Все минется правда останется



жүктеу 3.26 Mb.
бет10/22
Дата02.04.2019
өлшемі3.26 Mb.
түріКнига
1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   ...   22

Однако особой гордостью Собеновского был так называемый арборетум - дендрарий, заложенный на 12 гектарах невдалеке от домов. Поделив всю эту территорию радиальными и периферийными дорогами на секторы, он высадил здесь 16 тысяч сеянцев 370 видов древесных и кустарниковых пород американской, азиатской и европейской флоры. Вот она, крупнейшая коллекция лиственных и хвойных пород из трех частей мира! Какие из них акклиматизируются в степи и окажутся пригодными для защитных полос, для декоративных посадок? Время покажет.

Было, было что посмотреть в Каменной степи, и не только на опытных посевах, где верховодил Говоров, но и на участках древесных посадок, где увлеченно работал старейший степной лесовод, участник Особой экспедиции Конрад Эдуардович Собеневский.

ВЫПАД ТРЕТИЙ
28 августа 1928 года в "Ленинградской правде" была опубликована хлесткая статья "Штаны научного значения". В одном из 17 ящиков, отправленных в Институт возвращавшимся из экспедиции по Мексике, Колумбии, Перу, Чили и Боливии ботаником Сергеем Васильевичем Юзепчуком, бойкий газетчик, подписавшийся "Неучем", высмотрел два чемодана с изношенной одеждой путешественника. Это и было поводом для злой насмешки над наукой, институтом и его деятельностью.

На этот раз Вавилов но промолчал, ответил газете:

"При отправке экспедиций научными учреждениями личный багаж, необходимый для путешественника, всегда, как правило, до всем существующим нормам рассматривается как багаж экспедиции, ибо для того, чтобы производить обследование, да еще в течение 3-х лет, проходить тысячи километров караваном, нужны "некоторые принадлежности". Такой порядок существует при организации всех экспедиций, и поэтому если среди материалов, доставленных в Институт, в чемодане самого Юзепчука оказались штаны, столь поразившие т."Неуча", то в сущности здесь удивляться нечему. Путешествовать по некоторым тропическим странам возможно, быть может, и без штанов, но в трехлетнем путешествии, да еще на высотах Боливии и Перу без этого аксессуара обойтись трудно".

К сведению редакции сообщал, что экспедиция Юзепчука проходила в скромнейших условиях, что Институт не смог сполна оплатить своему сотруднику даже суточные расходы и издержки на организацию каравана. Втолковывал "Неучу", что доставленные экспедицией материалы во много крат ценнее тех минимальных средств, которые были затрачены, что, к тому же, значительная часть материалов имеет не только научный, но огромный практический интерес для выведения новых сортов. Поэтому было бы более справедливо упрекнуть институт в недоплате своему научному работнику всех причитающихся расходов по экспедиции, а не наоборот.

Кажется, Вавилов не мог сдержать себя от обиды на такую несправедливость и неблагодарность, выраженную публично. Никогда раньше не говорил и не писал о трудностях, а тут словно прорвало. Знают ли "Неуч" и редакция о трудностях, которые испытывают советские ученые, выходящие за пределы своей страны, да еще ведущие исследования там, где нет советских представителей? Видимо, нет. А Юзепчук пробыл в условиях всевозможных лишений целых три года. Так что "прежде чем легкомысленно изыскивать анекдотические сюжеты, нужно подумать серьезно над существом дела".

Вавилов мог бы поведать, для сравнения, как в одном из своих путешествий по Азии он встретился с американским "охотником за растениями", который спокойно, не торопясь, путешествовал со своей семьей - женой и дочерью, объезжал один город за другим, останавливаясь в лучших отелях. Необходимыми для этого средствами его обеспечивало вашингтонское Бюро растительной индустрии. Однако не поведал, и не потому, что забыл. Нет, помнил, но не стал дразнить гусей - хватит и этой отповеди.

Возможно, написал бы и резче, но подлинная ценность собранных экспедицией Юзепчука материалов еще не была. известна даже Вавилову. Несколько тысяч образцов, заключенных в 17 ящиках, предстояло еще изучить. Но пройдет немного времени - и научный мир узнает, что русские "сделали одно из крупнейших открытий в области мирового растениеводства". В горных районах Центральной и Южной Америки, в Кордильерах, они обнаружили мировой очаг важнейших культур: хлопчатника, картофеля и кукурузы. Именно там, как оказалось, произрастают исключительные сортовые богатства, до сих пор не только мало изученные, но и мало использованные человеком.

Русские ученые Букасов и Юзепчук поистине открыли Америке и миру Америку, обнаружив поразительное разнообразие сортов культурного и дикого картофеля, о которых не подозревал до тех пор ни один селекционер мира. Среди этих видов картофеля есть устойчивые к заболеваниям, обладающие исключительной морозостойкостью и засухоустойчивостью. Найденные в Перу и Боливии на высоте 3-4 метров над уровнем моря, эти сорта тропического картофеля можно было высевать на широте Мурманска.

Мир был потрясен этим открытием, сделанным под самым носом у американских "охотников за растениями", для которых поездка в Перу и Боливию так же легка, как для русских - в Крым. Открытие несло избавление все более хиреющему картофелеводству: до той поры на полях Европы и Америки возделывались сорта картофеля, родоначальниками которых были те два-три образца, которые завез еще Колумб. С той поры ни одного посту-пления исходного материала не было, а поэтому картофель все сильнее страдал от грибковых и вирусных заболеваний и все более вырождался. Теперь задача, о решении которой не мог мечтать ни один селекционер мира, задача выведения холодостойких, фитофтороустойчивых и крахмалистых сортов картофеля стала разрешима не только в СССР, но и во всех других странах.

После сообщения о находке советскими учеными сразу тринадцати совершенно новых видов картофеля и сотен его разновидностей, министерство земледелия США отправило по их следам две своих экспедиции - искать материал, необходимый для практической селекции картофеля. За ними отправились в путь ботаники Швеции и Германии.

Итак, дорогой читатель, ты теперь знаешь, что успехам нынешнего картофелеводства мир обязан нашим ученым Сергею Михайловичу Букасову и Сергею Васильевичу Юзепчуку, которому отечественный "Неуч" вменил в вину изношенные в экспедиции штаны, отправленные вместе с собранной коллекцией.

Это была одна из последних экспедиций, после которой в марте 1926 года Вавилов с гордостью сказал:

- Словом, земной шар приведен в порядок!

Мечта его сбылась! Он указал, что надо искать, чтобы заполнить пустующие места в открытых им рядах. Он безошибочно определил, где надо искать эти недостающие сорта и виды растений, установив предварительно семь основных географических центров их происхождения. Все подтвердилось, многое найдено - три четверти разновидностей важнейших культур вскрыты нами! И мир преклонился перед его научным подвигом. Мир, но не соотечественники, в толпе которых самоуверенно ухмылялся "Неуч".

Так, нисколько этого не стесняясь, даже гордясь (мы академиев не кончали!), называл себя представитель того поколения, которое входило в жизнь, еще ничего как следует не зная и не умея... Поколение это было уверено в своей великой правоте, а потому не знало пощады ни прошлому, ни настоящему. Оно уверовало: чтобы построить новый мир, нужно разрушить уклад, традиции, дворцы. Представители этого поколения "простых людей" но хотели знать, что было до них, не считались с тем, что сделали предшественники. Начинался новый отсчет истории страны, науки, культуры. Старую интеллигенцию они называли попутчиками, к которым "неучи" относились с подозрительной настороженностью, как к своим потенциальным врагам, лишь по случайности не сметенным революцией.

Им, "неучам", дела не было до того, что мир преклонился перед этими интеллигентами. Так ведь какой мир? Буржуазный. Да и за что? Эка невидаль, нашли какие-то новые картошины. Сами-то, должно быть, не картошку, а хлеб с маслом едят, да по заграницам разъезжают, на народные денежки там шикуют.

Неуч... У меня не было никакого желания доискиваться, кто же скрывался за таким нелестным псевдонимом. Скорее всего, человек этот так и остался без имени, без отчества, без фамилии.

Однажды, читая статью о репрессиях, я подумал: а ведь этого человека, обнаружившего доношенные штаны в поступившем из-за рубежа багаже, вполне могли заметить и взять на работу в органы. В таком случае автором, обозвавшим самого себя "Неучем", можно считать не Иванова, а Бориса Вениаминовича Родоса. Это он, Родос, будет истязать на допросах комсомольского вожака Александра Косарева, писателя Бабеля, журналиста Михаила Кольцова, режиссера Мейерхольда и, наверное, многих других деятелей и творцов.

Высокое начальство его очень уважало, поэтому и доверяло "разговаривать" со знаменитостями именно ему.

О, Родос умел и "разговаривать" с безвинными своими жертвами, умел и составлять протоколы допроса. Именно его протоколы начальство считало "истинными произведениями искусства" - все они завершались расстрелом.

На каком, спросите, основании я называю Родоса? Не к нему же в лапы попадет Вавилов в 1940 году? Да, не к нему. Но именно Родос, когда его постигнет праведная кара, в ходатайство о помиловании сам напишет о себе: "Я - неуч". Мол, что с меня взять, если за плечами у меня всего четыре класса образования. Ну, а то, что читал лекции в Высшей школе МВД и был автором учебных пособий для начинающих следователей, так это всегда так было и будет:

конкретному делу учит не тот, кто умствует, а кто по должности за это дело отвечает...

Да, кстати, в его рассуждениях есть вот какой резон. Вера в правоту действий всякого должностного лица переживет, наверно, и нас с вами, читатель. Во всяком случае так и поныне: в любом принципиальном споре решающее слово чиновник оставляет за. должностным лицом, именуемым "специалистом". Всякий, кто в момент спора не при должности, правым быть не может, даже если он и образование имеет соответствующее предмету спора, и сам много лет работал в данной отрасли. Не при должности - и всё тут. Человек не при должности не может быть правым, все его доводы всего лишь эмоции.

"Я - неуч"... Не всякий так откровенно в этом признавался. Многие хитрили, в анкетной графе "образование" писали: "высшее, по опыту работы". Таких, уверенных в своих способностях, я встречал на солидных должностях в министерствах и ведомствах.

Что и говорить, разнолик неуч, самоуверен. Взяв на себя все заботы по защите интересов государства и его тайн, "линий", "установок", "указаний", он с подозрением смотрел на всех, кто думал, рассуждал, излагал свою точку зрения - такие растащат, распродадут оптом и в розницу всё государство. Напряженно вслушиваясь в их речи, он вынашивал в своем мозгу одну, но стройную мысль: "Ах ты, вражина..." И "безошибочно" определял, кто есть кто...

- Чем занимался ваш подследственный Бабель? - спросил Родоса судья.

- Мне сказали, это писатель.

- Вы прочитали хоть одну его строчку?

- Зачем? - с искренним недоумением спросил Родос.

Однако, я слишком далеко вперед забежал. Этот строгий, без лести и заискивания, разговор с неучем состоится не скоро, в феврале 1956 года. До той поры много воды утечет, много судеб искалечится, много полезных деяний пресечется...


ВЫПАД ЧЕТВЕРТЫЙ
В феврале 1930 года "Правда" публикует статью В.Балашова "Институт благородных... ботаников". На этот раз обвинения были посерьезнее: тут и отрыв от задач реконструкции сельского хозяйства, и чуждое социальное происхождение сотрудников, и насаждение семейственности, и снабжение сортовыми семенами кулаков. По всему чувствовалось: "неуч" наш поднаторел, овладел звонкой политической фразой.

Ответ Вавилова в редакцию был на этот раз выдержан в спокойном ироничном тоне.

Да, из 350 научных работников института в родстве состоят 30 человек, причем значительная их часть стала родственниками уже после поступления на службу. "К сожалению, - подводит Вавилов итог этому пункту, - запретить вступать в брак не может ни директор, ни местком".

Да, семена и литературу институт посылает агрономам, семенным товариществам, школам крестьянской молодежи, колхозам. И только один процент от этого количества семян и книг - в частные хозяйства, тем крестьянам, у кого есть рекомендации и удостоверения о принадлежности к беднякам и середнякам...

Сегодня мы не знаем о судьбе тех посылок, которые составляли 99 процентов от общего количества. Однако адрес одной посылки частному хозяину нам хорошо известен. Напомню.

В июне 1927 года в избу зауральского единоличника Терентия Мальцева почтальон принес пухлый пакет, в котором оказалась пригоршня блестящего темно-бурого зерна какой-то невиданной раньше пшеницы. В приложенной записке говорилось: "Институт прикладной ботаники... высылает вам 200 г. пшеницы сорта "Цезиум -III". Просим посеять, о полученных результатах сообщить в институт..." Дальнейшее читатель может узнать из книги о Мальцеве "Хлебопашец". Здесь же скажу лишь, что при вступлении в колхоз Терентий Семенович внес на общую пользу 16 пудов сортовой пшенички, размноженной им из тех 200 граммов, присланных ему из Ленинграда. А вскоре колхоз "Заветы Ленина" войдет в число первых в стране семеноводческих хозяйств - будет поставлять первоклассные семена пшеницы. Этот сорт на многие годы станет самым урожайным в Зауралье, сорт, которым в войну засевалась почти вся зауральская нива - и с каждого её гектара страна получала не один лишний центнер хлеба.

Вот как окупился даже не процент, а одна тысячная доля тех посылок, за которые газета упрекнула Вавилова, обвинила институт в снабжении сортовыми семенами кулаков.

Упрек в чуждом социальном составе сотрудников парировать было сложнее. Да, ведущие специалисты были выходцами из дворянского сословия. Но отстранение их от должности - "равносильно временному закрытию лабораторий". Нет, мягко сказал Вавилов, не лабораторий, а всего института. Ведь и сам Вавилов числился в этом "чуждом социальном составе" - его отец, Иван Ильич, до революции был директоров товарищества "Удалов и Вавилов" при Прохоровской Трехгорной мануфактуре. В 1918 году эмигрировал за границу, откуда вернулся на родину в августе 1928 года, а через две недели умер от миокардита. Все это конечно же знали. Знал и автор статьи, потому и жалил так. Что ж, если мы вам не нужны, мы уступим начатое нами дело другим, и замена такая уже готовится: "Академия имени Ленина делает вся для того, чтобы подготовить кадры из рабоче-крестьянской молодежи".

Ну а вообще-то "надо быть слепым, - писал в ответе Вавилов, - чтобы отрицать ту огромную работу, которую в кратчайшее время в трудных условиях произвел коллектив Института, и приходится удивляться тому легкомыслию, с которым относится к этой работе корреспондент"...

Слепы и легкомысленны были многие. И, кажется, прозревать не собирались. Но становились все яростнее, все непримиримое. Им еще не сказали: смотрите, внимательнее смотрите вокруг, не может такого быть, чтобы рядом не было врагов народа.

Дух подозрительности всё сгущался. Он проникал в самые глухие углы, побуждал к действию. И вот уже не только чекисты, но и дети ищут "врагов народа". Вот уже бесштанный парнишечка, лежа на. печи в деревенском доме, настороженно прислушивается к разговору отца-сельсоветчика с односельчанами. Прислушивается с тайной мыслью "изобличить подкулачника". Вот городские ребята, дети слесаря-ударника, валят под трамвай своего школьного товарища, только за то, что он сын интеллигента-врача, а значит - классовый враг.

Последний этот пример привел в письме к Максиму Горькому историк-писатель Анатолий Виноградов. И прокомментировал:

"Это значит, что в этой семье разбушевались далеко не человеческие стихии".

Оказывается, находились люди, которые не задним числом, а тогда же, в самом начале тридцатых годов, понимали: не в одной семье разбушевались эти пагубные стихии, они бушуют, набирая силу, по всей стране, во всех слоях общества. И люди эти не молчали, не таились в страхе, а пытались хотя бы в письме к авторитетному человеку высказать свою тревогу: грядет страшное бедствие, огромная масса, людей действует по капризу напуганного воображения. Человека, лишают всего, втаптывают в грязь, "ставят на правеж" и обижаются (даже возмущаются!), если он не кончает самоубийством. "Позволительно ли заражать воздух таким огромным количеством ненужных несчастий?" Этот вопрос тоже из того времени. Вопрос, оставшийся тогда, без ответа.


СМУТНОЕ ВРЕМЯ
Однако вернемся в Каменную степь, где тоже назревали важные события. На этот раз посетим не Степную станцию, а "Докучаевку", заведовал которой Григорий Михайлович Тумин. Ему явно не везло: с уходом в Москву Чаянова опытная работа в губернии пошла на убыль, что отразилось и на "Докучаевко". Воронежское губземуправление, которому она подчинялась, с каждым годом сокращало бюджет и штат станции. Да и тех специалистов, которые еще оставались, приходилось оплачивать как временно наемных.

Как же Тумин завидовал Говорову и Собеневскому! Они делают дело, работают, а ему со своими "временно наемными" остается лишь мечтать о работе. Завидуя, просил: объедините нас со Степной станцией. Писал Вавилову: "Только такой выведет "Докучаевку" из нелепого круга, в котором она оказалась".

Однако на все ходатайства Наркомзем отвечал: объединение "Докучаевки" со Степной опытной станцией "не вызывается необходимостью".

И всё же Тумин не только мечтал о работе, но и работал. Он проанализировал все накопленные за эти годы данные и пришел к окончательному выводу: эффективное действие лесных полос в степи огромно, они страхуют посевы от климатических невзгод и значительно изменяют микроклимат прилегающих пространств. И этот эффект, подтверждаемый цифрами, достижим даже в небольшом оазисе - в Каменной степи под защитой лесных полос находится малая площадь, около 900 гектаров.

Тумин предлагал:

"Опыт с лесными полосами надо развертывать не на сотнях, а на тысячах гектаров, даже лучше на десятках тысяч гектаров. И при этом оазис от 500 до 1000 га надо считать малым, оазис в несколько десятков тысяч гектаров - большим оазисом".

Он но любил топтаться на месте: одна задача решена, надо приступать к другой. Какой процент земли необходимо отдавать под лесные полосы? Над этим вопросом ученые бьются и сегодня, однако определить правильную норму так пока и не смогли -мнения расходятся, что вносит путаницу и в практику.

Мне кажется, эти споры мог бы примирить Тумин. Приступая к исследованию этого труднейшего для науки вопроса, он четко определил цели, чего не делали его предшественники, упускают из виду и его последователи.

"Мы думаем, - писал Тумин, - что от процента площади под лесными полосами, при прочих равных условиях, зависит характер влияния лесных полос: либо они несут только охранную работу, либо также и активную".

Отсюда и обратная связь: от выбора желаемого нами характера влияния лесных полос зависит и процент занимаемой ими площади.

Мне хочется подробнее вникнуть в суть теоретических суждений Тумина, потому что именно тут я вижу причину многих разногласий, существующих и поныне.

При охранной работе, считал Тумин, полосы защищают межполосные пространства от сдувания снега, от выдувания почвы и посевов, от повышенного испарения влаги за счет погашения силы ветра.

К защитным функциям лесных полос прибавляется работа по увеличению влажности воздуха и по изменению почв на межполосных пространствах. В этом случае лесные полосы выполняют мелиоративное назначение - улучшают всю среду обитания и являются более совершенной системой в борьбе с суховеями и с вымерзанием озимых.

Исходя из этого, Тумин поделил полосы на защитные и мелиоративные. По первой прикидке, пока еще чисто теоретической ("предположительно", как выразился Тумин), защитную работу можно получить, заняв полосами небольшую площадь, не выше 3-4 процентов. Мелиоративную же работу можно ожидать, заняв в малых оазисах около 10-12, в средних 8-10, и в больших около 6-8 процентов площади.

Эти величины фигурируют в научных спорах и сегодня. Одни отстаивают 3-4 процента и считают эту площадь полос вполне достаточной. Другие, опровергая доводы первых, требуют отдавать под полосы от 6-8 до 10 процентов пашни. При этом ни те, ни другие даже не упоминают, какую роль должны будут выполнять планируемые лесные полосы (защитную или мелиоративную) и какой по величине оазис намечается создать. Спор получается отвлеченным.

Хозяйственники, конечно, полностью на стороне минималистов даже в тех случаях, когда поля нуждаются не в защите, а именно в мелиоративной работе полос. Когда же ожидаемых результатов не получают, то сильно разочаровываются.

К сожалению, Тумин не успел научно обосновать свои "предположительные" выводы.
2
Осенью 19ЗО года страну охватил ужас и гнев. Органы НКВД раскрыли сразу три крупные вредительские организации: Промпартию. Трудовую крестьянскую партию и Союзное бюро меньшевиков.

Москва еще не видела на своих улицах таких шествий: двигались и двигались мимо Дома союзов не праздничные колонны, не было в них и улыбающихся лиц.

- Расстрелять контрреволюционную сволочь! - горланили рты, повторяя начертанные на плакатах слова. Над головами, над гневным людским потоком плыли эти плакаты: "Расстрелять"...

Да, такое было впервые - массы вышли на улицы, чтобы потребовать мести, массы вынесли приговор.

Не знаю, многие ли из тех, кто шел в этой массе, дожили до 1987 года. Не знаю, что пережили они, когда узнали, что ни одной из этих вредительских организаций в действительности не существовало, их выдумали.

Мне, родившемуся позже этих шествий и процессов, явившихся лишь прелюдией к еще более массовым репрессиям, было страшно смотреть кинокадры, запечатлевшие ту миллионную массу, читать газеты тех лет. Все и всюду видели врагов народа. Хотя им еще не сказали: смотрите, смотрите внимательнее вокруг...

"Главарями" кулацко-эсеровской организации, как называли Трудовую крестьянскую партию, были наречены профессора Тимирязевской сельскохозяйственной академии Н.Д.Кондратьев и А.В.Чаянов. В качестве членов "банды" арестовали более тысячи человек. В их число попали и наши знакомые: Сократ Константинович Чаянов, двоюродный брат "главаря", и Григорий Михайлович Тумин, ни с кем в родственных отношениях не состоявший.

Арестовали Тумина в декабре 1930 года. Ничего серьезного предъявить ему не смогли, но все же для профилактики выслали в Вятку. Полагали, должно быть, что обошлись с ним мягко: в Вятке ему даже предоставили кафедру почвоведения в сельскохозяйственном институте.

Однако для него, лучшего знатока черноземов, это отлучение от родимой почвы было полным крахом: его лишили имени ученого почвоведа, всех его трудов и заслуг. И тем самым ограбили науку и отечество.

Я смотрю на его фотопортрет, чудом сохранившийся, недавно разысканный в архивах Воронежского сельскохозяйственного института. Когда-то, в двадцатые годы, Тумин наезжал из Каменной степи читать лекции в этом институте. С той поры и осталась эта фотография, теперь она есть и в Каменной степи...

Тумин Григорий Михайлович... Бритоголовый, лобастый, широкоплечий, свисающие вниз усы. Все черты лица крупные, даже грубоватые. Этакий Тарас Бульба, занявшийся наукой, и в ней многого достигший - он был одним из лучших знатоков черноземов.

Да, безвинного человека лишили имени, а отечество и науку ограбили. И это ограбление обнаружилось на следующее же лето, когда грянула засуха и когда кому-то наверху потребовались данные о влиянии лесных полос в Каменной степи - о них вспоминали и будут вспоминать всякий раз, когда разразится недород.

Такие данные могли быть и должны были быть у сотрудников "Докучаевки". Ведь потому Наркомзем и не отдал её ботаникам, что считалась она "станцией особого назначения" - на ней и только на ней изучались условия получения устойчивых урожаев в степях.

Однако на станции никого из сотрудников не оказалось: после ареста руководителя они, как временно наемные, подались кто куда.

Собеневский, которому было поручено срочно разыскать эти данные, перевернул все бумаги в опустевших кабинетах - нет, ничего не нашел. Неужели при аресте Тумина были изъяты и научные отчеты? Ведь были же такие данные, Тумин даже публиковал их. Последний его труд о влиянии лесных полос был выпущен отдельной брошюрой как раз накануне ареста.

Собеневский кинулся в Воронеж искать разбежавшихся сотрудников "Докучаевки". Одного из них, бывшего заведующего отделом растениеводства, разыскал в сельскохозяйственном институте. У него и взял все данные по урожайности в Каменной степи с 1892 по 1930 годы.



Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   ...   22


©kzref.org 2017
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет