Вдохновение как уменьшение эгоизма



жүктеу 4.66 Mb.
бет5/16
Дата07.02.2019
өлшемі4.66 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   16

«...Вовлечь в государственное управление широкие слои гражданского общества». Как это — «широкие слои»? «Толстые« — я бы понял. Трёхмерность?

Черновые идеи. (Л.Г.)


Подсчитал, сколько набрал Хлестаков взаймы денег: 2 665 рублей.
Русская культура на три четверти европейская.
«Иной раз, право, мне кажется, что будто русский человек — какой-то пропащий человек. Нет силы воли, нет отваги на постоянство. Хочешь все сделать — и ничего не можешь. Все думаешь — с завтрашнего дни начнешь новую жизнь, с завтрашнего дни примешься за все как следует, с завтрашнего дни сядешь на диету, — ничуть не бывало: к вечеру того же дни так объешься, что только хлопаешь глазами и язык не ворочается, как сова, сидишь, глядя на всех, — право и эдак все». (Гоголь Н.В. Сочинения в двух томах. Т. 2. М. 1971. С. 568.)
«В то лето — еще одно золотое лето — Гертруда [Гертруда Чаттэвей — А.Щ.] произвела на Кэрролла столь сильное впечатление, что он посвятил ей «Охоту на Снарка» и к концу первого месяца их знакомства сочинил акростих». (Джон Падни, «Льюис Кэрролл и его мир». Перевод стихов Ольги Седаковой.)

Милой Девочке: на память о золотых летних

часах и о тихих разговорах за чаепитьем

Глядит, как мальчуган, готовая бежать

Еще резвей. Но миг — и, замирая,

Рассказ мой слушает; мне сладко продолжать,

Такому другу угождая.

Раздора скорбный дух, смятенье и тщета,

Уместны ли вы здесь? Волшебное мгновенье

Для ваших грубых глаз — безумье, пустота,

А не живое наслажденье.

Чудесной болтовней займи меня, дитя.

Ах, что разумнее, чем лепет немудреный!

Тот счастлив, на кого, болтая и шутя,

Ты взгляд уронишь благосклонный.

Эй, легкие мечты! Ступайте прочь: со мной

Вам делать нечего. Но и в ночи унылой

Еще в глазах моих стоит, как рай земной,

И летний день, и облик милый.
«Счастье можно найти лишь на проторенных дорогах». (Предположительно Шатобриан.)
Ещё не встретил я человека, которого бы вера сделала здоровей и счастливей. Здоровы — кто соблюдает диету и делает гимнастику. Счастливы — кто реализует себя в деятельности.
Уходя, каждый уносит с собой тайну своей жизни.
Классический диалог:

— Почему я?

— А почему я?
Чего не понимал Раскольников — что любое совершённое нами доброе дело не искупает нами же причинённого зла. И добро, и зло абсолютны, неуничтожимы, в итоге добро остаётся добром, зло злом. Аллегорические весы с двумя чашами — добра и зла — отражают Истину. Что бы ни перевесило — то, другое, не исчезает и пребудет всегда.

«Он занялся довольно красивым томом и теперь измерял его своим эльзевириометром, иначе говоря — полуфутовой линейкой с бесконечно малыми делениями, посредством которой он определял цену и даже — увы! — достоинства всех книг. Десять раз измерял он проклятый том, десять раз перепроверял удручавшую его цифру, затем что-то прошептал, побледнел и лишился чувств. Я еле успел подхватить его и с большим трудом усадил в первый же попавшийся фиакр.

Сколько я ни пытался узнать причину его страданий, все было напрасно. Он не отвечал. Он не слышал моих слов. Наконец, вероятно, не в силах таить дальше свое горе, он произнес:

— Перед вами — несчастнейший из смертных. Эта книга — Вергилий 1676 года с широкими полями; я был уверен, что владею самым большим экземпляром, но этот больше моего на треть линии. Люди, настроенные враждебно или пристрастно, сказали бы даже — на пол-линии.

Я был потрясен. Было ясно, что Теодор бредит.

«На треть линии!» — повторил он, яростно грозя небу кулаком, словно Аякс или Капаней.

Я дрожал всем телом.

Мало-помалу силы оставили несчастного. Он жил теперь лишь затем, чтобы страдать. То и дело он твердил, ломая руки:

— На треть линии!

А я повторял про себя: «Черт бы побрал книги и книжную горячку!»

— Успокойтесь, друг мой, — ласково шептал я ему на ухо всякий раз, когда приступ возобновлялся. — Треть линии — пустяк, даже если речь идет о деликатнейшем деле в мире!

— Пустяк! — вскричал он. — Треть линии в Вергилии 1676 года — пустяк! На распродаже книг господина де Котта Гомер в издании Нерли стоил из-за этой трети линии на сто луидоров дороже. Треть линии! О, если бы треть линии пунсона вонзилась вам в сердце, вы бы не назвали это пустяком!

На нем не было лица; он заламывал руки, в ноги ему железными когтями вонзались судороги. Без сомнения, горячка делала свое дело. Я не согласился бы продлить путь, который оставался до его дома, даже на треть линии.

Наконец, мы приехали.

— Треть линии! — сказал он привратнику.

— Треть линии! — сказал он открывшей нам кухарке.

— Треть линии! — сказал он жене, рыдая.

— Мой попугайчик улетел! — сказала его маленькая дочка, тоже плача.

— Не нужно было оставлять клетку открытой, — ответил Теодор. — Треть линии!

<…>

К счастью, в эту самую минуту священник появился на пороге; он, по обыкновению, зашел поболтать о разных литературных и библиографических тонкостях, в которых разбирался не хуже, чем в требнике; впрочем, пощупав пульс Теодора, он забыл о библиографии.

— Увы, сын мой, — сказал он больному, — жизнь человеческая скоротечна, да и весь наш мир не вечен. Как и всему, что имеет начало, ему рано или поздно придет конец.

— Кстати, вы читали «Трактат о происхождении и древности мира?» — спросил Теодор.

— Я читал Книгу Бытия, — отвечал почтенный пастырь, — но слышал о книге, которую написал на эту тему некий софист минувшего века по имени Мирабо.

— Sub judice lis est {Дело еще не решено. — Гораций.}, — резко перебил его Теодор. — Я доказал в моих Stromates, что этот унылый педант Мирабо создал лишь первую и вторую части «Мира», а создатель третьей — аббат Лемакрье.

— Господи! Кто же в таком случае создал Америку? — приподняв очки, осведомилась старая тетушка.

— Речь не об этом, — продолжал аббат. — Верите ли вы в Пресвятую Троицу?

— Как могу я не верить в знаменитое сочинение Сервета De Trinitate {О Троице}, — вскричал Теодор и сел на постели. — Ведь я ipsimis oculis {своими глазами} видел, как на распродаже библиотеки господина де Маккарти эта книга, которую сам он приобрел на распродаже собрания Лавальера за 700 ливров, была продана за жалкие 214 франков.

— Но я имел в виду совсем иное, — сказал в замешательстве служитель церкви. — Я спрашиваю вас, сын мой, что вы думаете о божественном происхождении Иисуса Христа?

— Ладно, ладно, — отвечал Теодор. — Давайте условимся: кто бы что ни говорил, я настаиваю, что «Toldos Jeschu» {«Родословие Иисуса» — древнеевр.}, из которого этот невежественный пасквилянт Вольтер почерпнул столько вздорных побасенок, достойных «Тысячи и одной ночи», есть не что иное, как злобная и бездарная выдумка раввинов, и что сочинение это недостойно занимать место в библиотеке ученого!

— В добрый час! — вздохнул почтенный священнослужитель. <…>

В эту минуту в комнату вошел один библиофил, приятель Теодора. Ему сказали, что больной при смерти, что в бреду он утверждал, будто аббат Лемакрье создал третью часть света, а четверть часа назад утратил дар речи.

— Сейчас проверим, — сказал библиофил.

— По какой ошибке в нумерации страниц узнается хороший эльзевировский Цезарь 1635 года? — спросил он Теодора.

— 153-я страница вместо 149-й.

— Отлично. А Теренций того же года?

— 108-я вместо 104-й.

— Черт возьми, — заметил я, — Эльзевирам в 1635 году не везло с цифрами. Хорошо, что они не стали печатать в том же году таблицы логарифмов.

— Превосходно, — продолжал приятель Теодора. — А ведь поверь я болтовне этих людей, я думал бы, что ты на волосок от смерти!

На треть линии, — подхватил Теодор слабеющим голосом.

— Я знаю о твоей беде, но по сравнению с тем, что приключилось со мной, это сущая ерунда. Вообрази, неделю тому назад на одной из тех никому не ведомых распродаж, о которых можно узнать лишь из объявления на двери, я упустил Боккаччо 1527 года — такой же великолепный экземпляр, как твой, в венецианском переплете из телячьей кожи, с остроконечными «а» и множеством «свидетелей». И ни одной подложной страницы!

Теодор не мог больше думать ни о чем другом:

— Ты уверен, что «а» были остроконечные?

— Как кончик алебарды.

— Значит, это действительно был Боккаччо 1527 года.

— Он самый. В тот день я был на чудесном обеде: очаровательные дамы, свежие устрицы, остроумные собеседники и превосходное шампанское. Я пришел через три минуты после того, как книга была продана.

— Милостивый государь! — в бешенстве вскричал Теодор. — Когда продается Боккаччо 1527 года, обходятся без обеда!

Это последнее усилие исчерпало ту каплю жизненных сил, которая еще оставалась у Теодора и которую эта беседа поддерживала, подобно тому как раздувают затухающий огонь кузнечные меха. Он успел прошептать еще раз: «Треть линии!» — но то были его последние слова.

Утратив всякую надежду на его спасение, мы подкатили его постель к книжным шкафам и стали вынимать оттуда те тома, которые он, казалось, звал взглядом. Дольше всего мы держали перед его глазами издания, которые, на наш взгляд, составляли предмет его наибольшей гордости. Умер он в полночь, в окружении книг в переплетах Десея и Падлу, любовно сжимая в руках переплет Тувенена». (Шарль Нодье, «Библиоман».)


Любя. Но небескорыстно.
«Ради всего святого...» Так нельзя. Всё святое — в кучу. Не «всего святого», а чего-то определённого, понятного, важного.
Нужен ветер навстречу, так нужен!.. Но опять штиль.
«Некий доктор из Сорбонны, взбешенный книгой «Система природы» [П.Гольбах — А.Щ.], объявил: «Это мерзкое, гнусное сочинение: оно доказывает, что безбожники правы». (Шамфор, «Максимы и мысли. Характеры и анекдоты».)

« — Разве ты мог быть так влюблен? — спросил Буковецкий. — Это на тебя не похоже.

— Да, это было, — только я никогда не молился ей и не считал ее совершенством, а скорее был напоен чувством любви к ней, как к облаку, к горизонту. Может быть, вы не понимаете моих отрывистых фраз, но это так, когда-нибудь расскажу подробнее». («Устами Буниных», И.А.Бунин, 1918.)
Идёшь — вдруг песня в голове. Почему эта, не другая — непонятно. Метод случайного выброса?
В периметре дома.
«...Нужно найти свой сон, тогда путь становится лёгким». (Гессе Г. СС в 4 тт. Т. 1. СПб. 1994. С. 302.)
Б.М.Эйхенбаум: надо различать литературоведческий труд и литературоведческое творчество. Литературоведческий труд — собирание и систематизация имеющихся материалов, может быть, с вкраплениями новых идей. Литературоведческий труд можно планировать, распределять между участниками коллективной работы, именно так готовят к печати академические издания. Литературоведческое творчество не распланируешь, идеи приходят неожиданно или вообще не приходят; какое-нибудь отвлечение по делу тащит за собой новую область знаний, и вот ты уже не заметил, как поменял маршрут («ай! потом допишу»). Это в моём изложении, в источнике: Эйхенбаум Б.М. О литературе. М. 1987. С. 454-457.
За всякое предательство приходится платить.
Голова — то место, откуда надо ждать неприятностей.
Машинка для писания писем.
Парадокс Гоголя — что он искал чудо, где его положено искать, между тем чудом был он сам. Проще поверить в неопалимую купину и хождение по Геннисаретскому озеру, чем проникнуть в метафизику гоголевского текста. После Гоголя чудеса in law пригодны разве для детских цирковых представлений.

На скорую руку да на живую нитку.


Абортированные жизни.
Для власти религия — страховой полис: станция атомная рванёт, китайцы пол-Сибири отхватят, Петербург волна нагонная затопит — на всё божья воля:

Покойный царь ещё Россией

Со славой правил. На балкон,

Печален, смутен, вышел он

И молвил: «С божией стихией

Царям не совладать». Он сел

И в думе скорбными очами

На злое бедствие глядел.

Александр I, по крайней мере, был человеком верующим — в отличие от наших руководителей.
Кропоткин: «Евгений Онегин» произвел на меня лишь слабое впечатление. И до сих пор я больше восхищаюсь удивительной простотой и красотой формы романа, чем его содержанием». Прислушиваюсь к себе. Точно. Так оно и есть. Просто не задумывался. Сюжет несёт в себе нравственный смысл, но не откровение. Герои не увлекают, особенно Татьяна. Но написано — удивительно легко.
Приближение к человеку.
Сестра мне не положена по штату.

И на старика бывает проруха.


Ум в образцах. (Следует несколько имён.)
Всегда думал, что пушкинское «Участь моя решена. Я женюсь...» — из письма; нет. Прозаический опыт, начало чего-то, непонятно чего. В высшей степени биографично:

«Участь моя решена. Я женюсь... Та, которую любил я целых два года, которую везде первую отыскивали глаза мои, с которой встреча казалась мне блаженством, — боже мой, она почти моя. Ожидание решительного ответа было самым болезненным чувством жизни моей. Ожидание последней замешкавшейся карты, угрызение совести, сон перед поединком — все это в сравнении с ним ничего не значит. Дело в том, что я боялся не одного отказа. Один из моих приятелей говорил: не понимаю, каким образом можно свататься, если знаешь наверное, что не будет отказа. Жениться! Легко сказать!.. Я женюсь, т. е. я жертвую независимостью, моей беспечной, прихотливой независимостью, моими роскошными привычками, странствованиями без цели, уединением, непостоянством. Итак, я удвоиваю жизнь и без того неполную, стану думать: мы. Я никогда не хлопотал о щастии: я мог обойтись без него. Теперь мне нужно его на двоих, а где мне взять его? Пока я не женат, что значат мои обязанности? Есть у меня больной дядя, которого почти никогда не вижу. Заеду к нему — он очень рад; нет — так он извинит меня: «повеса мой молод, ему не до меня». Утром встаю, когда хочу, принимаю, кого хочу; вздумаю гулять — мне седлают мою умную, славную Женни; еду переулками, смотрю в окна низеньких домов... Приеду домой, разбираю книги, бумаги, привожу в порядок мой туалетный столик; одеваюсь небрежно, если еду в гости; со всевозможною старательностью, если обедаю в ресторации, где читаю или новый роман, или журналы. Если же Вальтер-Скотт и Купер ничего не написали, а в газетах нет какого-нибудь уголовного процесса — то требую бутылку шампанского во льду, смотрю, как рюмка стынет от холода, пью медленно, радуясь, что обед стоит мне семнадцать рублей и что могу позволить себе эту шалость. Еду в театр; отыскиваю в какой-нибудь ложе замечательный убор, черные глаза; между нами начинается сношение — я занят до самого разъезда. Вечер провожу или в мужском обществе, где теснится весь город, где я вижу всех и все и где меня никто не замечает, или в любезном избранном кругу, где я говорю про себя и где меня слушают. Возвращаюсь поздно — засыпаю, читая хорошую книгу. Вот моя холостая жизнь. Но если мне откажут, думал я, поеду в чужие края — и уже воображал себя на пироскафе (пароходе). Морской, свежий воздух веет мне в лицо; я долго смотрю на убегающий берег. Подле меня молодую женщину начинает тошнить: это придает ее бледному лицу выражение томной нежности. Она просит у меня воды. Слава богу, до Кронштадта есть для меня занятие».


Ничем хорошим это кончиться не могло, но кончилось хорошо.
Пушкин, в частном разговоре: «...У меня доход постоянный с тридцати шести букв русской азбуки». (Кн. А.Ф.Голицын-Прозоровский по записи П.И.Бартенева)
Никаких мудрствований, и всё — на три счёта.
Категорически ни за, ни против.
«У всякого человека в конце концов есть врожденное стремление к полету, и я знавал серьезных и порядочных людей, которые поздно вечером налегали на шампанское как полезный и весьма пригодный к делу газ, ночью же, являя собой, так сказать, в одно и то же время воздушный шар и пассажира, получали возможность вздыматься с постели». (Гофман Э.Т.А. Избранные произведения. М. «Музыка». 1989. С. 169.)
Письменный стол Б.М.Эйхенбаума с письменным прибором из обломка фрегата «Паллада». Мне это непонятно.
Перспективы, пересекаемые перспективами. (А.Белый)

«Я Вас разглядывал (разгадывал?) украдкой...» Нигде не могу найти, а так нужно.


Смотрит на меня непонимающими глазами, я на неё — ещё более непонимающими.
«Цесаревич Константин Павлович вообще представлял собой разительную противоположность Александру: он был суров, груб, дерзок, вспыльчив, не любил никаких полезных занятий, но притом был прямодушен, незлопамятлив и очень добр к приближенным. Однажды сказал он одному из своих любимцев, помнится, графу Миниху: — Как ты думаешь, что бы я сделал, лишь только бы вступил на престол? Миних гадал то и другое. — Все не то: повесил бы одного человека. — И кого? — Графа Николая Ивановича Салтыкова за то, что он воспитал нас такими болванами». (Н.И.Греч, «Записки о моей жизни»)
«Всё внешнее — только тонкий слой краски на человеке...» (Шиллер Ф. Избранные произведения в 2 тт. Т. 1. М. 1959. С. 240.).

Мы пришли в мир, чтобы что-то понять о мире; в неовеществлённое понимание я не верю, культура держится на материальном субстрате, или, — как теперь говорят, — носителе.


Жизнь в чём-то кончилась, в чём-то ещё только начинается.



Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   16


©kzref.org 2017
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет