…> Противоречия бывают трёх родов — внутрисистемные, противоречия со средой и их сочетание.

Всякое маленькое событие обретает размер, если рассматривать его ступенькой или несколькими ступеньками выше.


Оноре Бальзак, «Отец Горио», предисловие ко второму изданию:

«В заключение автор позволит себе опубликовать результаты произведенного им под давлением критики добросовестного исследования в отношении количества добродетельных и грешных женщин, выведенных им на литературную арену. Едва он оправился от испуга и почувствовал себя способным мыслить, первой заботой его было созвать все свои войска и посмотреть, насколько соответствует принятое в созданном им мире соотношение между двумя этими элементами той мере порока и добродетели, которая определяет картину современных нравов. Он увидел, что богатство его составляют тридцать с лишним добродетельных женщин, а убытки не больше двадцати грешниц, и позволил себе выстроить их всех в следующем боевом порядке, с тем чтобы наконец перестали оспаривать огромные результаты, явствующие из начатых им картин; а чтобы к нему и вовсе не придирались, он опустил при счете многих добродетельных женщин, которые в его книгах держатся в тени, как это порой бывает в действительности. [далее следуют два столбика: «женщины добродетельные» и «женщины грешные», с двумя примечаниями:



1 Последняя под сомнением.

2 Автор опускает имена по крайней мере десяти добродетельных женщин, чтобы не утомлять читателя; однако он назовет их, если результаты этой литературной статистики будут оспариваться (прим, автора). ].

У автора имеется в проекте еще несколько грехов, но зато много добродетелей уже сданы в печать; таким образом, он надеется подкрепить столь лестный для общества итог, ибо даже в нынешнем состоянии задуманной им картины жизни баланс выражается в тридцати восьми из шестидесяти в пользу добродетели. Но остановись он на этом, мир не был бы польщен. Если же кто и ошибся, придя к обратному результату, то, возможно, ошибку нужно отнести за счет того, что порок более эффектен; он бросается в глаза и, как говорят торговцы о шали, очень выигрышен; добродетель, напротив, являет кисти художника лишь необычайно тонкие линии. Добродетель абсолютна, она едина и неделима подобно Республике; порок же многообразен, многоцветен, неровен, причудлив. Впрочем, когда автор нарисует воображаемую добродетельную женщину, в поисках которой он обыщет все будуары Европы, ему воздадут справедливость и упреки смолкнут сами собой.

Некоторые утонченные критики замечали, что автор изображает грешниц несравненно более привлекательными, чем женщин безупречных; но это явление кажется автору столь естественным, что он упоминает о такой критике лишь затем, чтобы показать ее нелепость. Каждый отлично знает, что, к несчастью, мужской природе свойственно не любить порок, если он безобразен, и бежать добродетели, если она уродлива». (Париж, 6 марта 1835 г.)
«Шило на мыло». Формула бартерного обмена.
По праву самосохранения. (н. м.)
Фантазия Тома Сойера: построить дворец из брильянтов и наполнить его доверху жевательной резинкой. («Приключения Гекльберри Финна», гл. 3.)
Это хороший учитель, плохому не научит.
Рифма: «любовник – коровник».
Пятый год слышу, как «в последнее время участились случаи травмирования на эскалаторе людей пожилого возраста». Если б так оно и было, людей пожилого возраста давно бы не осталось.
Самоценность церковной жизни.
В моей постели места не нашлось. Обиделась.

Учительница в чернильном платье.


Астма Бунина в последние годы жизни.
Описание неприятных вещей как примирение с ними.
Фантом ещё долго будет бродить по квартире.
П.В.Анненков о Любеке: «Рядом с церквью возвышается городская Ратуша позднейшего готизма, в ней, к удивлению нашему, нашли мы в зале заседаний магистрата 10 аллегорических картин, еще не известных миру, но заслуживающих вселенской славы. Чудо картины. Чего тут нет? Женщин, ключей, сабель, зеркал, рыцарей, и все это имеет значение не будничное, вседневное, к которому мы так пошло привыкли, а особенное, мистическое; даже колос хлеба выражает тут не хлеб, а что-то другое. Меня проняла дрожь от одной мысли, что члены магистрата могут унести тайну изъяснения всей этой фантастической эпопеи с собой в гроб и оставят потомство в совершенном мраке на счет этого живописного иероглифа, но прибытие сторожа скоро меня успокоило. Он нам подробно изъяснил значение каждого волоска на головах краснощеких богинь, потому что в картинах этих нет даже волоска, существующего так просто-запросто, а все с выражением какой-нибудь идеи, словно повести французских писателей. — Добрый сторож утешил нас признанием, что в случае его болезни или когда он бывает нетрезв, знаменитые картины толкует и показывает путешественникам жена его. — Ключ к картинам спасен! Если женщина знает тайну, значит тайны нет и слово загадки может перейти до отдаленного потомства». (П.В.Анненков, «Путевые записки».)
Равновесие языков (к переводам).
π-ши.
Круглый дурак, и циркуль рядом.
Один недостаток, перечёркивающий все достоинства.
Пример скромности: такие, как я, рождаются раз в неделю.
Обучению не поддаётся.
Знак внимания (засос на шее).
Не говорю «всё к лучшему», но — «всё ещё не так плохо».
Белок Лаундз, «Жилец» (1913). Роман о серийном убийце, убивающем пьющих женщин. Если бы автором был я, герой убивал бы женщин курящих.
Добавь слог — и корова превратится в королеву.
Административное перо. (н. м.)
Жан де Лабрюйер: ««Мне было бы крайне любопытно взглянуть на того, кто искренне полагает, что Бога нет: он сообщил бы мне, по крайней мере, какие неоспоримые доводы убедили его в этом». Вот — слова порядочного человека: он готов выслушать. А я — отвечать. Но как?
Атлант, поддерживающий кариатиду.
Дисциплина есть только одна — военная.
Вопрос снят, вопросительный знак остался.
Отнять меня у неё ещё хуже, чем отнять её у меня.
Типичный в своей типичности.

Кто бы объяснил мне меня!


Тут религия, там религия... Куда ни повернись, везде религия. Как массовое отравление в школьной столовой.
Флобер и Бальзак. Черепаха и ящерица. Разные миры, скорости, масштабы.
Порядок — как у слепца в доме.
Проверка желудка на прочность.
Мы так спешим, будто на том свете нас кто-нибудь ждёт.
Через удачи и неудачи — расти!
Годовой отчёт о привлечении учащихся к святой вере.
Бальзак утверждал, что знает в Париже только трёх писателей, знающих родной язык: Гюго, Готье и себя самого.
Подробности прилагаются.
«Приехал я в замок Ноан в субботу на масляной, около половины восьмого вечера. Я нашёл своего приятеля Жорж Сайд в халате, курящую послеобеденную сигару у камина в огромной пустой комнате. На ней были красивые жёлтые туфли с бахромой, кокетливые чулки и красные шаровары. Вот и всё, что я могу сказать о её моральном облике; если же говорить о внешности, то она отрастила себе двойной подбородок подобно канонику. Несмотря на пережитые ею ужасные несчастья, у неё нет ни одного седого волоса; оливковый цвет лица не изменился; прекрасные глаза блестят, как и раньше; у неё глуповатый вид, когда она задумывается, и я ей сказал, изучив её физиономию, что вся её прелесть только в глазах. Жорж Санд живет в Ноане вот уже год, очень грустит и невероятно много работает. Она ведёт почти что мой образ жизни: ложится в шесть часов утра и встаёт в полдень, я же ложусь в шесть часов вечера и встаю в полночь. <…> Она хороший товарищ, талантлива, великодушна, благородна, преданна, скромна — у неё все лучшие достоинства мужчины, ergo, она не женщина. <…> Она говорит о своем творчестве то же, что и я о нём думаю, хотя я ей об этом ничего не сказал: у неё нет силы обобщения, нет дара композиции, умения добиться жизненной правдивости, она не обладает искусством патетики, но она прекрасно владеет стилем, хотя далеко не в совершенстве знает французский язык. Всё это именно так. (Оноре Бальзак. СС в 24 тт. Т. 23. М., 1960. С. 296-297.)
И в каменном веке были диссиденты, идеологические отщепенцы.
Наtaskивание.
«Роман для горничных». (Стендаль)
Шаловливое настроение и есть самое творческое.
Никогда не говори «всё понятно» или «всё ясно». Просто «Понятно». Просто «Ясно». Так будет правильней.
Ошибок — как поганок после дождя.
Ветер. Морось. Воротник поднят, застёгнут у подбородка. Испанский гранд.
Для взвинчивания настроения.
«Единственное, что отличает человека от животных, это то, что он способен есть, не чувствуя голода, и пить, не чувствуя жажды…» (Флобер Г. О литературе, искусстве, писательском труде. Письма. Статьи. В двух томах. Т. 2. М., 1984. С. 352.)
«Словить кайф...» Какое ещё грамматическое дополнение можно словить?
Старые вариации на новые темы.
Оттепель, скользко. Не помешала бы маленькая песчаная буря.
И что-то такое жалкое было в ней, что мне было её ни чуточки не жалко.
Моя собственная Книга Бытия.
Будто кто-то прикоснулся электродом к участку памяти, где жила ты.
Многозначительное многоточие.

Есть две истории — подлинная и легендарная. Обе нужны.


«...Новый год по новому стилю мы встречали в «Возрождении». Угощал Гукасов, но ужин устраивали репортеры. <…> По виду Гукасов понравился. <…> Струве отсутствовал. Он в Праге. Ему послана телеграмма и письмо с подписями. Шмелев говорил речь. Он сильно выпил. Кульман поднял тост за букву «ять». («Устами Буниных», В.Н.Муромцева-Бунина, 01.01.1926.)
Не до орфографии.
Аура невинности.
Не могу сказать: благородство обязывает. Происхождение моё отнюдь не благородное, тем не менее есть то, что обязывает.
Нельзя перенасыщать роман историческими событиями, датами, именами, как бы значимы они ни были. Такова «Жизнь Анри Брюлара» (Стендаль) — компот, в котором не повернуть ложку.
Как умный человек время от времени говорит и делает глупости, так глупый может неожиданно сверкнуть умом, при этом оба остаются сами собой.
Чудовище в виде очаровательного ребёнка.
Чтоб заглянуть в её душу, достаточно пролистать Коран и прочитать Шариат.
Всякая жизнь должна чем-то измеряться. Моя — текстами.
Относиться ко мне серьёзно нельзя, но к некоторым высказанным мною соображениям стоит отнестись серьёзно.
Лентяй со стажем.
N. рассказывал: у советских партийных деятелей был свой сленг, например, «махать шляпой»: на трибуне, во время демонстрации.
Со скоростью сорока зайцев в секунду. (н. м.)
«Ум — это проточная вода, которая очищает все на своем пути». (Сомерсет Моэм, «Записные книжки».)
«По щучьему веленью, по моему хотенью — да появится мир!» И мир появился.
До восьмого пота.
«Досуг мне разбирать вины твои, щенок!» Волк, обзывающий ягнёнка щенком. Оригинально.
Думаешь, мне не хочется высоких слов? Но высокие слова не выдумываются, они сами приходят. Не приходят, не хотят.

Чтобы называть вещи своими именами, надо знать имена.


Под каким углом ни посылай молитвы, они вернутся назад.
Недоиронизировал.
Быть как все то же, что не быть.
Если интересоваться всем, что интересно...
Жанр незаконченного романа.
Не ищите откровений у Лабрюйера. Всё, что там есть, это грамотное изложение общеизвестных истин.
Вера в восклицательный знак.
Увлечься копией больше, чем оригиналом.
Ещё вопрос, чего больше надо бояться — вечных мук или вечного блаженства.
Александр Поп, похожий на вопросительный знак. (Стендаль, «Жизнь Анри Брюлара».)
Глуписсимо.
«...Выведав от обер-гофповара, что придворный звездочет возвестил время, благоприятное для колки свиней, он [король — А.Щ.] задумал задать колбасный пир, вскочил в карету и самолично пригласил всех окрестных королей и принцев всего-навсего на тарелку супа, мечтая затем поразить их роскошеством. Потом он очень ласково сказал своей супруге-королеве: «Милочка, тебе ведь известно, какая колбаса мне по вкусу...» Королева уже знала, к чему он клонит речь: это означало, что она должна лично заняться весьма полезным делом — изготовлением колбас, — которым не брезговала и раньше. Главному казначею приказано было немедленно отправить на кухню большой золотой котел и серебряные кастрюли; печь растопили дровами сандалового дерева; королева повязала свой кухонный передник. И вскоре из котла потянуло вкусным духом колбасного навара. Приятный запах проник даже в государственный совет. Король, весь трепеща от восторга, не вытерпел. «Прошу извинения, господа!» — воскликнул он, побежал на кухню, обнял королеву, помешал немножко своим золотым скипетром в котле и, успокоенный, вернулся в государственный совет». (Гофман, «Щелкунчик».)
На развалинах Вселенной. (н. м.)
Каменноостровский, 73 — где жили Татьяна Гнедич, Михаил Лозинский, а Ефим Эткинд ещё и родился.
Нужна была помощь, помощи не было; результат — беспомощная работа.
Серия «Великие неудачники».
К антисемитизму в «Тарасе Бульбе». Гоголь просто описал факт казацкого антисемитизма на Украине в XVII в. В годы восстания Хмельницкого враждебность крестьян и казаков к еврейским арендаторам обернулась для судеб польских евреев трагически. Во время взятия Немирова, Тульчина и других городов еврейские общины особенно пострадали от ярости восставших. Нередко они истреблялись полностью. Казаки считали, что во всём виноваты «жиды», что они всё «прибрали под себя». Евреи, действительно, были арендаторами крупных поместий, принадлежавших польским магнатам, при этом они пользовались покровительством польских правителей, поскольку паны и магнаты нуждались в деньгах, а предприимчивые прародители банкиров–ростовщиков ссужали им эти деньги под проценты. (Из Интернета.)

Самый большой блин, самая длинная сосиска, самая высокая башня из спичечных коробков, а за всем этим — что количественные решения легче качественных.


Не успева...
— Бог есть?

— Бог весть.


«Картофель в мундире». По происхождению явно армейское, походное.
Количество бездельников на квадратный метр.
Бальзак-мыслитель на голову выше Бальзака-романиста. А может, на две.
Человек много лет бродит по городу, высматривая упавшие монеты. Он не подбирает их, но ведёт подсчёт, так что накопилась кругленькая сумма.
Ленивое перо.
Лимонное монпансье, вкус детства.
Шукшина не люблю. В дополнение культу личности Сталина был создан культ маленького человека. Маленькими легко управлять. Скажи им «курить — хорошо» — будут курить; скажи «пиво пить — хорошо» будут пиво пить; скажи «в боженьку верить хорошо» — будут в боженьку верить.

Женский выбор.


Самолёт столкнулся с ангелом и рухнул в океан.
Помолимся случаю.
Что-то некаждодневное.
Гербовую бумагу Лабрюйер называл позором человечества.

О.И.Валькова, «Листы разноцветные» (Симбирск, 2008). Воспоминания об иерархах и достославных священниках. Сущность воцерковления мне стала понятней. Я имею в виду дух книги. Менее всего религии, более всего чувства принадлежности миру общинных ценностей — миру легенд и поминовений, обрядов и таинств, сакральных предметов и текстов. Мир этот уравновешен по-своему — внутренним равновесием, непротиворечивостью системы, отвернувшейся от фактов, логики и здравого смысла. Будь я математиком, я бы попытался бы найти точку или отрезок, где противоречивость переходит в абсурд. До какого-то момента есть смысл обнаруживать противоречия, с какого-то момента надо признать парадоксальную непротиворечивость системы и махнуть рукой. Абсурд неподсуден.


Медаль «За успехи в покорении мужских сердец».
Начальное футбольное образование. (Л.Г.)
Кроме потребности совокупляться, есть потребность любить. Любят глупых — когда нет умных; некрасивых — если нет красивых; непорядочных — когда порядочных нет.
Готическая физиономия. (н. м.)
Прежде чем изучать общественное мнение, его надо создать. (Шутка 80-х.)
Конституция — вся из поправок.
Слишком многое даётся или не даётся от природы. Будем благодарны за то, что есть.

Сила искусства: посмотрел на зимний пейзаж и чихнул.


Читаю у Музиля: «Неизвестность и ожидание. Самые трепетные состояния. Как правило, мы заранее знаем, о чём тот или иной роман, а как, должно быть, это было прекрасно, когда «Анна Каренина» публиковалась в журнале: что там будет дальше? чем кончится? В этом художественном средстве что-то есть».

Наверное, есть, хотя сам я предпочитаю получать всё сразу. Представляю лирическое стихотворение из пяти строф, из которых две напечатаны в апрельском номере, три в майском.


Просто, но не гениально.
Крысис.
Не уставайте делать добро! А если устал? Если не только другим, но себе ничего делать не хочется?
«...Влюбленные — великие охотники писать письма, а если к тому же еще они литераторы, это целые водопады стиля. Возможно, они обманываются в собственных чувствах и все это для них лишь тема для риторических упражнений, которую они усердно разрабатывают по всем правилам. Не может человек со вкусом принимать всерьез весь этот вздор, к тому же обычно так скверно написанный и который так нравится дамам. Я имею здесь в виду не школьников четвертых классов и не модисток, зачитывающихся Жорж Санд и имеющих любовниками письмоводителей адвокатов, а тех умных людей, которым приходилось подобные письма и получать и писать и которые многое что повидали в жизни…» (Флобер Г. О литературе, искусстве, писательском труде. Письма. Статьи. В двух томах. Т. 2. М., 1984. С. 361.)
То ли посуду моет, то ли сам моется.
В «Путевых записках» П.В.Анненкова за 1840 год упомянут пароход «Николай I», курсировавший по Балтике.
Уже современникам Христос не сказал ничего такого, чего бы они не знали, но как-то по-особенному сказал, раз банальности были услышаны и восприняты. Собрав разрозненные истины, Христос придал им лаконичную форму и превратил в нравственный кодекс. Так появилось христианство.
Я в учёные пойду,

Пусть меня научат.


Ассорти — в жизни, голове и компьютере.
О васильках Лабрюйер отзывается неуважительно:

«Женщина, вошедшая в моду, похожа на тот безымянный синий цветок, который растет на нивах, глушит колосья, губит урожай и занимает место полезных злаков; им восхищаются и его ценят лишь потому, что такова внезапно возникшая, случайная и преходящая прихоть моды. Сегодня все гонятся за этим цветком, женщины украшают себя им, а завтра он снова окажется в пренебрежении, годный разве что для простонародья». (Жан де Лабрюйер, «О моде». В кн.: Жан де Лабрюйер. О монархе или о государстве. М., 2003. С. 160.)

Про женщину неинтересно, а вот васильки... Васильки — замечательные цветы, хотя бы потому, что я их люблю. Во-первых они красивы, это главное; во-вторых, цвет васильков, уникален, так и говорят: «василькового цвета»; в-третьих, васильки помогают от болезней пузыря, печени и глаз. Сегодня василёк редко встретишь, а я помню времена, когда пшеничные поля оживлялись васильками. Я ещё пионером был; отправляясь в Ялкала, мы проходили мимо василькового поля. Очень красиво.
Опасная привычка всё понимать буквально. Прочитал статью А.С.Хомякова «Несколько слов православного христианина о западных вероисповеданиях. По поводу брошюры г. Лоранси». Подсчитал. Более 16 тысяч слов.

Так целуют уклоняющегося от поцелуя. Номинация — «Движущаяся мишень».


Честное индейское! («Гекльберри Финн»)
Не идёт Карамзину курить. Между тем...
Мать Блока, Александра Андреевна, пережила сына на два года.
Добротный текст.
Из пожелтевшего, но не истлевшего.
Есть люди, одна мысль о которых возвышает. Наверное, это и есть великие люди.
Все результаты жизнедеятельности ушли в городскую канализацию.
«Чудное утро, ласковое солнце, долины и горы все так же прекрасны, прозрачная вода все так же нежно журчит в широкой горной реке. А вверху нежно-голубое небо, и не знаю, в небе или на горе тает белое, все прозрачное облачко. Кладбище на склоне, и уже возится трудолюбивый кореец у могилы своих предков. <…> На вершине перевала (3 версты от стоянки) Мусанлен устроена молельня: у дерева, сажень в квадрате, под черепичной крышей надпись: цон-нон-тан (святой дом начальника гор). Внутри на стене, перед входом, на коричневой бумаге изображение старика с белыми бровями, белой бородой, с желто-белым лицом. На нем зеленая одежда, желтые рукава (род ряски), красная подкладка, синяя оторочка воротника и рукавов. Под зеленой одеждой белый или даже палевый подрясник, ноги в китайских туфлях. Одной рукой он обнимает тигра, который изогнулся и смотрит старику в глаза. Это его лошадь, на которой он объезжает свою гору. На голове старика маленькая желтая корона из цветов. Старик сидит в задумчивой позе на скамье с перилами и смотрит тигру в глаза». (Гарин-Михайловский Н.Г. СС в 5 тт. Т. 5. М., 1958. С. 167.)
Сколько было умных писателей! Потому и читать надо, что в жизни такого человека можно не встретить; так и уйдёшь, не узнав, что есть ум и что есть человек.
Восклицательный знак под вопросом.
Поцелуй glissando — от подошвы до маковки.
Как говаривал мастер поэтического перевода Вильгельм Левик: «А вдруг не получится?»
Безбожная коровка.
...Главное, не держать в руках сухую змеиную шкурку и не оглядываться на месяц через левое плечо. Про шкурку и левое плечо — это Джим объяснял Геку. Ещё Джим сказал, что вытряхивать скатерть после захода солнца не к добру. Так и вышло. Гек притащил старую змеиную шкуру, двух дней не прошло, как змея ужалила Джима. Только водкой Джим и спасся. А мне вспомнился Кедрин:

Экой снег какой глубокий!

Лошадь дышит горячо.

Светит месяц одинокий

Через левое плечо. («Зимнее»)
Опозориться в собственных глазах.
Писать для трёхлетних не легче, чем для семилетних. Тут такая прозрачность нужна, чтоб насквозь пройти можно было. Объяснять случайному человеку гениальность Барто бесполезно. За одного мишку с оторванной лапой надо Нобелевскую давать.

Если знаешь таблицу умножения, умножь на два. (н. м.)


«Расплата, что имеешь мужа, который «радует других», а потому он освобожден от обязанности радовать меня». («Устами Буниных», В.Н.Муромцева-Бунина, 09.09.1926.)

«Умер Лев Толстой. Не стало писателя, который упорно и фанатически всю жизнь боролся за свободу духа. Казалось, хотя бы тут уж нечего было холопствовать.

А между тем...

Жил определенный, большой художник, философ и моралист. Он занимал на земле свое место, огромное человеческое место, которое занял именно потому, что он был он, и другого такого и не может быть.

Он умер, и завопили кругом жалкие рабские голоса:

— На кого ты нас, голубчик, покидаешь? Как будем жить без тебя? Умерла наша гордость и сила, наша совесть великая! Куда пойдем, горемычные?

Подумаешь, не то глупая деревенская баба, которой без мужика-хозяина никакой возможности нет, не то барская дворня, которая боится: а вдруг приедет новый барин да всех и перепорет!

И начались поиски этого барина, нового хозяина, нового властителя дум.

Есть ли еще где-нибудь этот термин — властитель дум? Кажется, только мы не можем обойтись без него. Мы твердо знаем, что мысль свободна, и цена ей только тогда и есть, когда она совершенно свободна. Но почему-то свободной у нас она никогда не была... Ведь говорили же, что с Толстым умерла наша совесть... изволите видеть, своей совести у нас нет, была толстовская совесть, и мы боимся, как бы без Толстого нам совсем не обессовеститься!» (М.П.Арцыбашев, «Записки писателя».)
«Кристалл детства». (Вирджиния Вулф)
Малая психиатрия способна обернуться большой.
Мокрые процедуры.
Верующий — человек с догматическим мышлением и замороженным воображением; пытаться расшевелить его мозги бесполезно и опасно, пусть уж лучше остаётся как есть.
Автобиографический роман Стендаля «Анри Бюлар» читал с ускорением 1 строка/сек2. Истории про баб — неинтересны. А что за хвастовство сифилисом? Я, вообще, не представляю, как в допенициллиновые времена можно было вылечить сифилис.

Искусствоведческие работы Стендаля интересней. В своё время я прочёл «Жизнь Россини». Будто другой человек писал. «Историю живописи в Италии» не читал, но говорят, серьёзная работа.


Слоган: «Читаю. Думаю. Взрослею».
От каждого надо брать лучшее, но не от каждого хочется брать.
Культура репрессивна. (н. м.)
«Три сестры» в постановке Галины Волчек. Потерянное время, потерянный текст. Всё, что бесконечно высоко и бесконечно важно — бытовой скороговоркой. Не скажу халтурщица, нет — старалась, продумывала движенья, круженья, световые и шумовые эффекты, все эти смазыванья текста — будто бы так жизненней. Чеховская драматургия — драматургия текста прежде всего. Не так важно, в конце концов, Солёный застрелил Тузенбаха или Тузенбах Солёного — важны слова о жизни чистой, осознанной, и произнесены они должны быть с умным пафосом, распрямляющим душу, и уж во всяком случае членораздельно.
Есть дела, и нет дела.
Коррупция звучит не хуже, чем Корделия.

Девушка, протирающая очки подолом юбки.


Страх повторений.
Сам ритм молитв целебен: человека неуравновешенного, мятущегося они возвращают к равновесию, некому началу — при условии, что тексты не содержат явных нелепостей. Вначале Магомет требовал двадцати молитв, потом согласился на пять. Дёрганному человеку пяти молитв достаточно, здоровому они вовсе не нужны.
Язык толпы.
Есть задачи, решение которых в том, чтобы их не решать.
Почему-то Богоматерь всегда изображают в минуту, свободную от домашнего хозяйства — мытья полов, стирки, приготовления пищи и пр. А ведь всё это было, и никак не умаляет образ.
Рад и почти счастлив.
Опусти подробности, ничего не останется.
Может, за всю жизнь я только и выработал умение понимать.
Полусветское государство.
Прежде чем посвящать свою жизнь другому человеку, надо очень и очень подумать. Есть Мария Павловна Чехова, посвятившая свою жизнь брату, и дядя Ваня, посвятивший свою жизнь Серебрякову.
Вести растительную жизнь и при этом расти — так не бывает.
ДТП и т. п.
Число моих дней конечно.
«Для меня путешествие имеет еще пока не столько прелесть новизны, сколько прелесть воспоминаний. Проходя практически каждый географический урок, я переживаю угасшее, некогда страстное впечатление, какое рождалось с мыслью о далеких странах и морях, и будто переживаю детство и юность. Но подчас бывает досадно. Вот морская карта: она вся испещрена чертами, точками, стрелками и надписями. «В этой широте, — говорит одна надпись, — в таких-то градусах, ты встретишь такие ветры», и притом показаны месяц и число. «Там около этого времени попадешь в ураган», — далее, сказано тоже, как и выйти из него: «А там иди по такой-то параллели, попадешь в муссон, который донесет тебя до Китая, до Японии». Далее еще лучше: «В таком-то градусе увидишь в первый раз акул, а там летучую рыбу» — и точно увидишь. «В 38° ю. ш. и 75° в. д. сидят, сказано, птицы». — «Ну, — думаю, — уж это вздор: не сидят же они там» — и стал следить по карте. Я просил других дать себе знать, когда придем в эти градусы. Утром однажды говорят мне, что пришли: я взял трубу и различил на значительном пространстве черные точки. Подходим ближе: стая морских птиц колыхается на волнах. Наконец написано, что в атлантических тропиках термометр не показывает более 23° по Реомюру в тени. И точно не показывает». (Гончаров И.А. Фрегат «Паллада». М., 1976. С. 82.)
«Лишь чтение книг помогает понять иностранцев, и тут полезнее читать второстепенных писателей, чем первоклассных. Великие писатели творят; писатели скромного дарования воспроизводят». (Сомерсет Моэм, «Записные книжки».)
Трагедия, выродившаяся в драму.
«Сыр-бор...» Но как раз боры — чистые, сухие сосновые леса. С боровиками. Какая-то нескладица.

«На стенах у них висели картины — больше все Вашингтоны, да Лафайеты, да всякие битвы, да шотландская королева Мария Стюарт, а одна картина называлась «Подписание Декларации». Были еще такие картинки, которые у них назывались «пастель»; это одна из дочерей сама нарисовала, когда ей было пятнадцать лет; теперь она уже умерла. Таких картинок я еще нигде не видел — уж очень они были черные. На одной была нарисована женщина в узком черном платье, туго подпоясанная подмышками, с рукавами вроде капустных кочнов и в большой черной шляпе вроде совка с черной вуалью, а из под платья видны были тоненькие белые ножки в черных, узеньких, как долото, туфельках, с черными тесемками крест-накрест. Она стояла под плакучей ивой, задумчиво опираясь правым локтем на могильный памятник, а в левой руке держала белый платок и сумочку, и под картинкой было написано: «Ах, неужели я больше тебя не увижу!» На другой — молодая девушка с волосами, зачесанными на макушку, и с гребнем в прическе, большим, как спинка стула, плакала в платок, держа на ладони мертвую птичку лапками вверх, а под картинкой было написано: «Ах, я никогда больше не услышу твоего веселого щебетанья!» Была и такая картинка, где молодая девица стояла у окна, глядя на луну, а по щекам у нее текли слезы; в одной руке она держала распечатанный конверт с черной печатью, другой прижимала к губам медальон на цепочке, а под картинкой было написано: «Ах, неужели тебя больше нет! Да, увы, тебя больше нет!» Картинки были хорошие, но мне они как-то не очень нравились, потому что если, бывало, взгрустнется немножко, то от них делалось еще хуже. Все очень жалели, что эта девочка умерла, потому что у нее была начата еще не одна такая картинка, и уже по готовым картинкам всякому было видно, как много потеряли ее родные. А по-моему, с ее характером ей, наверное, куда веселей на кладбище. Перед болезнью она начала еще одну картинку — говорят, самую лучшую — и днем и ночью только о том и молилась, чтобы не умереть, пока не кончит ее, но ей не повезло: так и умерла — не кончила.

На этой картинке молодая женщина в длинном белом платье собиралась броситься с моста; волосы у нее были распущены, она глядела на луну, по щекам у нее текли слезы; две руки она сложила на груди, две протянула перед собой, а еще две простирала к луне. Художница хотела сначала посмотреть, что будет лучше, а потом стереть лишние руки, только, как я уже говорил, она умерла, прежде чем успела на чем-нибудь окончательно остановиться, а родные повесили эту картинку у нее над кроватью и в день ее рождения всегда убирали цветами. А в другое время картинку задергивали маленькой занавесочкой. У молодой женщины на этой картинке было довольно приятное лицо, только рук уж очень много, и от этого она, по-моему, смахивала на паука.

Когда эта девочка была еще жива, она завела себе альбом и наклеивала туда из «Пресвитерианской газеты» объявления о похоронах, заметки о несчастных случаях и долготерпеливых страдальцах и сама сочиняла про них. стихи. Стихи были очень хорошие. Вот что она написала про одного мальчика, по имени Стивен Даулинг Боте, который упал в колодец и утонул:




Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   ...   16


©kzref.org 2017
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет