Вдохновение как уменьшение эгоизма



жүктеу 4.66 Mb.
бет11/16
Дата07.02.2019
өлшемі4.66 Mb.
1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   16
ОДА НА КОНЧИНУ

СТИВЕНА ДАУЛИНГА БОТСА
Хворал ли юный Стивен,

И умер ли он от хвори?

И рыдали ль друзья и родные,

Не помня себя от горя?


О нет! Судьба послала

Родным иное горе,

И хоть они рыдали,

Но умер он не от хвори;


Не свинкой его раздуло,

И сыпью не корь покрыла —

Нет, вовсе не корь и не свинка

Несчастного Ботса сгубила.

О нет! Утрите слезы

И слушайте, что случилось:

С душою рассталось тело,

В колодец оно свалилось.


Хоть скоро его достали,

Но уже поздно было:

Туда, где нет печали,

Душа его воспарила.


Если Эммелина Грэнджерфорд умела писать такие стихи, когда ей не было еще четырнадцати лет, то что бы могло из нее получиться со временем! Бак говорил, что сочинять стихи для нее было плевое дело. Она даже ни на минуту не задумывалась. Бывало, придумает одну строчку, а если не может подобрать к ней рифму, то зачеркнет, напишет новую строчку и жарит дальше. Она особенно не разбиралась и с удовольствием писала стихи о чем угодно, лишь бы это было что-нибудь грустное. Стоило кому-нибудь умереть, будь это мужчина, женщина или ребенок, покойник еще и остыть не успеет, а она уж тут как тут со своими стихами. Она называла их «данью покойному». Соседи говорили, что первым являлся доктор, потом Эммелина, а потом уже гробовщик; один только раз гробовщик опередил Эммелину, и то она задержалась из-за рифмы к фамилии покойного, а звали его Уистлер. От этого удара она так и не могла оправиться, все чахла да чахла и прожила после этого недолго. Бедняжка, сколько раз я заходил к ней в комнату! И когда ее картинки расстраивали мне нервы и я начинал на нее сердиться, то доставал ее старенький альбом и читал». (Марк Твен, «Приключения Гекльберри Финна», Глава семнадцатая.)
Девиз: «Хоть что-то!»
Скоро и бронепоезда не будет на запасном пути.
Письмо с коленцами. (н. м.)

В Москве живёт. Большая, говорят, шишка. Даже не сосновая — кедровая. Во как!


Романист Стендаль неумён и скучен.
«Ни единого пейзажа, ни дуновения свежего воздуха: комнаты, стены, ковры! Из всех созданий природы Уайльд любил только цветы (у него на страницах много орхидей и тюльпанов), но цветы оранжерейные, искусственно выхоленные, тоже как будто ненастоящие». (К.И.Чуковский, эссе «Оскар Уайльд».)
По божьему промыслу, министерскому замыслу, муниципальному умыслу.
Человек без странностей.
«Глаза — зеркало души. Какой вздор! Глаза — обманчивая маска, глаза — ширмы, скрывающие душу. Зеркало души — губы. Хотите узнать душу человека, глядите на его губы. Чудесные, светлые глаза и хищные губы. Девически невинные глаза и развратные губы. Товарищески-радушные глаза и сановнически поджатые губы с брюзгливо опущенными вниз углами. Берегитесь глаз! Из-за глаз именно так часто и обманываются в людях. Губы не обманут». (В.В.Вересаев, из книги «Записи для себя».)
Нотации и экзекуции.
Обжалованию не подлежит (диагноз).
«Утром шестнадцатого апреля доктор Бернар Риэ, выйдя из квартиры, споткнулся на лестничной площадке о дохлую крысу». (А.Камю, «Чума».)
Зоопарк имени И.А.Крылова.

Мудрость оптом и в розницу.


Хорошо говорить: держи себя в руках. Стараюсь, но оно — то самое, что надо держать, — скользкое и выворачивается. Вот, пожалуйста, — опять выскользнуло.
«Самое жалкое, что есть на свете, — это толпа...» (Твен М. Приключения Гекльберри Финна. М., 1955. С. 138.)
«В нашем городе грипп...»
Чехов был так расстроен провалом «Чайки», что, возвращаясь в Мелихово, забыл в поезде вещи.
Жизнь по сокращённой программе.
«Равел» и «Лориста», назначенные теперь уже пожизненно (таблетка утром, таблетка днём) напомнили названия русских сентиментальных повестей: «Пламед и Линна», «Модест и София», «Евгений и Юлия», «Колин и Лиза», «Роза и Любим». «Равел и Лориста» звучит не хуже.
Цепляться за человека.
Шахиды подобны собакам, выдрессированным бросаться под танк. Шахидов не жалко, жалко собак.
Дар непосредственности. (н. м.)
«Если у нас будет ещё один Блок, ничего страшного». (Т.Г.Гнедич, ЛИТО, конец 60-х.)
2009. На Украине опубликована первая редакция Тараса Бульбы, где вместо «Малороссия» употреблено «Украина».
Для разного образия.
«Сон в летнюю ночь», перевод Щепкиной-Куперник. Читать — ради интермедии, манифеста шекспировского театра. Перевод — хуже, чем плох. Всё, кроме поэзии, — но есть забавное место. Сидит на берегу моря беременная женщина с подругой; перед ними, с раздутыми парусами, плывут парусники. Женщина встаёт и, шутя выставив живот, тоже плывёт — мило им подражая:

Оберон


В твоих руках все изменить: к чему

Титания перечит Оберону?

Ведь я прошу немногого: отдай

Ты мальчика в пажи мне!

Титания

Будь спокоен:



За весь твой край волшебный не отдам!

Ведь мать его была моею жрицей!

С ней в пряном воздухе ночей индийских

На золотых нептуновых песках

Сидели часто мы, суда считая.

Смеялись с ней, смотря, как паруса,

Беременные ветром, надувались...

Она шутя им мило подражала

(В то время тяжела она была

Моим любимцем) и плыла, как будто

С какой-нибудь безделкой возвращаясь

Ко мне, как бы из плаванья с товаром...

Но смертною была моя подруга,

И этот мальчик стоил жизни ей.

Любя ее, ребенка я взлелею;

Любя ее, я не отдам его!

Всё, что природа даёт, нужно брать.
Время желаний прошло.
Ретро — стиль забвения, а не воспоминания. Хочется забыть настоящее, уйти от него. (Юрий Рост)
Увековечить себя в чернилах.
«Тот, кто рассказал мне эту историю, умолял меня держать ее в секрете, поэтому-то я и хочу поведать ее всему свету». (Шарль Бодлер, «Как платит долги гений». По кн.: Бальзак в воспоминаниях современников. М., 1986. С. 400.)
Синяк от неправильного ударения.
Блюдечко с голубой каёмочкой, а на нём — диагноз.
Мне говорили, всему своё время. Я ждал, а оно не пришло.
Целиком, но не полностью.
Удивляйся и удивляй.
«Мы привыкли считать, что у нас есть альтернатива, но ваш темперамент, характер, и предыдущий образ жизни — все, что вы делали в своей жизни — все это диктует ваши поступки, хотите вы того или нет». (Генри Миллер, «Размышление о писательстве».)
Такие женщины, и впрямь, сводят с ума. Но ненадолго.
Был и я счастлив — не столько часами, сколько минутами и мгновеньями.
Выбираю фигуру молчания.
Трамвай. Трясёт, как в камнедробилке.
«Алексей Федорович Малиновский знал Петрова лично. Он рассказывал, будто Петров писал некоторые оды, ходя по Кремлю; а за ним носил кто-то бумагу и чернильницу. При виде Кремля он наполнялся восторгом, останавливался и писал. Странно; но в то же время и прекрасно: видеть поэта, на которого так сильно действовал наш Кремль, полный великих воспоминаний!» (Дмитриев М. А. Московские элегии. М., 1985. С. 156.)
Видеть хорошее даже там, где его нет.
Опытный подопытный.
Всё, что происходит, происходит на пересечении всего со всем, и это «всё» описанию не поддаётся.
«Физическая, почти эротическая связь со своим автомобилем». (Умберто Эко. Открытое произведение. Форма и неопределённость в современной поэтике. М., 2006. С. 306.)
Слишком многое написано мелким шрифтом.
Кредо веротерпимости: «Каждый по-своему с ума сходит».
Сколько непонятного! И всё-таки это лучше, чем всё понимать.
Жить в России и не врать не возможно.
Бетховен говорил, что достиг мастерства, когда перестал вкладывать в сонату содержание десяти сонат.

Всякая всякость.


Геометрическое округление. Измерение нерегулярных фигур регулярными.
Перестрелка взглядов.
Это началось ещё до Большого Взрыва.
«Я помню тe простые нравы, (М.А.Дмитриев, фрагмент

Те дни пастушеских времен, стихотворения «Старик».

Когда певец певал из славы Дмитриев М.А. Московские элегии.

Героев, дам и был влюблен; М., 1985. С. 135.)

Когда чувствительной слезою

Кропили ветку и цветок,

Любили речку и лужок,

В честь Бедной Лизы — над водою

На ветку вешали венок!» 20 декабря 1846.
И.И.Дмитриев, СОНЕТ

Однажды дома я весь вечер просидел.

От скуки книгу взял — и мне сонет открылся.

Такие ж я стихи сам сделать захотел.

Взяв лист, марать его без милости пустился.

Часов с полдюжины над приступом потел.

Но приступ труден был — и, сколько я ни рылся

В архиве головной, его там не нашел.

С досады я кряхтел, стучал ногой, сердился.

Я к Фебу сунулся с стишистою мольбой;

Мне Феб тотчас пропел на лире золотой:

«Сегодня я гостей к себе не принимаю».

Досадно было мне — а все сонета нет.

«Так черт возьми сонет!» — сказал — и начинаю

Трагедию писать; и написал — сонет.

<1796>

Кружевные письма.


Глубина и серьёзность отношений могут быть только взаимными.
Уметь отказываться и отказывать.
Восхождение к Слову.
Педагогика. Надо ли делать С.Б. лучше или остановиться на том, что есть?

Больше колется, чем хочется.


Психологическая самозащита врача. (н. м.)
Я всегда помню не то, что надо.
Полное собрание сочинений И.А.Крылова вышло в 1946 г. под общей редакцией Демьяна Бедного, которому среди прочего пришлось «редактировать» «Демьянову уху».
На задворках рая.
Организм не вырабатывает достаточного количества тепла.
Дурак как основной потребитель.
Дуры: круглые, квадратные, трапециевидные и пр.
Эхо поцелуя.
Приблизительно в 1925 году Гершвин увлекся живописью. Вначале писал акварелью, потом маслом, добившись со временем значительных успехов. Авторитетный американский искусствовед Генри Мак-Брейд напишет о Гершвине: «Он не был действительно великим живописцем, но лишь потому, что не располагал временем — но явно находился на пути к этой цели».
Можно сознавать проблему и при этом не сознавать её масштаба.
Питаться вкусовыми образами.
Что прощается в 17, не прощается в 25.
Десять томов вранья.
«Бывая в Петербурге, Антон Павлович познакомился там с братом Петра Ильича Модестом Ильичом Чайковским — драматургом, переводчиком и либреттистом ряда опер, в том числе и опер П.И.Чайковского. Завтракая однажды у Модеста Ильича, Антон Павлович встретился там с Петром Ильичом. Из разговора за завтраком брат узнал от Петра Ильича, что тот читал его рассказы.

Осенью 1889 года Антон Павлович собирался издавать новый сборник своих рассказов под общим заголовком «Хмурые люди». 12 октября 1889 года он написал Петру Ильичу письмо с просьбой разрешить посвятить эту книжку ему. Он писал, что «это посвящение, во-первых, доставит мне большое удовольствие, и, во-вторых, оно хотя немного удовлетворит тому глубокому чувству уважения, которое заставляет меня вспоминать о Вас ежедневно». В конце письма он добавил: «Если Вы вместе с разрешением пришлете мне еще свою фотографию, то я получу больше, чем стою...»

И вот через день, 14 октября, в ответ на письмо брата к нам домой совершенно неожиданно пришел сам Чайковский! Брат принял его внизу в своем кабинете. Петр Ильич принес свою карточку с надписью: «А.П.Чехову от пламенного почитателя. П.Чайковский. 14 окт. 89». Эта фотография всегда находилась в кабинете брата, где бы мы ни жили. Она и до сего времени висит на одной из стен кабинета Антона Павловича в ялтинском Доме-музее.

Я не присутствовала во время их разговора. Но со слов Антона Павловича знаю, что Петр Ильич предложил ему написать либретто для новой задуманной им оперы «Бэла», в основу которой должен был лечь сюжет лермонтовской «Бэлы». Младший брат Михаил, видимо присутствовавший при этом разговоре, рассказывал в своих воспоминаниях, что Чайковский говорил брату о распределении голосов:

«Бэла — сопрано, Печорин — баритон, Максим Максимыч — тенор, Казбич — бас.

— Только, знаете ли, Антон Павлович, — сказал Чайковский, — чтобы не было процессий с маршами; откровенно говоря, не люблю я маршей».

О том, как отнесся к этому посещению Антон Павлович, можно судить по написанному им на другой день письму к Суворину: «Вчера был у меня П.Чайковский, что мне очень польстило: во-первых, большой человек, во-вторых, я ужасно люблю его музыку, особенно «Онегина». Хотим писать либретто». <…> Предполагавшаяся совместная работа Антона Павловича с Чайковским над новой оперой не состоялась. Антон Павлович вскоре уехал на Сахалин, а Петр Ильич в 1893 году неожиданно скончался. Наша семья восприняла его смерть как большое горе». (Чехова М.П. Из далёкого прошлого. М., 1960. С. 58-59.)
«Перед употреблением съесть».
Большое дело трудней начать, чем продолжить и завершить. Самое трудное — решиться, но, когда решишься, всё пойдёт — быстрей или медленней.
Привычка, к которой ещё надо привыкнуть.
Любая религия, будучи плодом коллективного творчества, полна внутрисистемных противоречий.

В ней нет поэзии.


Книга для почитывания.
В сказке лягушка может быть царевной, а царь султаном.
Убит, но не добит.
Размытые фотографии. Образы образов.
Стыд, когда хвалят за то, что ты сделал много лет назад и чего тебе уже не сделать.
Выход на поверхность (о новорожденном).
«Чтоб муха не пролетела!..» Муха не пролетела, а комар пролетел.
За религиозным запретом самоубийства нежелание властей, чтобы человек сам распоряжался своей жизнью.
У всякого клада лежит змей. (Саади)
Рассказывают, будто итальянский поэт и драматург Витторио Альфери, чтоб усидеть за работой, привязывал себя к столу.
Раскаяться во мне нет силы,

Мне фаллицизмы будут милы,

Как прошлой юности грехи,

Как Богдановича стихи.


Это даже не мужество, а какая-то бесшабашность.
Правильно: А. С. Пушкин. Неправильно: А.С.Пушкин. Писал, пишу и буду писать неправильно. В правильном написании разорванность имени, отчества и фамилии.
Невыспавшаяся кожа.
Полуполучилось.
«...В позднем средневековье встречаются живописные изображения «Райского сада», выстроенные по схеме «Романа о Розе»; такое изображение скорее напоминает шумную игру аллегорий в произведениях Жана Ренара («Сказ о розе»), Жебера де Монтрея («Роман о фиалке»), Г. де Лорриса или Ж. де Мена (Шопинеля) («Роман о Розе») или реальные сцены отдыха в садах любви, чем строгую католическую традицию изображать деву с Младенцем в центре сада, словно летящую посреди космоса в нитке растительной ограды. На таких картинах символы были выстроены по четкой системе, К примеру, обратимся к изображению «Райского сада» или «Сада Марии» неизвестного верхнерейнского мастера XV в. Это сад, символизирующий своей огражденностью непорочность девы Марии и опирающийся в своем значении на главу 4-ю «Песни Песней» царя Соломона: «Запертый (или огражденный) сад — сестра моя, невеста, заключенный колодец, запечатанный источник». Мария, «Царица Небесная», сидит на подушке, читая, в то время как ее сын играет на земле. Его царственные одежды из дома Давидова украшены ирисами, имеющими царственное значение. Непорочность Марии символизируют белые лилии, а любовь к Богу красные розы. Вишни означают небесную радость, плоды земляники — справедливость, а тройные листья земляники — Святую Троицу, виноград, растущий недалеко — древо познания добра и зла. На столе — яблоки, означающие падение первых людей и спасение их Христом. Вода в колодце символизирует «живую воду», представляющую собой Богоматерь, а щеглы на ограде — страдание Христа, ибо на крыльях птиц красные пятна и питаются они зернами «терния». (С. Горбовская-Милевская, ст. «Научно-ботаническая семантика флоросимвола».)

Всё непонятней, откуда ум берётся.

Культура как среда обитания и питательная среда.
Думая о К., пытаюсь понять природу неталантливости. Наверное, норма всё-таки талант, а неталантливость — функциональное нарушение эмоциональной и умственной сферы.
Из немногого извлекать многое.
«Одна в Ницце. Странное чувство. Город кажется мертвым (воскресенье). На набережную не выходила, боюсь встретить знакомых. Хочется один день провести в уединении. <…>

Идя на вокзал, я вдруг поняла, что не имею права мешать Яну любить, кого он хочет, раз любовь его имеет источник в Боге. Пусть любит Галину, Капитана, Зурова — только бы от этой любви было ему сладостно на душе». («Устами Буниных», В.Н.Муромцева-Бунина, 13.10.1929.)


Необыкновенная судьба обыкновенного человека.
Если кажется, значит так и есть.
«Она в семье своей родной Казалась девочкой чужой».

Если бы Пушкина смущали бедные рифмы, он не написал бы половины своих стихотворений.


Инфинитив как вневременное.
На Нобелевскую Бунина выдвинул Роллан.
«Я до сих пор мучаюсь угрызениями совести за то, что у меня не хватило решимости собственными руками задушить человека, издавшего Мольера так, «чтобы в порядочных семьях его могли бы без опаски дать читать детям…» (Флобер Г. О литературе, искусстве, писательском труде. Письма. Статьи. В двух томах. Т. 2. М., 1984. С. 388.)
Мастер глупых шуток.
«Каравай-каравай, кого хочешь, выбирай!» Выбирать быстро — выберешь не то. Выбирать слишком долго — тоже выберешь не то.
Простолюдины не любят симфоническую музыку, их можно понять. Чаще всего это консерваторские упражнения по курсу «Гармония», переливание из пустого в порожнее. Редко кому удаётся услышать и записать мелодию.
Невыполненное обещание тот же невыполненный обет.
Засучил рукава и только.
Наша жизнь, наши мысли и чувства только тогда наши, когда переплетены с жизнью, мыслями и чувствами других людей. Постоянно думаю о включённости человека в общее культурное пространство, не мыслю себя без общения с классиками. Не хочу, чтобы мой текст был только моим, потому часто цитирую. Мне нужны они, им нужен я — понимающий их.
«Жизель» напоминает ЖЗЛ (балет «ЖЗЛ»).
Резервуары памяти.
То, что мы говорим, должно быть умно, но умного говорить не надо.
Ахматова до последних дней называла себя акмеисткой и говорила об акмеизме. (Воспоминания Н.Я.Мандельштам)
Ничто не разрушает человека, как жалость.
Только в смирении можно что-нибудь сделать. (н. м.)
Чтоб посмотреть такое кино, я согласен всю ночь простоять в очереди.
Колье из поцелуев. (н. м.)
«Еще Мандельштам пытался мне объяснить, что такое узнавание. Это интересовало его тогда больше всего. Он слышал, что узнавание психологически необъяснимо, но для него вопрос стоял шире. Он думал не только о процессе, то есть о том, как протекает узнавание того, что мы уже видели и знали, но о вспышке, которая сопровождает узнавание до сих пор скрытого от нас, еще неизвестного, но возникающего в единственно нужную минуту, как судьба. Так узнается слово, необходимое в стихах, как бы предназначенное для них, так входит в жизнь человек, которого раньше не видел, но словно предчувствовал, что с ним переплетется твоя судьба». (Мандельштам Н.Я. Вторая книга. М., 1990. С. 21.)
Девочка и старик. Пол, возраст.
1950-е. Скрипач на Среднем проспекте. Старенький, маленький, замызганный, всегда играл одну и ту же мелодию. Интересно — кроме меня, кто-нибудь её помнит?
Сеньор помидор теперь только в сказке Родари.
О Бунине интересно всё.
Мёртвому что колом, что поленом. (н. м.)
«Открой мне всю правду, не бойся меня, В награду любого возьмёшь ты коня». Кудесник на коне — ничего лучшего князь предложить не догадался. Однако — любого коня. Значит, забрать можно было и княжеского коня, предотвратив беду. Но в том-то и дело, что, если бы даже конь достался кудеснику, смерть всё равно пришла бы от коня, так или иначе. От судьбы не уйдёшь.
Говорит — будто держит в ладони кусочек льда.
«Листки из дневника» А.Ахматовой. Не было никакого дневника, об этом услужливо сообщает Н.Я.Мандельштам.
Чем более цивилизованным становится государство, тем неприятней в нём жить.
«Господа, вы ничего не разберете в пестрой ткани жизни, если не усвоите одного, жизнью правит пол. Перо, которым пишем возлюбленной или должнику, представляет собой мужское начало, а почтовый ящик, куда письмо опускаем, — начало женское. Вот как следует мыслить обиходную жизнь. Все детские игры, например, основаны на эротизме (это надо запомнить особенно твердо). Мальчик, яростно секущий свой волчок, — подсознательный садист, мяч (предпочтительно большого размера) мил ему потому, что напоминает женскую грудь; игра в прятки является эмиратическим (тайным, глубинным) стремлением вернуться в материнскую утробу». (В.В.Набоков, эссе «Что всякий должен знать?».)
Цыплячьи мозги.
Жизнь по сокращённой программе.
Религия как суррогат духовности.
Каким ужасом для меня всегда был подъём! Самая ненавистная музыка — пионерский горн в пионерском лагере, когда надо было вскакивать и по холодной траве бежать на зарядку.

Чтобы лечиться, надо сперва заболеть.


Тремя шарами я ещё кое-как жонглирую, пятью уже не могу.
Амплитуда дрожи.
Кусочек сахара за это не дают.
В механизме бюрократии есть что-то торжественное, культовое.
От сих до сих псих, а так нормальный человек.
Не могу себе позволить... То есть позволить могу, но лучше не позволять.
Декольте на попе.
«Божественно умён» — так не говорят. «Дьявольски умён» — говорят. Всё дело в нравственных ограничениях, наложенных человеком на мысль и поступки Бога. Дьявол от ограничений свободен, потому и мысль его более продуктивна.
Певец должен петь. Снижение сценического образа Пьехи началось с момента, когда она заговорила.

Кому знания, кому звания.


Воспоминания Н.Я.Мандельштам. Несимпатично об О.С.Ахмановой (покровительствовал В.В.Виноградов) и совсем худо о Мариэтте Шагинян.
Тело души.
Жёлтая, ядовитая пена лжи.
Экономический палиндром: «товар — деньги — товар».
Всё, что есть в литературе значительного, пишется в одиночестве и читается в одиночестве.
Глен Гульд (с его же слов) не сразу понял, что начало у Баха не мелодическое, а гармоническое.
Не так лицо постарело, как выражение лица.
Умный в лужу не пойдёт, умный лужу обойдёт.
Не пишу тяжёлыми ручками. Если ручка невесома, пишешь как бы своей рукой; если тяжела — чужеродным предметом, ручкой.
«Дневник» Александра Дружинина. Искренность — на грани и за. Вспоминаются Руссо, Толстой, Ренар.
Что значит расти? Становиться интересным себе и людям, ничего больше.
Приблизительные слова Б.Ф. обнаруживают приблизительное понимание того, о чём он пишет.
«Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему.

Всё смешалось в доме Облонских».

Дальше — об измене Стивы, горе Долли и пр.

Так всё-таки — о чём «Анна Каренина»? О трагедии Анны или о двух несчастливых семьях, каждая из которых «несчастлива по-своему»? Казалось бы, решение задано заглавием, но не меньше оно задано первой, ключевой фразой. И, наверное, не случайно рассказ о семье Облонских Толстой начинает с красной строки.

Можно ли деву Марию в послеродовой период называть девой Марией или надо звать Богоматерью? У Пушкина:

Путешествуя в Женеву,

По дороге у креста

Видел он Марию деву,

Матерь господа Христа.

В этом же стихотворении Пушкин назовёт её «Пречистой»:

Но Пречистая сердечно

Заступилась за него

И впустила в царство вечно

Паладина своего.

То есть родила — и всё равно осталась чистой. В нравственном смысле это можно понять, но только в нравственном.
Так сходятся иногда звёзды.
Магический треугольник: «язык — речь — мышление».
Неприлично жить рядом с прекрасным растением и не знать, как его зовут.
«Встреча с двумя женщинами. Поворот плеча, повергнувший меня в восхищение. Маленькие ножки под коротким шёлковым платьем». (Дружинин А.В. Полинька Сакс. Дневник. М., 1989. С. 280.)

Про ножки неинтересно, а вот поворот плеча... Для меня вся эта мелочь движений, наклон головы, поза, походка значат больше, чем разговор. И О. явилась мне — в полуповороте головы, чуть скошенном взгляде, с уверенностью, что никто её сейчас не видит.

Ещё из Дружинина: «...Голова трудится подобно мельнице без зерен: и дни проходят в городе, когда бы их следовало проводить в деревне. Всякое дуновение ветра, приносящее запах березовых листьев с Большого проспекта, приносит мне вместе с тем и укоризну». (Дружинин А.В. Полинька Сакс. Дневник. М., 1989. С. 283.)

Я родился на Васильевском; уже в 50-е берёз на Большом проспекте не было. Пытаюсь представить, как выглядел проспект в 1853 году. Не получается — потому что ни асфальта не было, ни половины домов. Я даже не уверен, что мостовая доходила до 23 линии. Но берёзы были — по обеим сторонам. И листья были — крупные, свежие — и пахли.


Закладка перекочевала в другую книгу.
Одним шнурком завязать два ботинка.
Началось с сердечной привязанности, кончилось сердечным приступом.
Сплошные авторские знаки.
«...На следующее утро, чуть ли не на рассвете, она [В.Н.Муромцева-Бунина — А.Щ.] позвонила мне по телефону и с рыданиями в голосе сообщила, что «Ивана Алексеевича больше нет».

И когда я тотчас же пришел в знакомую, но сразу же опустевшую, точно оголившуюся, комнату, Иван Алексеевич или, точнее, то, что было Иваном Алексеевичем, лежал уже в столовой на кушетке, с головой, закутанной в толстую белую простыню. Недаром в своем завещании он строго-настрого потребовал, чтобы лицо его было сразу же закрыто. «Никто не должен видеть моего смертного безобразия», — писал он, запретив фотографировать его посмертно или снимать с его лица или рук какие-либо маски». (Бахрах А.В. Бунин в халате. По памяти, по записям. М., 2006. С. 169-170.)


Бубновый туз — к письму.
Адрес Владимира Яковлевича Проппа (1955 г.): ул. Марата, 20, кв. 37.
При перелёте из Америки в Европу Ростропович покупал виолончели дополнительный билет и усаживал рядом с собой.

Прочитав 5-6 бессмыслиц Введенского, понимаешь, что дальше можно не читать: мир бессмыслиц замкнулся — в то время как мир смыслов безграничен: докуда бы ни дошёл, хочется идти дальше.


Самоценность возможности:

Я выше всех желаний; я спокоен;

Я знаю мощь мою: с меня довольно

Сего сознанья...

(«Скупой рыцарь»)
«Надысторический культурный социум» — трасса с односторонним движением. И всё-таки лучше так, чем никак.
«Вольная высшая школа. Под таким французским названием на Английском проспекте в 1906 г. открылось новое учреждение. Во главе его — хорошо известный курсисткам 70-х годов учитель моей матери (когда она была ещё Глотовой) Петр Францевич Лесгафт.

Я поступаю на биологическое отделение. Этого требует мой медицинский сюртук, грустно висящий на деревянных плечах и завешанный простыней.

Рано утром я с Кронверкского проспекта бегу на Английский. Мы делаем поперечные разрезы кости и трем их, чтобы получить тонкий препарат, пригодный для микроскопа. Это трудно, потому что в последний момент препарат ломается — надо начинать сначала. Экзерсис на упрямство и терпение — нечто вроде человеческой жизни. Одному этого не выдержать. Девушка с локонами образует со мной «группу». Мы достигаем успеха и молча понимаем, что нам уже не расстаться. Экзерсис приобретает новый смысл и становится похожим не только на человеческую жизнь, но и на роман второстепенного писателя (реалистической школы).

В аудитории собирается до 200 человек Маленький старичок — вместо тела наглухо застегнутый черный сюртук особого покроя; живые, неуспокоенные, вспыхивающие упрямством и властью глаза; голова несколько наклонена, как будто мозг перевешивает. Мелкая, быстрая походка — так он входит в аудиторию.

Никакой кафедры — старичок гуляет по аудитории и читает курс анатомии, обращаясь то к одному, то к другому. Иногда он останавливается и, нахохлившись, выкрикивает неясные слова, — громко, каким-то петушиным голосом. Мы долго не можем понять, что это за таинственные выклики. Голова приподнята, шея вытянута, плечи напряжены. Трижды прокричав и откашлявшись, старичок начинает опять расхаживать по аудитории. Только привыкши к старческой дикции, мы разгадываем, что он кричит: «Всем ясно?»

Так, крича и волнуясь, он добирается до самых основных вопросов человеческой жизни — до вопросов человеческого поведения. Он стыдит, насмехается, требует. Он все чаще и пронзительнее кричит: «Всем ясно?» В аудитории тишина Волшебный старик, жестикулируя и крича по-петушиному, строит перед нами, как архитектор природы, весь человеческий организм. Он хватает со стола кусок кости и торжествующе, как изобретатель, носит его по аудитории и сует нам в глаза: «Смотрите хорошенько. Всем ясно?»

Человек построен по законам механики — как мост. Ничего неясного. Все можно вывести a priori. Вот вам внутреннее строение кости: те же, что в мостовых арках, «кривые сжатия» и «кривые растяжения». Еще немного — и этот старик сам, своими жилистыми склеротическими руками, построит человека. Дайте ему только материал и не вмешивайтесь.

Он насмехается над официальной наукой, над государством, над Медицинской академией, над моим форменным сюртуком. «Господин доктор», — дразнит он меня, или — «господин классик». Отбежав к столу и приняв опять петушиную позу, он насмешливо выкрикивает латинские названия, которые звучат позорно и неприлично. Аудитория хохочет.

Он проклинает и волнуется, как Тангейзер. Кроме Вагнера, у меня теперь для борьбы с Петербургским государством есть этот старик с его волшебной анатомией.

Я сдаю всю остеологию. Ощупью, с закрытыми глазами, я определяю мельчайшие косточки по бугоркам и бороздам. Мне ясно, как построен человек, но есть другой вопрос — для чего?

Я не могу вернуться в Академию и заучивать латинские названия. Я брожу по городу, взволнованный и полусонный. Человек построен, как мост, — но для чего?» (Эйхенбаум Б.М. Мой временник. СПб., 2001. С. 39-41.)

В целях сохранности Остромирово Евангелие хранят в специальном дубовом ларце.


Когда по дороге на Павловск, я проезжаю «Паровозный музей», то на память приходит: «Мы мирные люди, но наш бронепоезд Стоит на запасном пути». Самое интересное, что бронепоезд, действительно, там стоит.

Чужая жизнь — но и моя собственная. Слишком много пересечений.


Разрешение на разрушение.
Фокусник: «Зайцы кончились. Остались голуби и слоны».
Клиническая старость.
«Бабка, пора тебе помирать! — Батюшка, и рада бы, да ведь душу-то, — нешто ее выплюнешь?» (В.В.Вересаев, из книги «Записи для себя».)
Прекрасное переложение стихир Святого Иоанна Дамаскина в поэме А.К.Толстого «Иоанн Дамаскин»:

Какая сладость в жизни сей

Земной печали непричастна?

Чье ожиданье не напрасно,

И где счастливый меж людей?

Все то превратно, то ничтожно,

Что мы с трудом приобрели, —

Какая слава на земли

Стоит, тверда и непреложна?

Все пепел, призрак, тень и дым,

Исчезнет все, как вихорь пыльный,

И перед смертью мы стоим

И безоружны, и бессильны.

Рука могучего слаба,

Ничтожны царские веленья, —

Прими усопшего раба,

Господь, в блаженные селенья!
Из сиюминутного.
Улица, дождь, люди с зонтами. Вспоминаю чередование «мак» и «мок».
Декадентство не сологубовское нытьё, а ироническое отношение к миру, невозможность отнестись к нему сколько-нибудь серьёзно.
Подрос, но так, что можно и не заметить.
«Мне было еще очень далеко до тех бумаг, которые я составлял в Вене, в 1809 году, когда у меня были ужасный сифилис, обязанность управлять госпиталем на 4 000 раненых, одна любовница, с которой я жил, и другая, которую я обожал!» (Стендаль, «Жизнь Анри Брюлара». В кн.: Стендаль. СС в 15 тт. Т. 13. М., 1959. С. 286.)
Обозримый талант не талант. Тот же Уайльд.
Невидимые рыданья.
Время арабских сказок прошло.
«Гомер. Боги сидят, беседуют, попивая нектар; даже потеют при усиленной работе. Даже походка, как у людей. Боги, как мужчины, «широко шагают». Богини, как женщины, семенят ногами, «походкой подобные робким голубкам». До чего убога человеческая фантазия! Везде религии изображают бога или богов в виде людей, или животных, или их комбинации. Почему не сумели создать чего-то прекрасного, великого, одухотворенного, живого — и ничем не напоминающего живущие существа? Гениальнейший художник мог бы на этой задаче сойти с ума». (В.В.Вересаев, из книги «Записи для себя».)

Я не остановлюсь, пока не остановится моё сердце. (Л.Г.)


Ни один спирометр не выдержит моего вздоха.
Всегда думал: «Солдатушки, браво, ребятушки!..» Оказывается, «бравы»: «Солдатушки, бравы ребятушки...»
Концентрированная пошлость.
Грация в гипсе.
Все мы ходим под богом — понимаемым буквально или метафорически.
Просодия — интеграция отдельных мелодических свойств текста: повышений и понижений тона, вокализма, пауз, распределения ударений и пр. То, что называют ритмом прозы, в действительности просодические особенности текста, мера его гармонизованности.
Немножко неумело.
Без интеллектуальных запросов.
Слово должно быть честным — как у Пантелеева.
Андерсен, «Огниво»:

«— Тащи меня, старая ведьма!

— Огниво взял? — спросила ведьма.

— Ах черт, чуть не забыл! — сказал солдат, пошел и взял огниво.

Ведьма вытащила его наверх, и он опять очутился на дороге, только теперь и карманы его, и сапоги, и ранец, и фуражка были набиты золотом.

— Зачем тебе это огниво? — спросил солдат.

— Не твое дело! — ответила ведьма. — Получил деньги, и хватит с тебя! Ну, отдай огниво!

— Как бы не так! — сказал солдат. — Сейчас говори, зачем тебе оно, не то вытащу саблю да отрублю тебе голову.

— Не скажу! — уперлась ведьма.

Солдат взял и отрубил ей голову».


Привкус осени. (н. м.)
Блок не мог есть при чужих.
Красота спасёт мир, если мир спасёт красоту.
«А то и так бывает: запомнишь одно, а вспомнишь совсем другое». (Хармс Д. Полёт в небеса. Л. 1991. С. 336.)
Попытка диалога. (н. м.)
Сегодня говорят: всем надо книги читать; завтра скажут: всем надо стихи писать.

«Вот ты и умчался, мой маленький посыльный, забрав корректуру с последними исправлениями и помарками. Последними? Да этим последним исправлениям, кажется, и конца не будет! Будь они прокляты, все эти сорняки! Каждый день я нахожу их в своем скромном саду, и мне хочется тут же вооружиться мотыгой и взяться за прополку. Поверьте, дорогой сосед, их просто невозможно вывести, эти лишние слова! Когда возвращаешься к давно написанным страницам, испытываешь что угодно, только не блаженное удовлетворение. Чего бы я нынче не отдал за возможность вымарать некоторые из них! О, какие бездарные, какие беспомощные страницы!

Оговорки, унылые пассажи, пустая раздражительность, то и дело повторения и вечное возвращение к излюбленным темам! Но все же порою вдруг ощутишь благодарный отклик в душе или вспомнишь о чем-то дорогом и забытом». (У.М.Теккерей, Из заметок «О разных разностях».)

Наслаждение красотой, вбирание её в себя.


Генеральный план моего развития.
Не в госслужбу, а в госдружбу.
— Даже если?..

— Даже если.


Нравственные аксиомы.
Вид соблазнительный и ещё более соблазняющий.
Вхождение в чужой язык, переживание слова.
Иммунопрофицит.
Дар сопереживания.
Явка в 10.00 с собственной плахой и собственным топором.
Всякая там торжественность и божественность.
Послеисторические времена.
«...Но примешь ты смерть от коня своего». Умри Олег — над могилой зарезали бы коня: «...Не ты под секирой ковыль обагришь И жаркою кровью мой прах напоишь». Мистическая месть за неосуществлённую, но планировавшуюся жестокость.
Хоть в столбик, хоть на калькуляторе, всё одно.
Зная себя.
«Место для посвящения» (вместо посвящения).
Так проясняется человек.
Туча №2.
«Маяковский, <…> видя бой быков, жалел, что к рогам быка не прикреплен пулемет, который стрелял бы по зрителям». (Ю.Олеша, «Ни дня без строчки».)
Трактор во рту.
А.В.Бахрах о Саше Чёрном: «Когда я с ним познакомился — волосы его уже были обведены серебряной краской, от его былой ядовитости не оставалось и следа, а глаза его точно источали грусть. <…> В эти годы сам поэт, почувствовавший, что продолжать именоваться «Сашей» уже не вполне приличествует его возрасту, окраске его поредевшей шевелюры и его репутации, решил видоизменить свой псевдоним, из которого, казалось ему, он «вырос», как из коротких штанов. «Сашу» он решил заменить «Александром». Но измена уменьшительному имени не принесла ему удачи. «А.Черный» не звучало и потому, собственно, не привилось». (Бахрах А.В. Бунин в халате. По памяти, по записям. М., 2006. С. 301-302.)
Премьера сна.
Набоковские чтения. Удовольствие не столько от содержания текста, сколько от свечения ума.
Человек от и до.
Заняться остатками здоровья.

Мусолю Сологуба, всё не пойму: как можно так плохо писать? Какое-то непроходящее изумление.


Многое удалось сделать, ещё больше не удалось.
От эксцентрики к экстриму.
«1908. 5 января. Л.Н.: Рафаэль, Бетховен, Шекспир, Данте, Гёте не подходят к моей оценке, которую я предъявляю к искусству, тогда как мне самому (их) искусство — я этого стыжусь — близко и дорого». (Д.П.Маковицкий, «Яснополянские записки». Ж. «Вопросы литературы», 1978, №8. С. 181.)

Весь Толстой в этом.


Спина мокрая. Меняю футболку — как в другой клуб перехожу.
Не то то, не то не то.
«Существование вне системы («случайность») с научной точки зрения равносильно небытию». (Эйхенбаум Б.М. Мой временник. СПб., 2001. С. 62.)
Симметрично обидеться.
Десять гадалок не угадают, что выпадет.
Из подуманного.
«В кустах, слева от входа, стоял тучный гофмаршал; он извлек из кармана золотую табакерку, несколько раз вытер ее рукавом сюртука, предварительно взяв из нее понюшку табаку, а затем вручил табакерку первому камердинеру князя, присовокупив к этому нижеследующие слова: «Драгоценнейший друг мой, я знаю, что вам по душе такого рода хорошенькие безделушки, так примите же сию табакерку как скромный знак моей искренней благосклонности к вам, на каковую вы неизменно можете рассчитывать. Но скажите-ка, милейший, как было дело с этим поразительным и необычайным променадом?»

— Нижайше благодарствую, — ответил первый камердинер, засовывая золотую табакерку в карман. Засим он откашлялся и продолжал: «Я могу вас почтительнейше заверить, ваше превосходительство, что наш светлейший государь весьма встревожены с того самого мгновения, когда ее светлость принцесса Гедвига неведомо как лишилась чувств. Нынче они простояли у окна — просто-таки навытяжку — должно быть, с полчаса и изволили барабанить сиятельными пальцами правой руки-с по зеркальным стеклам, так что они задребезжали и треснули-с. Впрочем, барабанили-то они сплошь красивые марши — прелестно-мелодичные и поддерживающие бодрость духа, как говаривал мой покойный шурин — придворный трубач. Вашему превосходительству известно, что мой покойный шурин, придворный трубач, был человек расторопный и смышленый, и был он виртуозом по части тремоландо, да и низкий регистр звучал у него здорово, а фальцет ну просто как соловьиное коленце, а что касается сольного исполнения...» — «Все это я знаю, — прервал болтуна гофмаршал, — все это я отлично знаю, милейший! Ваш покойный господин шурин был, что и говорить, превосходнейший придворный трубач, но перейдем теперь к тому, что делали, что говорили его светлость, когда они прекратили барабанить марш по оконному стеклу». (Гофман Э.Т.А. Избранные произведения. М. «Музыка». 1989. С. 222.)


Кладбищенский художник. Собранный, молчаливый. Какой-то неопределимый род интеллигентности.
«Нельзя впадать в отчаяние от одного вида замка, не выяснив точно, есть к нему ключ или нет». (Кобо Абэ, «Женщина в песках».)
Склероз — когда каждый день приходится заново искать смысл жизни. (н. м.)
Всё, что мы видим, к чему прикасаемся, во что-то должно претвориться. Иначе зачем?

Есть ощущение своей никчёмности, но нет ощущения своей ничтожности.


«Первая супруга Державина была Екатерина Яковлевна Бастидонова. Отец ее был португалец Бастидон, камердинер Петра III, а мать — кормилица императора Павла. Вторая его супруга была Дарья Алексеевна Дьякова, родная сестра супруги Василия Васильевича Капниста, который, следовательно, был Державину свояк. Первую он воспевал под именем Плениры, почему она и в стихах Ивана Ивановича Дмитриева, на ее кончину, названа Пленирою. Вторую он называл в стихах своих Миленою:

Нельзя смягчить судьбину,

Ты сколько слез ни лей;

Миленой половину

Займи души твоей.

Державин, любя нежно вторую жену свою, не мог забыть первой! Вскоре, после второй его женитьбы, обедал у него Иван Иванович Дмитриев. Он заметил, что Державин несколько уже минут сидит нагнувшись над своей тарелкой и, водя по ней вилкой, чертит что-то остатком соуса. Он взглянул на него: глаза полны слез. Взглянул на тарелку и видит, что он чертит вензель первой жены своей. Дмитриев шепнул ему, что, если заметит Дарья Алексеевна, ей будет это неприятно. Державин стер написанное и зарыдал; так что Иван Иванович принужден был вывести его в другую комнату, под предлогом дурноты, чтобы не обнаружить причины слез молодой жене его». (Дмитриев М. А. Московские элегии. М., 1985. С. 164.)
Это и есть народ ру.
Лебедев-Кумач был ослепительно рыж. Ещё мама прозвала его кумачонком.
Есть предметы, смысл которых раскрывается в ореоле других предметов или никак.
Несоизмеримо — что природа даёт человеку и что он берёт от неё.
Нецивилизуемая страна.
«Павел Александрович Катенин — человек известный в литературе, друг (или, вернее, враг) Пушкина. О нем Николай Петрович [Макаров — А.Щ.] рассказывает так: «Павел Александрович обладал необыкновенными природными дарованиями. К редкой, необычайной памяти у него присоединялись живой, смелый, острый, саркастический ум и неистощимое, жгучее остроумие, необыкновенный дар слова и самого ясного изложения, громовое, всепобеждающее красноречие и необъятная начитанность. Родись и живи он в Англии или во Франции (а я в Испании), из него вышел бы один из великих парламентских ораторов, новый Мирабо. У нас же он блеснул как ослепительный фейерверк, не оставив после себя ничего, кроме минутного треска и дыма, тотчас же бесследно пропавших в воздухе. А если бы он поступил на театральную сцену, из него вышел бы гениальный трагик, второй Гаррик или Тальма. Перевел он стихами несколько трагедий Корнеля, написал несколько оригинальных антологических пьес и повестей в стихах и прозе, но стихи и проза его были тяжелы, снотворны. Декламировать, рассказывать, острить, спорить, опровергать, доказывать — словом, «ораторствовать», — вот сфера, в которой он был непобедим, неподражаем, несравним и незаменим. И как окончил свою жизнь этот esprit fort, этот гений диалектики, остроумия и красноречия? Как кончают многие русские люди — особенно в Чухломе: сделался пьяницей и впал в сальность, в грязь, в кощунство и в такие цинические эксцентричности, что все стали избегать его как зачумленного или одержимого опасной манией. И это был друг Пушкина! <…> Встанет он, бывало, утром, подойдет к окну, поглядит-поглядит, услышит церковный звон — и готово дело: соберет своих крестьян и дворовых обоего пола (даже детей), расставив их в два ряда между своей усадьбой и ближайшей деревней, и велит им взять по вербной ветке, а сам, усевшись на кляче, едет среди них по направлению к церкви. Колокол гудит, Катенин едет верхом на кляче, а крестьяне машут ветками и кланяются. Получается «въезд в Иерусалим». (Эйхенбаум Б.М. Мой временник. СПб., 2001. С. 154-155.)

Я не раз ошибался в людях, преувеличивая их достоинства, их интересность; образы, выдуманные мной, обретали собственную значимость; увлекаясь, размышляя о них, я многое понял. По-настоящему надо быть благодарным всем, в ком я ошибался.


Два экземпляра в трёх экземплярах.
Ночь, курица, фонарь, аптека... (н. м.)
Ни векам, ни истории, ни мирозданью это не нужно.
Властью, данной мне необразованностью...
«...Изучите «Застольные беседы» Лютера — и на каждой странице вы обнаружите человека. «Он постоянно жаловался на боли в желудке». В этом все; великий реформатор даже и не подозревал, какое благоговейное чувство внушал своим ученикам.

То, что он говорил за столом жене, «своей Катерине», было записано.

Когда он бранился, это записывалось.

Когда он смеялся, это записывалось.

Когда он мечтал, это записывалось.

Его ученики прятались куда могли, даже под супружескую кровать, чтобы услышать, что он говорит жене. Позднее некоторые теологи гневались, что великий человек так выставлен напоказ». (Шанфлери, «Час интимной беседы с г-ном де Бальзаком». По кн.: Бальзак в воспоминаниях современников. М., 1986. С. 359.)


Клякса на лбу.
Малокомплектная семья.
Отрицательно заряжен. (о к.-л.)
Взять носом пробу воздуха.
Тема педсовета: «Для кого звенит звонок?»
«Св. Тереза в детстве все играла в мученики, потом в отшельницы. И многие святые начинали с игры в аскетизм. Конечно, дети — обезьяны и играют в то, что видят. Но есть какой-то отбор, что годится, что нет. И потом, где же св. Тереза видела мучеников? Читала о них, конечно. А на меня эта извращенная детская мертвятина действует так же жутко, как игры советских детей в расстрелы и в жактовские собрания». (М.Кузмин, «Дневник 1934 года».)
День ознаменовался тем, что ничем не ознаменовался.
По миру с лупой и биноклем.
Не обязательно быть правым; достаточно, чтобы образы, создаваемые нами, были убедительны.
Бунин мучное не любил.
Валерьяночка в таблеточках.
«Пруст доказал, что, восстанавливая в памяти какое-то событие, представляешь его себе даже более живо, чем это происходило в действительности. <…> Конечно, можно слегка и приврать. Все-таки, восстанавливая в памяти какое-то событие, тоже что-то додумываешь. Это ваше дело, и смысл не столько в том, чтобы в точности передать происходящее, сколько в том, чтобы передавать дух, ауру этого события. Я бы сказал, что почти невозможно абсолютно адекватно воспроизвести факт, но, безусловно, можно постараться его реконструировать». (Генри Миллер, «Размышление о писательстве».)

Странно, что комментатор Хармса («Полёт в небеса», Л., 1991) не отметил близость стихотворения «Окно» (1931) стихотворению Н.Заболоцкого «Незрелость» (1928, цикл «Столбцы»).


Желеобразное тело.
Слово из глубины.
«Не искать ответов, а наслаждаться вопросами». (М.Жванецкий)
Медальон лица.
Счастье в неторопливости. (н. м.)
Фоновая мысль.
Брать отовсюду. Всё, что плохо лежит, — моё.
1901 год. Россия. Жевательных резинок не было, но художественное мышление засунуло-таки в рот Андрею Белому (Бугаеву) жевательную резинку: «Во время антракта все жаловались, что в докладе нет складу. Герье спрашивал меня, что это меня не видно. Лопатин тоже что-то лепетал. Возражать сначала решился один Бугаев с точки зрения монадологии, конечно, говорил много, скучно, словно «резинку жевал», как о нем выражаются». (Брюсов В.Я. Дневники 1891-1910. М. 1927. С. 111.)
Не будем перестраивать Исаакиевский собор.
Такая профессия — придираться к словам.
«Горький: «Если бы я был Богом, то сделал бы себе кольцо, в которое вставил бы Капри!» (В.Н.Муромцева-Бунина, «Жизнь Бунина. 1870 – 1906. Беседы с памятью».)
Смерть от неправильного образа жизни.
Есть отношение друг к другу, отношений — нет.
Инвестировать в к.-л. свои надежды.
Вставные мысли.
А.Блок, «Девушка из Spoleto». «...Дай, как монаху, взойти на костёр!» Что он имел в виду?
Основной вопрос философии: можно ли превратить тыкву в карету?
Не вписаться в контуры жизни.
Хочется рычать.
Поездка на трамвае, похожая на аттракцион.
Где тут грехи отпускают?
Ирина Мирошниченко читает «Синюю птицу» Метерлинка. Одна за всех. Мгновенные переключения. Фантастика! Так только Юрский с «Графом Нулиным». Тоже не верилось.
Будет и на нашей улице пробка.
«Некоторые люди рождаются на свет посмертно». (Ницше, «Антихристианин».)
Дт/5: абаб.

Профилактическое нытьё.


Если я начну объяснять, ты умрёшь, не дослушав.
Правда мгновения.
Ты права, но я правее.
Маранцман Хармса не понимал. Понять его, действительно, трудно. Поймёт тот, кому в голову приходят разные глупости. (Не буду показывать пальцем.) Речь не о детских стихах и рассказах — о взрослых. Детские прелестны, но источник — один.
Пусть свалится на меня всё, что должно свалиться, но постепенно.
В прижизненном издании. (о к.–л.)
Прогресс как усложнение, ведущее к упрощению.
Расхристанность мысли.
Так на языковом уровне просматривается человек.
Образованность в образцах: атомный номер циркония — 40; столица Зимбабве — Хараре; длина Миссисипи — 6420 км и т. д.
Читал Сологуба. Нытик. Баба. Тьфу!
Внутренняя жизнь (печень, сердце, желудок и пр.).
Такие крупногабаритные мысли в голову просто не входят.
«Перевод — искусство потерь». (н. м.)
Голос. Даже не пронзительный — пронзающий.
Рассада (ясли).
Всё давно проиграно.
К истории песни. В народной: «Крутится, вертится шар голубой...» В «Геологах»: «Глобус крутится, вертится, словно шар голубой». Известны десятки вариантов крутящегося-вертящегося шара, даже у Исаковского есть «Крутится, вертится шар голубой» (1942 г.); сёстры Бери тоже что-то поют на этот мотив. И мне пришлось писать на мотив «Шара». В 60-е (?) была встреча с Чирковым, исполнителем главной роли в «Юности Максима»; помню начало:

Дружим с экраном мы очень давно,

Видели тысячи разных кино,

Сколько забыли, не здесь говорить,

А вот «Максима» никак не забыть. (Интервал.)

Хоть кинолентами нашей страны

Можно достать от земли до луны,

Но до луны в наше время легко,

А до «Максима» уже далеко.

Дальше не помню. Читал, что в исходном тексте (?) не шар крутится-вертится над головой, а шарф в руках девушки. Очень может быть.


Заоблачные деньги.
Каждый должен быть немножко странным.
Любопытно фрейдовское понимание культуры: «...всё то, в чём человеческая жизнь возвысилась над своими биологическими обстоятельствами и чем она отличается от жизни животных...» («Будущее одной иллюзии».)

Оторваться от бутерброда.


Невостребованные знания мстят, дезорганизуют память.
Уфолог — который отдувается и говорит «Уф!..»
Согласие на проигрыш.
В горе, радости — надо петь. Всегда надо петь.
Чтоб проникло в межклеточное пространство.
Риторический запрос.
Уснул живой, проснулся мёртвый.
Маленькое скучание.
Пустота, принятая за сдержанность.
Прежде чем решить, чего стоит чья-то жизнь, надо понять её размерность.
Чёрная «Волга» дорогу переехала.
Обыкновенному человеку исторические факты малоинтересны, ему подавай легенду. Легенда может соответствовать факту, может исказить; главное, чтоб было интересно и поучительно.
«Сарай не сарай, а как бы апартаменты уездного мелитопольского комиссара после весёлого налёта махновцев». (А. Гайдар, «Судьба барабанщика». В кн.: Гайдар А. СС в 3 тт. Т. 2. М. 1986. С. 54.)
Серьёзное отношение к несерьёзным вещам.
Бахилоноситель.
Две вещи, от которых никогда не откажусь: русский язык и русская ментальность.
Верно ли я понимаю, что адское пламя не углём поддерживается, не газом, не дровами, а грешниками — что грешники и есть горючий материал?
Предложения простые, сложные и сверхсложные.
Я — в письменной моей ипостаси.
Красота или удобство? Внутрь швами или наружу?
Вместо «Отцепись!» — «Открепись!» (2007, выборы; новый сленг.)
Она понимает даже то, чего не понимает.
В кругу воспоминаний.
Человек-мир. (н. м.)
«За шесть тысяч лет, в течение которых человек познает мир, он, быть может, еще только начинает усваивать первую букву этого алфавита, у которого не существует последней. Когда же сумеет он прочесть целую фразу?» (Флобер Г. О литературе, искусстве, писательском труде. Письма. Статьи. В двух томах. Т. 2. М., 1984. С. 390.)
Первые уста.
В Сорренто надо возвращаться вовремя. В Сорренто ты уже никому не нужна.

Поговорить с автоответчиком.


На автобусе: «Шоппинг для всей семьи». Макаронизация языка.
Мысль, всплывшая, как утопленница.
Зачем принципы, когда есть нравственный инстинкт?
Проект конного памятника Пушкину.
Это не обман, это жульничество. Если вас обманет настоящий обманщик, вы никогда не узнаете об этом. (н. м.)
Как притяжательное от Шоу?
Слово моё ничего не стоит. Слова... может, стоят чего-то.
Непрекращающийся человек.
Молитвы Хармса. (Даниил Хармс. Дневниковые записи.)

1. «Господи, помоги! Раба Божия Ксения, помоги! Сделай, чтоб в течение той недели Эстер ушла от меня и жила бы счастливо. А я чтобы опять принялся писать, будучи свободен, как прежде! Раба Божия Ксения, помоги нам! Даниил Хармс. Четверг, 4-5 час. дня 18 октября 1928 года».

2. «Я прошу Бога сделать так, чтобы Алиса Ивановна стала моей женой. Но, видно, Бог не находит это нужным. Да будет Воля Божья во всем. Я хочу любить Алису Ивановну, но это так не удается. Как жалко! <…> Если бы Алиса Ивановна любила меня и Бог хотел бы этого, я был бы так рад! Я прошу Тебя, Боже, устрой все так, как находишь нужным и хорошим. Да будет Воля Божья! В Твои руки, Боже, передаю судьбу свою, делай все так, как хочешь Ты. Милая Алиса Ивановна, думалось мне, должна стать моей женой. Но теперь я ничего не знаю. <…> Я вижу, как Алиса Ивановна ускользает от меня. О, Боже, Боже, да будет Твоя Воля во всем. Аминь. 13 февраля 1933 года. Даниил Хармс. Суббота, 18 февраля 1933 года».

3. «Господи, накорми меня телом Твоим, Чтобы проснулась во мне жажда движения Твоего. Господи, напои меня кровью Твоею, Чтобы воскресла во мне сила стихосложения Моего».

4. «Боже! Что делается! Я погрязаю в нищете и в разврате. Я погубил Марину. Боже, спаси ее! Боже, спаси мою несчастную, дорогую Марину. Марина поехала в Детское, к Наташе. Она решила развестись со мной. Боже, помоги сделать все безбольно и спокойно. Если Марина уедет от меня, то пошли ей, Боже, лучшую жизнь, чем она вела со мной. 1 июня 1937 года. 2 ч. 40 минут».

5. «Боже, теперь у меня одна единственная просьба к тебе: уничтожь меня, разбей меня окончательно, ввергни в ад, не останавливай меня на полпути, но лиши меня надежды и быстро уничтожь меня во веки веков. Даниил. 31 октября 1937 года».


В мире столько предметов, и каждый — предмет мысли.
Идёт — как космонавт по ковровой дорожке.
Под высоким общением я имею в виду не этическую, а содержательную сторону общения. Этическая — само собой.
Подростком прочитал «У нас уже утро» — добротный советский роман о рыбаках-дальневосточниках. И сегодня при воспоминании — запах рыбы.
Ни складу, ни ладу, ни шоколаду.
Сам догадался, что трижды целоваться восходит к Святой Троице: поцелуй первый — Отец, поцелуй второй — Сын, поцелуй третий — Дух Святой. То есть качественно поцелуи неравнозначны.
Женщина без тайных желаний.

Наследственные убеждения.


Чем отличается месяц от полумесяца?
Поза несокрушимой добродетели. (н. м.)
«Лучше всего сады и гаремы. Сады полны винограда, низкорослых деревьев, озер, лебедей, вьющихся роз, палаток, граната, голубизны, пчелиного гудения и старинных построек, да и аромата, конечно. Такого крепкого и густого, что хочется закрыть глаза, лечь на раскаленные плиты маленького раскаленного двора и быть легче ласточек, легче маленьких деревянных столбиков, на которых висят в густом воздухе старинные балюстрады. Под деревьями расстилают ковры, подают чай с пряными сластями. И тишина такая, что ручьи немеют и деревья перестают цвести.

А вот и гарем. Крохотный дворик, на который выходит много дверей. За каждой дверью — белая комната, расписанная павлиньими хвостами, убранная сотнями маленьких чайников, которые стоят в нишах парочками, один большой и один маленький, совсем как голубь с голубкой. И в каждой комнате живет женщина-ребенок, лет тринадцати — четырнадцати, низкорослая, как куст винограда.

Все они опускают глаза и улыбку прикрывают рукой. Их волосы заплетены в сотню длинных черных косичек. Они бегают по коврам босиком, и миниатюрные ногти их ног выкрашены в красный цвет. Лукавые и молчаливые, эти бесенята в желтых и розовых шальварах уселись вокруг меня, потом придвинулись, потрогали своими прохладными ручками, засмеялись и заболтали, как птицы. Кажется, мы очень друг другу понравились. В общем, они — очаровательнейшее вырождение из всех, какие мне пришлось видеть». (Рейснер Л.М. Избранное. М. 1965. С. 101-102.)
Остатки голоса.
Метро. Старуха читает любовный роман и делает пометки.
Перед глазами мушки, комарики... Энтомологический калейдоскоп.
Хватать за самые вкусные места.
«...Одержимый холопским недугом...» Лучше не скажешь.
«Лангр исполнен зависти к Шомону. Проходя по довольно красивым улицам Лангра и видя со всех сторон лавки ножовщиков, я не мог не вспомнить о Дидро. Без сомнения, этот писатель не чужд напыщенности, но насколько ясно будет в 1850 году его превосходство над большинством нынешних наших высокопарных писателей! Его напыщенность происходит не от умственного убожества и не от необходимости его скрывать. Напротив, Дидро затруднен богатством собственной души. Следует вырвать шесть страниц из «Жака-Фаталиста, но после такого улучшения романа какое произведение нашего времени смогло бы сравниться с ним?» (Стендаль. Собрание сочинений в 12 тт. Т. 11. М., 1978. С. 69.)
Главный бух.
Рыбачил, рыбачил, а рыбы не бачил. (украинская пословица)
Брунет.
Мудрецы не мудрят, остроумные люди не острят, культурные люди не ведут себя культурно — всё происходит само собой.
И так далее — если это «далее» существует.
«Ладно скроен, дурно сшит». В сборниках: «Не ладно скроен, да крепко сшит». Первое понятней.
Курсы по подготовке мусульманских жён.

«Широкий читатель». Толстяк в украинских шароварах.


Имплантироваться (об эмигрантах).
Пробить дырку в чужой голове и посмотреть, что там делается.
Лифт стоит. На девятый этаж как на эшафот.
Во-во.
По части благопристойности.
Лев Друскин... Был такой поэт. Я видел его в Комарово, мне он показался манерным. Молодая женщина толкала инвалидную коляску, в которой сидел маленький человек. Голова непропорционально большая, ноги завёрнуты в плед. Коляска остановилась на травке, у берега, и Лев — с достоинством — своей спутнице: «Хотите, я прочитаю Вам своё последнее стихотворение?» И стал читать. Всё это было слишком торжественно... не для меня. Я ушёл.
Двадцать четыре часа из жизни мужчины.
Ненормативная лексика по адресу нормативных документов.
Будем недальновидны.
Высота или глубина грехопадения? Подумать.
Анафемизация.
Ремарки Шоу разрастаются подчас на страницу. Есть ли в этом смысл? Думаю, что есть. Драматургия Шоу — особая, режиссёрская драматургия, всякое замечание его, даже по видимости уводящее в сторону, проясняет образы и ситуацию. Ставить Шоу легко и трудно: легко — потому что многое подсказано автором, трудно — по той же причине.
И было утро, и был завтрак.
Я бы присвистнул — если б умел.
«...Размолвка в сознании между выделкой и вещью потому так смешна и грязна, что она подрывает самую сущность того, что, как его ни зови — «искусство»,«поэзия»,«прекрасное», — в действительности неотделимо от всех своих таинственно необходимых свойств. Другими словами, стихотворение совершенное (а таких в русской литературе наберется не менее трехсот) можно так поворачивать, чтобы читателю представлялась только его идея, или только чувство, или только картина, или только звук — мало ли что еще можно найти от «инструментовки» до «отображения», — но все это лишь произвольно выбранные грани целого, ни одна из которых, в сущности, не стоила бы нашего внимания и, уж конечно, не вызвала бы никакого волнения, кроме разве косвенного: напомнила какое-то другое «целое» — чей-нибудь голос, комнату, ночь, — не обладай все стихотворение той сияющей самостоятельностью, в применении к которой определение «мастерство» звучит столь же оскорбительно, как «подкупающая искренность». (В.В.Набоков, эссе «О Ходасевиче».)
Дальше, чем дальше.
Если я кому-то нужен, это хорошо. Если я кому-то не нужен, это тоже хорошо.
Единогласно, но не единодушно.
Рифмование не пойми чего не пойми с чем.
Больница им. Ленина, из которой в 1967 году меня выгнали за поведение, порочащее звание больного.

Я знаю только одну утешительную веру: «Всё к лучшему». Через страдание, через боль ещё что-то в этой жизни понять. Поняв — описать. Описав — понять: уже на другой глубине. И тогда новое, более глубокое понимание приведёт к новому, ещё более точному описанию, и так без конца. Но это схема. В действительности страдание чаще всего остаётся страданием, боль болью.


Радикализация мысли.
2 группа с правом работы. Посмертно.
«Больше всего и превыше всего любит он шутку, порожденную глубочайшим постижением бытия человеческого, и шутку эту следует назвать прекраснейшим даром природы, даром, сотворенным ею из чистейшего источника ее существования». (Гофман Э.Т.А. Избранные произведения. М. «Музыка». 1989. С. 228.)
Возраст обещаний.
Надо быть хоть немного женщиной, чтоб понимать это. Я — понимаю.
Если выразительность лица оценивать в баллах...
«Не боюсь я никого, Кроме бога одного». А я и бога не боюсь.
Округление криволинейного и оквадрачивание прямоугольного.
«Что это за ребячья привычка видеть в человеке «образ божий» и в его плохих поступках — поругание этого образа? Человек — не «образ божий», а потомок дикого, хищного зверья. И дивиться нужно не тому, что в человечестве так много этого дикого и хищного, а тому — сколько в нем все-таки самопожертвования, героизма, человеколюбия». (В.В.Вересаев, из книги «Записи для себя».)
Поди догадайся. Пошёл и догадался.
Профессиональный пессимизм. (н. м.)
Квадриллион пожеланий.
«Бумбараша» Гайдар не дописал. Не из-за катаевской «Шёл солдат с фронта», появившейся раньше, а из-за поворота к Иртышу. Такое бывает. Наметится новая тема... будто бы проходная, но более увлекательная, более выигрышная. С первой не вяжется, что делать? Бросил.
Нужное подчеркнуть, ненужное зачеркнуть.
Тебе медовые пышки, мне еловые шишки. (н. м.)
«Когда Пако ведет меня

за руку танцевать,

тело моё становится мягким,

как марципан». (исп., диал.)


Я понимаю, что для чего-то нужен, понять бы ещё для чего.
Вокзальный бутерброд.
Сунуть солнце в карман.
Консультация у эндокринолога по поводу удаления ядовитой железы.
Пойми не меня, а то, что за мной.
Всякое шевеление мысли надо приветствовать.

Бунин об Алексее Жемчужникове:

«Однажды он сказал:

— Я поэт не бог весть какой, а все-таки, думаю, не хуже, например, Надсона или Минского. Кроме того, могу смело сказать, я достаточно своеобразен, — даже более: совершенно оригинален, что ведь что-нибудь да значит и само по себе, силен в стихе... А вот подите же, почти никто и знать меня не хочет, а если и хочет, то только как Кузьму Пруткова. В чем тут причина, мой молодой друг? Думаю, что уж очень я разных кровей со многими теперешними. Ведь это совсем недаром говорят мужики о том, что даже у людей существуют разные «кровя», и ведь что такое кровь, как не душа?

Я вспомнил это недавно, прочтя о том, что теперь научные работы насчет переливания крови с точностью установили, что многочисленные неудачи и смертельные случаи, сплошь и рядом происходящие при этом переливании, чаще всего зависят от «индивидуальной несовместимости кровей кроводателя и получателя»: оказывается, далеко не у всех людей одинакова кровь, что «человечество разделяется по крови на целых четыре группы и что каждой из этих групп можно безнаказанно переливать лишь кровь группы соответствующей».

Так что Жемчужников был прав. В самом деле, как пенять на равнодушного читателя, на враждебного критика! Что с него взять, когда у него даже кровь, может быть, совсем другая, чем у тебя?» (Бунин И.А., «Из записей». В кн.: Бунин И.А. Повести. Рассказы. Воспоминания. М. 1961. С. 561.)


С 1917 года не прекращается в России гражданская война. Сегодня холодная; посмотрим, какой будет завтра.
Против такого довода не выдвинешь платяной шкаф.
И всё-таки. К чему я отношусь серьёзно? К здоровью — нет, к смерти — нет, к боли — да. К слову — да. А люди?.. Тут как-то всё непонятно. Есть люди, к которым я отношусь серьёзно, — кто что-то умеет делать по-настоящему. Но охотно общаюсь и с теми, кто парового двигателя не изобрёл и ни одной из «Маленьких трагедий» не написал. Даже с верующими могу общаться, если не совсем чокнутые. Трудней всего общаться с самим собой.
У нас теперь свои мистеры Твистеры.
Дело наше плёвое, мы победим.
Так скучно, что я мог бы и сам всё это придумать.
Демьян Бедный был человеком образованным, к тому же библиофилом. Живя в Кремле, собрал уникальную библиотеку старинных русских книг — тогда это было возможно. Время от времени к нему заглядывал Сталин и брал книги. Чистоплотностью вождь не отличался, и Демьян как-то имел неосторожность пожаловаться кому-то из знакомых, что на книгах, побывавших в руках вождя, остаются следы жирных пальцев. В тот же день обо всём было доложено, и начался период охлаждения вождя к поэту. Из Кремля не выгнали, от «Правды» не отстранили, но что-то было, что именно, я не понял, да и опала длилась недолго.

История эта — для детей, хватающих книги невымытыми руками.


Теофобия, или страх Божий.
«Сборник советских пословиц и поговорок» 1955 года. У глупости свои завоевания, их надо ценить и хранить.
«Когда в «Тайме» появится извещение о моей кончине и все скажут: «Надо же, а мы думали, он давно умер», я, став тенью, тихо посмеюсь». (Сомерсет Моэм, «Записные книжки».)
Всё время твержу себе: жить без утрат нельзя, жить без утрат нельзя, нельзя жить без утрат... И вот, пожалуйста. Везёт мне на эти самые утраты.

«Не мешайте мне быть серым». (А.Вампилов, «Старший сын».)


«Так говорит Господь: проклят человек, который надеется на человека и плоть делает своею опорою, и которого сердце удаляется от Господа. Он будет — как вереск в пустыне и не увидит, когда придёт доброе, и поселится в местах знойных в степи, на земле бесплодной, необитаемой». (Иеремия, 17, 5-6.)

Не знаю, каков вереск в пустыне, но наш, северный вереск — с мелкими фиолетовыми цветочками, сухой, жилистый, пахнущий здоровьем — мне очень даже нравится. Вспоминаются Бернс, Стивенсон, Китс. Образ, задуманный как отталкивающий, неожиданно оказался притягательным. Так срабатывают неучтённые коннотации.


Заняла круговую оборону (о женщине).
Если руки чешутся, помажь бензил-бензоатом.
Победил усатый в очках.
«Инструкцию и ампулу с ядом получил». — Подпись.
Есть линейки такие широкие — с кружочками, ромбиками, квадратиками, треугольниками... с разными правильными фигурами. Можно взять и начертить что-нибудь правильное. И люди такие бывают, и всё у них правильно: как думают, как делают, как говорят.
С двойки на тройку с переменным успехом.
«Тургенев есть, бесспорно, один из приятнейших собеседников из числа всех мне известных лиц. Когда присмотришься к недостаткам его манеры, которая вредит ему ужасно, и сойдешься с ним поближе, его оценишь по достоинству и начнешь искренно с ним сходиться. Горестно видеть, что он позволяет себе опускаться нравственно, как это делает весь почти наш кружок. Он от души думает, что его молодость кончена, что его душа истрепалась, что жизнь не сулит ему впереди ничего кроме спанья и охоты, наконец, что в России жить очень скучно. С одной стороны, оно извинительно в человеке, юность свою распределившем очень изящно и долго жившем в красивейших странах Европы, но следует ли поддаваться этому чувству, и разумен ли человек, требующий или Всего, или Ничего от жизни?» (Дружинин А.В. Полинька Сакс. Дневник. М., 1989. С. 296.)
Эстетика абсурда.
Поставить точку, а потом долго бродить вокруг неё.
Всё равно что читать о Малларме в сельском клубе.
Стать частью надысторического культурного социума. (Понятие, введённое В.С.Библером.)
Школьная пунктуация.
Хочется завернуться в одеяло и никогда не разворачиваться.
«У господина представительная наружность. Это ценится. Какая чепуха: представительная. Если бы красивая, жалкая, страшная, какая угодно. Нет, именно представительная. В Англии, говорят, даже существует профессия — лжесвидетелей с представительной наружностью, внушающей судьям доверие. И не только внушает доверие, сама неисчерпаемый источник самоуверенности. Одно из свойств мирового уродства — оно представительно». (Георгий Иванов, «Распад атома».)
Любовь в одетом виде. (н. м.)
Портрет без сигареты.

Привычка говорить незаконченными предложениями.


Триада: образованность, расхристанность, нравственный инстинкт.
Сто человек — и ни один не нужен другому.
«Декабрист М.С.Лунин — замечательный писатель и изумительный человек, — отмечая влияние сибирского климата и ссылки на его душевное состояние, писал сестре между прочим: «Излагая мысли, я нахожу доводы к подтверждению истины; но слово, убеждающее без доказательств, не начертывается уже пером моим». «Слово, убеждающее без доказательств...» В этом сила оратора. В этом — и тайна успешного спора с женщиной. Никакой логикой нельзя ее убедить, если говоришь с раздражением. И нужно очень мало логики, если слово сказано мягко и с лаской. И это почти со всякой женщиной, как она ни будь умна. Эмоциональная сторона в ней неодолима. Рассказывал Леонид Андреев: однажды поспорил он о чем-то с женой; приводил самые неопровержимые доводы, ничего на нее не действует; он разъяренно спросил: — Ну, как же тебя еще убеждать? Она жалобно ответила: — Поцеловать меня». (В.В.Вересаев, из книги «Записи для себя».)
Девиз: «Хоть что-то!»
Это уже не зрелость, а перезрелость.
На ноги поставили, танцевать заставили... (о врачах).
Торопилась. Хотела попасть в автобус, попала под автобус.
Инстинкт непослушания.
Лицо, требующее наполнения.
«...Но, кстати, что же такое дурной вкус? Не есть ли это, как правило, вкус предшествующей нам эпохи? Разве дети обычно не находят смешными своих отцов? Дурным вкусом времен Ронсара был Маро; времен Буало — Ронсар; времен Вольтера — Корнель; а во времена Шатобриана, которого многие в наши дни начинают считать несколько бледным, — это Вольтер». (Флобер Г. О литературе, искусстве, писательском труде. Письма. Статьи. В двух томах. Т. 2. М., 1984. С. 391.)
Самый наблюдательный наблюдатель (к выборам).
Комментарий к комментарию. (н. м.)
Скорей, «общество приобретения», чем «потребления». Употребить всё приобретённое невозможно. Это и меня коснулось — в отношении языка.
Я не верующий, я думающий.
Объявить войну приставке «пере-».
Разве только волшебник в голубом вертолёте прилетит.
Сомов, пытаясь добиться нужного эффекта, накануне сеанса водил Блока по притонам и трактирам — отсюда на портрете это припухшее утомлённое лицо.
Прибор. Скорей изнурительный, чем измерительный.

«Я думаю о нательном кресте, который я носил с детства, как носят револьвер в кармане — в случае опасности он должен защитить, спасти. О фатальной неизбежной осечке. О сиянии ложных чудес, поочерёдно очаровывавших и разочаровывавших мир. И о единственном достоверном чуде — том неистребимом желании чуда, которое живет в людях, несмотря ни на что. Огромном значении этого. Отблеске в каждое, особенно русское сознание». (Георгий Иванов, «Распад атома».)

Умный — кто не пытается всех сделать умными.

Поосторожней!.. «Родина слышит, родина знает...»


Кабачок «Сосновая шишка». («Три мушкетёра»)
Если приглядеться к мировой поэзии, потом к себе, потом опять к поэзии, то окажется, что мы тем только и занимаемся, что иллюстрируем классику.
Головная боль на тему что подарить.
«При Луначарском, тогда очень худом, все превращалось в его монолог, он умел заставлять молчать Горького. Обычно он ходил по диагонали, говорил то на политические темы, то на литературные. Он хорошо знал итальянских поэтов, владел в совершенстве итальянским языком. Вставить словечко можно было только тогда, когда он неожиданно опускался на ручку кресла, в котором сидела его жена, и начинал ее обнимать и долго целовать. Нацеловавшись, поднимался, и опять — хождение по диагонали и монолог». (В.Н.Муромцева-Бунина, «Жизнь Бунина. 1870 – 1906. Беседы с памятью».)
Укорачивание человека.
Счастливое детство я бы отменил.
Переименование проспекта Большевиков в проспект Биржевиков.
Это мне к моему славному 60-летию подарили.
Дрессировщик рассказывал: никогда не знаешь, что у медведя на уме.
Если будешь так плакать, обои отклеятся.
На иждивении у себя самого.
Темень, зонтики, мокрый лёд... А какие были зимы, какие зимы! Хочется брюзжать и всё сваливать на начальство.
Счастье, выпущенное из рук. (н. м.)
Я не человек, а записывающее устройство.
Не все едят с золотых тарелок.
К любимому блюду надо подкрадываться, сперва налюбовавшись им со стороны; только собака первым делом выхватывает из миски мясо. (н. м.)
Нет, и ещё раз нет, и ещё два раза нет.
После Венского конгресса, когда мечты о независимости Польши обратились в дым, Ян Потоцкий отломил ручку от серебряной сахарницы, отлил из неё пистолетную пулю и освятил у ксендза. Последний выстрел прозвучал 2 мая 1815 года.
Жизни нет, есть образ жизни.
Культура — ещё и рабочие места. Сколько рабочих мест дал один только Пушкин!
Верить в людей потрудней, чем в богов, но я верю.
Кто не обижается на насмешки, на того обижаются вдвойне.
Фамилия: Послеуроков.
«Отложить в долгий ящик...» Похоронить, что ли?

«...Дядя резко ткнул пальцем в мою сторону, а я обмер.

— Смотри, Яков, на этого человека — беспечного, нерадивого и легкомысленного. Он пишет письмо к мачехе. Ну, пусть, наконец (от этого дело не меняется), он пишет письмо к своей бывшей мачехе. Он сообщает ей радостную весть о приезде ее родного брата. И как же он ей об этом сообщает? Он пишет слово «рассказ» через одно «с» и перед словом «что» запятых не ставит. И это наша молодежь! Наше светлое будущее! За это ли (не говорю о себе, а спрашиваю тебя, старик Яков!) боролся ты и страдал? Звенел кандалами и взвивал чапаевскую саблю! А когда было нужно, то шел, не содрогаясь, на эшафот... Отвечай же! Скажи ему в глаза и прямо.

Взволнованный, дядя устало опустился на стул, а старик Яков сурово покачал плешивой головой.

Нет! Не за это он звенел кандалами, взвивал саблю и шел на эшафот. Нет, не за это!»

(А. Гайдар, «Судьба барабанщика». В кн.: Гайдар А. СС в 3 тт. Т. 2. М. 1986. С. 56.)


Стойка на одной ноге.
Б.П.: Эта книга мне нужна. Знать бы ещё зачем.

Л.Г.: Хорошая книга. Жаль, что она мне не нужна.


Полполноты ответственности.
Для кого? Ни для кого. Для господа бога.
Стою в коридоре за дверью высокого начальства. Жду своей очереди. Вдруг едва шевельнулась ручка двери. Пошевелилась, застыла. Опять шевельнулась. В одну сторону поехала, потом в другую. А дальше началось зрелище, оторваться от которого я не мог. Туда, сюда, опять туда... с разной амплитудой, как живая, и вся динамика диалога была понятна.
Полоскать мозги дубовой корой.
«Сегодня мне на редкость не звонят...» (М.Л.)

«...Адонай словом создал мир, после чего сам превратился в слово». (Я.Потоцкий, «Рукопись, найденная в Сарагосе».)


Размер ладони взрослого человека — примерно 1% поверхности тела.
Интеллектуальный собственник.
Тургенев о какой-то пушкинской строке: «Я отдал бы отрубить палец на правой руке, чтобы так сказать». Палец бы в последний момент отдёрнул, но оценить умел.
В постели: «Есть стыковка!»
«Вспоминаю обед у Рахманиновых. <…> Трогательное отношение к Чехову. Все просил Яна порыться в памяти и рассказать об Антоне Павловиче. Ян кое-что рассказал. — Рахманинов <…> очень заразительно смеялся. Рассказал, что когда он еще был совершенно неизвестным, он в Ялте аккомпанировал Шаляпину. Чехов сидел в ложе. В антракте он подошел к нему и сказал: «А знаете, вы будете большим музыкантом». — Я сначала не понял и удивленно посмотрел на него, — продолжал С.В., — а он прибавил: «У вас очень значительное лицо». — Вы понимаете, что тогда значили для меня слова Чехова. А музыки Антон Павлович не понимал. Он предлагал мне потом написать что-то к «Черному монаху». («Устами Буниных», В.Н.Муромцева-Бунина, 24.09.1926.)

Рокировка причины и следствия.


Восхождение на 9-й этаж.
2007. Зима. Выборы. Барханы.

Что религия существовала и существует для простолюдинов, я понял ещё в детстве, читая роман Беляева «Последний человек из Атлантиды»:

«Была ночь.

Ацро-Шану сидел в деревянном кресле у длинного стола. Огонь светильника золотил бронзовые пластинки, грудами лежащие на столе. Заслонив рукой глаза от света, Ацро-Шану внимательно читал. Рядом с ним сидел молодой жрец Крицна — его ученик. Тишина была необычайная. Ни один звук не проникал сверху.

Старик откинулся на спинку кресла и, полузакрыв глаза, тихо сказал:

— Бедная Атлантида!

Крицна не осмелился нарушить молчания.

Я стар... мне сто сорок девять лет. Пора на покой, — начал Ацро-Шану после долгой паузы. — Тебя избрал я, Крицна. Тебя посвящу в Высшие Тайны Атлантиды. Ты молод. Моложе других. Но в тебе сильный дух и бесстрашная мысль. Чувствуешь ли ты себя готовым, чтобы узнать истину? Готов ли во имя ее расстаться с самым дорогим для тебя?

— Готов! — твердо произнес Крицна.

— Так слушай: Высшая Тайна в том... что ее нет! <…> Мы прибегаем ко многим средствам, чтобы удержать свое влияние и власть. Зная заранее о затмении Солнца, мы говорим, что гнев богов сокроет солнечный свет и лишь по нашей молитве вернет его людям. И при помощи этого мы заставляем самого царя повиноваться нашей воле.

— И царь не знает?..

— Царь верит в тайну и суеверен так же, как и последний из рабов. Воспитание царей находится в наших руках... <…>

После некоторого колебания он сказал:

В чем истина? Разве сами чувства не обманывают нас? И потом, народ любит чудо и тайну, и мы даем их народу. <…>

Крицну не удовлетворил этот ответ. Целый вихрь мыслей и сомнений закружился в его голове. Несколько успокоившись, он спросил:

— Ну а боги?..

— Их нет!

Крицна почувствовал, что у него кружится голова».

Наивно, но в своё время впечатление произвело. Для простолюдинов — какие бы должности ни занимали.
Так же странен слева, как справа.
Непонятность, помноженная на непонятливость.
Задача учителя истории — скрыть историческую правду; это тем легче сделать, что он её и не знает.
Умирающее кладбище.
Чтобы написать сценарий для фильма, надо этот фильм видеть.
«Маэстро Абрагам с незапамятных времен имел обыкновение — письма, которые он получал, оставлять невскрытыми целые часы, и — более того — нередко даже целые дни. «Если содержание безразличное, — говорил он, — то в промедлении нет особой беды; если же письмо содержит недобрую весть, то я выигрываю еще несколько веселых или, по крайней мере, неомраченных часов; если же в письме — радостное послание, то человеку степенному не грех и подождать, пока радость не свалится ему, как снег, на голову». (Гофман Э.Т.А. Избранные произведения. М. «Музыка». 1989. С. 236.)
«...В лучшую пору жизни многие иллюзии, светлые надежды, словно серебристые нити, опускаются с небес и вновь возносятся ввысь, не коснувшись земли». (Оноре Бальзак. СС в 24 тт. Т. 24. М., 1960. С. 245.)
Красивая усложнённость.
Читаю Бунина и будто прохожу по местом, которые он описывает. Шёл бы один, половины бы не заметил.

Штаны, которые приходится поддерживать руками.


С годами кожа моя покрылась колючками.
Зрение, убывающее на глазах.
На человека впечатлительного это произведёт впечатление. На меня не произвело.
Человек состоит из микробов.
Герпес... Чем не греческий бог?
Пожертвовать можно не тем, что что-то дал, а тем, что чего-то не взял.
«Я помню и деревенские чтения романов. Вся семья по вечерам садилась в кружок, кто-нибудь читал, другие слушали; особенно дамы и девицы. — Какой ужас распространяла славная г-жа Радклиф. — (Славная — печаталось иногда при ее имени на заглавии книги.) Какое участие принимали в чувствительных героинях г-жи Жанлис! — Страдания Ортенберговой фамилии и Мальчик у ручья Коцебу — решительно извлекали слезы! Дело в том, что при этом чтении, в эти минуты вся семья жила сердцем, или воображением, и переносилась в другой мир, который на эти минуты казался действительным; а главное — чувствовалось живее, чем в своей однообразной жизни». (Дмитриев М. А. Московские элегии. М., 1985. С. 174.)
Лицо непьющего человека.
Обстоятельства решили совпасть.
«То был Верлен.

А спутник у него был юн, насмешлив, ангелообразен, и всякое творил он волшебство, чтоб всё кругом сияло и цвело: слезу, плевок и битое стекло преображал в звезду, в цветок, в алмаз он и в серебро.

То был Артюр Рембо». (Л.Мартынов, «Проблема перевода».)

Именно так. Брать отовсюду.

Какой бы дрянью ни была Лиля Брик, ей мы обязаны прекрасными стихами Маяковского. Не точностью оценок, но высотой заблуждения измеряется результат.
Точка непересечения.
Кричать во все лёгкие и нелёгкие. (н. м.)
Несчастное свойство всё понимать буквально.
«Одухотворенность человека особенно бросается в глаза, когда он с аппетитом обедает». (Сомерсет Моэм, «Записные книжки».)
Что за любовь без преувеличений?
«Известное количество грехов так же необходимо человеку, как известное количество воздуха, чтобы жить. Зачем люди точно привязаны к земле? Тяжесть, лежащая у них на совести, притягивает их к земле! Если бы совесть их была чиста, они были бы слишком легки и понеслись бы в небеса... как красные воздушные шары». (Дневники Марии Башкирцевой, 1876 г., Рим.)
Восхищение, принявшее необратимый характер.
Нам — можно. Им — нельзя
Амплитуда колебаний.
Чинят лифт. Крики с первого этажа на шестой, с шестого на первый. Радиоспектакль.

Чтобы войти в роль, надо чтобы роль вошла в тебя.


Разрастание плеши.
Депрессия в стадии ремиссии.
Никакое у нас не общество потребителей, а общество приобретателей. Приобретаем, приобретаем, а употребить приобретённое ни сил нет, ни времени. Это жадность историческая, крестьянская: жили бедно, всякое приобретение ценилось, всё в дело шло, а теперь...
Подальше от источников вдохновения!
«На Итальянском бульваре, по направлению к Маделене, налево, на углу узенькой улицы, есть небольшая пирожная. Как все парижские магазины, она сияет днем зеркалами, а по вечерам зеркалами и газом. В ней отличные пирожки, особенно так называемые миланские, с макаронами, с вермишелью и еще с чем-то, и очень вкусное мороженое. Но для любителей изящного в пирожной лучше пирожков и мороженого — стройная, вечно улыбающаяся и вечно болтающая блондинка, которая стоит за мраморным прилавком». (М.Л.Михайлов, «Парижские письма».)
Воспалённость мысли.
Если в книжке нет картинок, то и читать нечего.
Всё, что мы создаём, мы создаём как возможность. Берёт тот, кто умеет.
Распорядиться остатком. Сначала понять, чему он равен.
Одни люди тянут вверх, другие тащат вниз.
Глазам своим надо верить, а не старым дурам.

Насколько образованный человек реализует свои знания? Процентов на двадцать, не больше. Надо ли так нагружать себя, если не знаешь, где их использовать? Надо. Хотя бы потому, что в устах человека образованного любая введённая в оборот единица знания опирается на фундамент образованности и звучит убедительней. Мы даже не представляем себе, насколько сложно сцепление «нужных» и «ненужных знаний, но знаем, что оно есть, и безошибочно его чувствуем.


Гомеопатический поцелуй.
Конфетный дизайн.
Подсознание творит чудеса, и чаще всего в нашу пользу.
Воображение, сорвавшееся с цепи.
Холодок в голове.
Нельзя требовать верности, но кто с нею родился, будет мучиться всю жизнь.
На работе смотрел в окно. Пошёл снег. Крупный, потом крупней, хлопьями... и вдруг стеной — настоящий мультипликационный снег.
Социальное бессмертие. (Б.Г.Ананьев)
«San-benito, ucn. Одеяние кающегося грешника, обвиняемого в ереси. Может быть, не всем русским читателям известно, что такое san-benito. Это слово испорчено из испанского saco benito (благословенный мешок). Так назывался серый или жёлтый балахон, который надевали на приговоренных к сожжению заживо. На этом балахоне изображался человек, лежащий на горящих головнях и окружённый дьяволами». (М.Л.Михайлов, «Парижские письма». В кн.: Михайлов М.Л. Сочинения в 3 тт. Т.3. М., 1958.)

Последняя фраза «Голубой чашки» не для лирической повести: «А жизнь, товарищи... была совсем хорошая!»


Пункт проката соломинок (на пляже).
Есть ли смысл искать в этом смысл?
«Общий путь, какой бы он ни был, в смысле искусства плох именно потому, что он общий». (В.В.Набоков, эссе «О Ходасевиче».)
Соврал — зато людей порадовал.
В дописьменную эпоху можно было сказать: «А где это, извините, написано?» Теперь так не скажешь.
Кто достоин вечной жизни, пусть поднимет руку.
Гаснет зрение — как люстры в театре, как свечи в симфонии Гайдна.
Мастер округлений.
Камни, которые по ночам подвозят к пирамидам — специально для иностранных туристов.
Человек неправильной формы.
В зимних декорациях.
Безнадёжно взрослый.
Е.Шварц, «Первоклассница» (киносценарий):

«Бабушка: <…> Не гоняйся за кошками! Среди них могут быть бешеные!

Маруся идёт мимо сквера, глядит на играющих детей, выбирает, к кому присоединиться. Вдруг беленький пушистый котёнок выбегает из кустов, гонится за обрывком бумаги, летающим по ветру. Маруся бросается было к котёнку, но останавливается. Машет рукой.

— А ну его! — говорит девочка. — Ещё взбешусь, в школу не пустят».


Мелодия матрацных пружин.
Я плохо запоминаю цифры, но какие-то номера телефонов врезались в память. И номеров-то таких теперь нет: А-2-06-02; А-3-12-58; А-3-13-33. Ещё помню 26 371 — метку на белье, в прачечной на Васильевском.
Начал длинное письмо, но сошёл с дистанции.
Грудь, уходящая за линию горизонта.
Кто-то скажет игра света, кто-то — игра теней.
Необременительное чтение.
Для меня часовой прогноз уже долгосрочный.
Памятник Снежному человеку.
Что все дети талантливы — педагогическая ложь, просто каждый должен понять, что ему дано, и занять соответствующее место.
Мой неадминистративный ресурс.
Расщекотать.
Состояние такое, что, свались на голову бетонная плита, я только потру ушибленное место.

Красива какой-то старинной красотой.


Это не то, из-за чего.
Удивляться и удивлять.
Да не возденется зад мой выше головы!
Даже российские генералы знают, что такое «память сердца», — несколько, правда, путаясь с авторством: «Я начинал службу в погранвойсках в 1969 году простым солдатом и по сей день остаюсь действующим генералом, — отметил член Совета командующих пограничными войсками стран СНГ генерал-полковник Александр Манилов. — Орден Святителя Николая Чудотворца принял с большим волнением и глубокой благодарностью. Прекрасно, что возрождаются наши замечательные воинские традиции. Хочу напомнить строки русского поэта Федора Тютчева, наполненные для истинных патриотов глубоким философским смыслом: «О память сердца, ты сильней рассудка памяти печальной». (журнал «Российская Федерация сегодня», 2007, №1.)
Не перечёркивание, стирание.
Переход из разряда верующих в разряд думающих.
Репертуар воспоминаний.
Чувствовать себя обманутым вкладчиком.
Запрещается всё, что разрешается.
Злость — выдохнется. Выдыхается даже сандал.
«...Выезжаем очень рано. Одна за другой начинают гаснуть крупные звезды, всех дольше борется со светом красавица Венера, которая выбралась в небо довольно высоко. Над лиловатым Моавом небо начинает оживать. Еще носятся летучие мыши, и Ян рассказывает дамасскую легенду о том, как Христос во время своего сорокадневного поста сотворил летучую мышь, начертав на песке ее образ, — чтобы она указывала часы молитвы, вылетая из своей норы». (В.Н.Муромцева-Бунина, «Жизнь Бунина. 1870 – 1906. Беседы с памятью».)
Такая болезнь. Вещества не хотят обмениваться.
Смерть любимого человека всегда к чему-то обязывает.
За окном три минуса и ни одного плюса.
Цвета запёкшейся крови.
Делать всё, чтобы не делать ничего.
Прочитал Ивана Сурикова и Леонида Трефолева. Слабость поэзии «демократов» меня не отталкивает, за немногими исключениями, она органична. Сами исключения органичны — попытка преодолеть заданный природой и воспитанием масштаб. У каждого есть несколько удачных стихотворений. У Сурикова: «Детство», «Что грустно мне?», «Зима»; у Трефолева: «Похоронная процессия».
«...И как нашёл я друга в поколенье,

Читателя найду в потомстве я».

Кого имел в виду Е.А.Баратынский под «другом в поколенье»?
Даже Л.Толстой, который писал: «Надо навсегда отбросить мысль писать без поправок», потом уточнил: «Поправкам предел, когда начинаешь портить. У каждой мысли есть предел выразимости».

Монашка в метро. Лет семидесяти, лицо высушенное, без выражения, вся в чёрном, только из-под подола грязно-коричневые ботинки. Вышла — дышать легче стало. Такие вот и подносят царевнам яблочки.


Черновики Бунин сжигал.
В стихотворении, исполненном печали, слово «печаль» ни к чему.
Пунктуация — те же дорожные знаки.
Потерянного рая нет, зато потерянная Земля есть.
Аль-Ахадис аль-'Кудсийа


Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   16


©kzref.org 2017
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет