Все минется правда останется



жүктеу 3.26 Mb.
бет17/22
Дата02.04.2019
өлшемі3.26 Mb.
түріКнига
1   ...   14   15   16   17   18   19   20   21   22

Он был уверен, и об этом, в гроб сходя, заявлял во всеуслышание, что учение Лысенко тоже победит. Тем самым благословил дерзкого новатора на борьбу и пожелал ему победы над "формальными генетиками", так как, писал Вильямс незадолго до смерти, "трудно охарактеризовать тот огромный вред, который нанесен морганистами сельскому хозяйству нашей страны". И высказал догадку: "Невольно возникает вопрос, кого обслуживает советская селекция".

Он детей своих отдавал на растерзание. Ведь многие из них начинали свой путь в генетику на первой в России селекционной станции, созданной при кафедре общего земледелия, руководимой Вильямсом.

С каменностепцами был и вовсе суров. А ну, кто там не согласен, подай голос...

Собрание, на котором зачитывали письмо Вильямса, молчало. Слушатели тихо осознавали свои ошибки. Любое возражение пахло оппортунизмом. Научный спор оборачивался политическими обвинениями.

Водков дочитывал письмо Вильямса в звенящей тишине, дочитывал как приговор, не подлежащий обжалованию:

"Надо понять одно, что все производственные возможности нашей станции будут законсервированы до тех пор, пока по-настоящему не будет развернута большевистская борьба за травопольную систему земледелия, за полноценное использование полезащитных лесных полос как важнейшего рычага в борьбе за получение высоких и устойчивых урожаев...

Желаю успеха в вашей дальнейшей работе".

И бунтари сдались. Только вчера они сами громили "формальных генетиков", выкрикивая им в лицо: "Хватит! Теперь мы будем работать..." И вот прикрикнули и на них. И они сделались тихими, послушными, маленькими исполнителями.

Дела, мысли, разговоры, шутки - всё измельчало до примитива.
2
Мне бы очень хотелось рассказать о последней экспедиции Николая Ивановича Вавилова на Карпаты, о последних днях его жизни. Однако об этом уже рассказали другие в юбилейные дни 1987 года. Поэтому я расстанусь с ним на хорошо знакомом мне месте - на площади у входа в метро "Красные ворота". Мне кажется, именно там Николай Иванович прощался с миром, со всеми нами, со своей неутоленной мечтой.

Было это в марте 1940 года. Он вышел из Наркомата сельского хозяйства, что на углу Орликова переулка и Садового кольца. Здесь, на входных ступеньках, и увидел его Игорь Константинович Фортунатов, молодой агроном и лесовод - несколько лет назад он окончил "Тимирязевку" и в ней же работал.

Встретились около 6 часов вечера. Николай Иванович попросил проводить его до академии в Большом Харитоньевском переулке.

Они не были в дружбе. Но, видно, Вавилова давила какая-то тоска и он страшился одиночества.

Шли медленно: устал от заседательской говорильни и духоты в помещении.

На площади перед входом в метро остановились. Потом долго ходили взад и вперед.

И вдруг Николай Иванович сказал, что устал жить, что кое-что сделал в науке и практике, но, вероятно, скоро пора кончать.

Как же тяжко ему было, если сказал эти страшные слова почти случайному собеседнику. Сослуживцам он такого никогда и никому но говорил. Сослуживцы видели, что Вавилов был уже не тем жизнерадостным, добродушным человеком, каким был еще недавно. Горькие нотки слышались в его словах. Не раз перехватывали утомленный, серьезный, даже тоскливый взгляд. Чувствовали: тяжело у него на душе. Однако как только заходил разговор об этом, Николай Иванович встряхивался и говорил торопливо:

- Нет, нет, всё будет хорошо. Вы увидите, как мы еще заработаем и сколько сделаем.

А на тревожные письма сотрудников опытных станций отвечал:

"Работайте спокойно. Как всегда в жизни, здесь действуют два начала - созидательное и разрушающее, и всегда они будут действовать, пока будет мир существовать!"

Удивительный он человек. Ни при встречах со специалистами-единомышленниками, ни в письмах Вавилов ни разу не завел разговора о своих спорах с Лысенко - не хотел втягивать других в эти дрязги, не хотел завоевывать себе сторонников, воздействуя на них, вербуя их. И наоборот, когда узнавал, что человек пишет полемическую статью, то отговаривал, предостерегал: "Не выступайте в ней с полемикой - "Презентов" не переговоришь, их много, и чем меньше у них багажа, тем более они крикливы".

Прочитав статью другого автора, Вавилов написал ему: "По-моему, её печатать не стоит. Для щелкоперов типа Презента она может дать материал для обратного рикошета, а так как словесность его крепче Вашей, то я боюсь, что Вы в конечном итоге останетесь в проигрыше".

И вот этот человек признался: пора кончать...

При этих страшных словах, вспоминал Фортунатов, Николай Иванович проделал странные движения: немного присел, развел руками, снял шапку и, выпрямившись, порывисто нахлобучил её на голову.

Растерявшийся молодой собеседник что-то говорил ему о долгой жизни, о делах, которых много впереди. Вавилов молчал, но и не уходил.

На площади у "Красных ворот" становилось холодно, ветрено и неуютно. Разговор явно не клеился - не то настроение у обоих:

один, молодой, начинающий учений, многого не понимал еще; другой, загнанный в угол гигант, имя которого гремело во всем мире, потерял надежду.

Молодой знал лишь одно: оргкомитет VII Международного генетического конгресса, который недавно состоялся в Англии, избрал Вавилова президентом этого конгресса, однако родное правительство не выпустило своего именитого ученого за границу. Вот он, стоит рядом, уставший жить. А как хорошо и печально сказал о нем генеральный секретарь конгресса профессор Крю, которому пришлось принять на себя обязанности президента:

- Вы пригласили меня играть роль, которую так украсил бы Вавилов. Вы надеваете его мантию на мои не желающие этого плечи. И если я буду выглядеть неуклюже, то вы не должны забывать:

эта мантия сшита, для более крупного человека...

Черт возьми, что же Лысенко не пришли в голову такие мысли, когда на него, отвергающего генетику, напяливали мантию президента ВАСХНИЛ? Почему не подумал он, что она ему не по росту, что он в ней смешон для всего мира? Не странно ли, что в глазах "неучей" и бывших аспирантов он был мессией и вполне серьезно величали его "Президентом" с большой буквы?..

Вавилов стоял, глядя на восток, поверх крыш Ярославского вокзала: сказал, что смотрит в сторону бескрайней Сибири.

Было уже около 10 часов вечера. Фортунатов посоветовал ему идти в академию, но Николай Иванович отказался - хотел еще немного постоять на освежающем ветру. И снова пожаловался на подорванное здоровье: болят суставы, сдает сердце. Этого он тоже никогда, никому не говорил.

Около II часов ночи Николай Иванович встряхнулся:

- Вот теперь хорошо погулял, отвел душу, можно и в академию идти.

И они распрощались... Через четыре месяца, судьба улыбнется Вавилову, он снова потянется к жизни. Однако улыбка эта окажется притворной, как бы выманивающей его только для того, чтобы на сельском проселке сдать в руки посланцев смерти.

Николай Иванович ехал в Карпаты. Улыбка судьбы манила его вперед и вперед, и ему уже казалось: всё, худое позади, он вырвался из угла, в который был загнан.

Он не знал, не догадывался, что в НКВД уже лежит роковое письмо, написанное бывшим аспирантом Гришкой Шлыковым, ставшим профессором, написанное, может быть, как раз в тот вечер, когда стоял Вавилов на площади у "Красных ворот" и думал: "Пора кончать..." Этим письмом Шлыков объявил Вавилова врагом народа и приговорил его к высшей мере наказания.

Но пока еще Вавилов был на свободе и энергично заверял своих коллег:

- Мы будем биться до последней капли крови, потому что шельмование генетики - это грубейшая ошибка, это крупнейшая ошибка, которая исторически будет отодвинута...

В победе генетики Вавилов не сомневался, как и в том, что лысенковские методы "славы советской науке не создадут".

С дороги Николай Иванович отправил письмо в Ленинград. В нем передавал привет единомышленникам. Назвав их поименно, добавил: "И всем борцам за генетику".

Это была его прощальная фраза.

Через несколько дней, 6 августа 1940 года в 23 часа 15 минут где-то под городом Черновцы его остановят и он напишет своему сотруднику Лехновичу, оставшемуся в гостинице:

"Дорогой Вадим Степанович.

Ввиду моего срочного вызова в Москву, выдайте все мои вещи подателю сего.

Все, кончена жизнь.

Н.Вавилов".

Вавилов давно уже сидел во внутренней тюрьме НКВД, а противники продолжали метать ему вдогонку ядовитые стрелы. Летели они и из Каменной степи. Особенно усердствовали бывшие аспиранты, воодушевляемые Водковым.

Ошибочной и вредной объявлялась вся титаническая работа, по географическим посевам и скрещиванию отдаленных образцов культур, взятых из всех географических точек мира, из их "центров происхождения".

Вопреки фактам, они утверждали, что вся эта большая работа оказалась бесплодной - формальным генетикам не удалось вывести ни одного сорта. Неправда, были выведены и районированы высококачественные сорта, зерновых и бобовых культур, получивших диплом Всесоюзной сельскохозяйственной выставки. Не отказывались от этих сортов и водковцы, но теперь они выдавали их за достижение лысенковской школы. Вместе с Лысенко они самоуверенно заявляли о безнадежности теоретических принципов формальной генетики и академика Вавилова, доказывали, что именно из-за этих принципов биологическая наука в буржуазном мире "наиболее отсталый раздел среди всех других разделов науки". Внушали, что лысенковскую теорию развития не признают на Западе только потому, что это "невыгодно, несовместимо с интересами загнивающего капиталистического строя". И убеждали. Не буржуазных ученых убеждали, а свой народ.

И "узаконили" действия следователей, которые, теша себя "пролетарской справедливостью", надумали провести якобы "нейтральную" экспертизу научной деятельности арестованного Вавилова. Для этого создали "экспертную комиссию". Неизвестно, кто предложил персональный состав ее, но известно, что утвердил Лысенко. И написал: "Согласен". В составе этой комиссии был и Водков, который охотно подписал готовый текст заключения. "Водков просто ненавидел Вавилова", - скажет потом другой член комиссии академик ВАСХНИЛ И.В.Якушкин, секретный сотрудник НКВД. Так что было кому и список членов комиссии составить, и готовый текст заключения им подсунуть - знали, что эти люди охотно подмахнут любой абсурд, им только бы погубить Вавилова, интеллектуального антипода своего.

Однако даже среди массы злобствующих, обманутых, одураченных и запуганных находились люди, сохранявшие разум и совесть. Узнав о трагедии, постигшей выдающегося генетика, Владимир Иванович Вернадский записал в дневнике: "Я никак не могу примириться с арестом Н.И.Вавилова. Напоминает все это Одиссея и его спутников в пещере Полифема". Миф о Полифеме, "в пещере которого находятся русские ученые", стал для гениального ученого, мыслителя и гуманиста самым зловещим символом времени.

И УКРАСИТСЯ ЗЕМЛЯ
1
Весна 1946 года была особая. Первая послевоенная весна. Мирная, ласковая, теплая.

Еще не все: солдаты, оставшиеся в живых, вернулись с войны, не всех павших оплакали матери и жены - еще ждали, надеялись на чудо.

А мы, мальчишки, ждали пробуждения земли. И с надеждой, как умудренные опытом мужички, думали: раз уж до весны дожили, то летом не помрем, а там - вся жизнь впереди.

Помню, с какой жадностью мы, деревенские мальчишки, изголодавшиеся за войну и ослабевшие, - не хватало сил унять постоянную дрожь в теле, - смотрели на первые проталины по косогорам, как стремились к ним, чтобы вдохнуть запах оттаивающей земли, увидеть первые шильца диких трав - скоро, скоро среди этих трав мы найдем немало съедобных, будем "пастись" по полянам вместе с отощавшими скотами.

Не знал я тогда (а может, пропустил мимо ушей, не до этого было), что именно в ту весну 1946 года широко отмечался юбилей, каких давно не отмечали. Не генералиссимуса чествовали, не одного из деятелей, знакомых нам по портретам, вывешиваемым в дни торжеств. Отмечали 100-летие со дня рождения ученого-почвоведа Докучаева.

Это теперь я знаю, что не было газеты, которая не поместила бы в те мартовские дни 1946 года статьи о жизни и трудах Василия Васильевича Докучаева, о значении его работ по борьбе с засухой. Основателю научного почвоведения посвящались юбилейные сессии и заседания ученых во многих городах страны. Газеты "Правда" и "Известия" 9 марта, опубликовали постановление Совета Народных Комиссаров Союза ССР об увековечении памяти крупнейшего русского ученого В.В.Докучаева: соорудить в Ленинграде памятник, на здании Ленинградского Государственного университета установить мемориальную доску. За выдающиеся научные труды в области почвоведения учреждалась золотая медаль и премия имени В.В.Докучаева. Его имя присваивалось Харьковскому (бывшему Ново-Александрийскому) сельскохозяйственному институту.

Пожалуй, такого внимания не удостаивался еще ни один ученый - весь год не сходило его имя со страниц газет и журналов. С его помощью пытались то ли осознать, то ли оправдать причины страшной засухи, зноем опалившей и без того истерзанную и оголодавшую страну.

Мы дождались лета, но ходили как тени. С ужасом видели, как кто-нибудь из наших мальчишек в несколько дней делался полным и мордастым - опухал от голода. И для него теперь но было ничего страшнее еды досыта, потому что сытости он не почувствует - будет есть, пока не умрет.

То был год, чернее которого не случалось даже в войну. Жаль, летописцы наши не решились честно зафиксировать беду народную во всей её тягости, рассказать о муках пухнущих от голода людей. Мелькают лишь фразы о том, что такой засухи еще не бывало. Одни насчитали семьдесят дней без единой капли дождя, другие еще больше. В 1891 и 1921 годах сушь была послабее. Но, мол, ничего страшного не случилось, колхозы и совхозы засушливых районов выдержали и это испытание. Выдержали, слов нет, как выжили и мы, правда, выжили не все - погосты в тот год запестрели множеством свежих могил.

Осенью мы с надеждой, рождавшей комок в горле, поглядывали на опустевшие колхозные поля: по жнивью, в стерне наверняка остались потерянные колоски ржи или пшеницы. Находились смельчаки, которые решались перекинуть через плечо торбу для колосков и белым днем шагнуть в поле. Ни я, ни друзья мои на такую дерзость не осмеливались. Мы делали набеги украдкой, высмотрев, когда прогарцует по полю и скроется за дальним бугром конный стражник, регулярно объезжавший колхозные владения.

Не знаю, то ли мы глохли и слепли от радости, когда оказывались на жнивье - да и как не ошалеть, если за пазухой, только что пустой и холодной, зашевелятся тугие колоски, - то ли стражник был так ловок и верен долгу, но сколько раз именно он оказывался проворнее нас, готовых в любое мгновение пулей сорваться с места. Он словно бы вырастал из земли как монумент, с занесенной над нами плеткой.

То был миг, страшнее и трагичнее которого я не испытывал больше никогда и ни в каких ситуациях. Как в жутком сне, ноги вдруг делались непослушными, а жизнь наша обрывалась. Нет, не от предчувствия боли. Вот сейчас он нас всех повяжет, приторочит веревку к седлу, и отведет в тюрьму. Мы были уверены и ни на миг не сомневались, что за колоски сажают и детей, так как это дело политическое - хищение колхозного хлеба.

Но стражник не хватал нас, а. лишь размеренно полосовал наши спины плеткой. И тут мы срывались, врассыпную бежали к кустам - пусть порет, лишь бы не сцапал за шиворот, лишь бы до кустов добежать, а там - воля.

О, как грозно он рыкал, рыская по кустам и выискивая нас, чтобы перетянуть плеткой еще раз. "Кукиш тебе", - думали мы, торжествуя свободу. Нет, мы не посылали ему вслед ни проклятий, ни угроз - у нас и в мыслях не было хоть чем-то досадить ему. Больше того, в оживающей душе начинали теплиться добрые чувства к этому объездчику, который не хватает, а только плеткой опоясывает - он долг исполняет перед партией и товарищем Сталиным, однако и нам попустительствует. Себя мы чувствовали преступниками:

пусть от голода, пусть покусились мы только на колоски, которые все равно пропадут без всякой пользы, но мы закон переступили, за что осуждены были многие наши односельчане, даже только что вернувшиеся с войны герои.

"Закон о пяти колосках" - называли его в народе. Лишь недавно я узнал, что так называли Закон об охране социалистической собственности, написанный собственноручно Сталиным и принятый 7 августа 1932 года. против умиравшего от голода, крестьянства. Он вводил "в качестве меры судебной репрессии за хищение (воровство) колхозного и кооперативного имущества высшую меру социальной защиты - расстрел с конфискацией всего имущества и с заменой при смягчающих обстоятельствах лишением свободы на срок не ниже 10 лет с конфискацией всего имущества".

Не знаю, может в 46-м году уже действовал другой закон, но людей действительно отдавали под суд за пять колосков, подобранных на убранном поле.

Как же горько и безысходно плакали люди, когда прощались с такими бедолагами, но мое детское сердчишко, гордое недавней победой над фашизмом, сильнее всего надрывалось от горя, когда за пять колосков, за горсть зерна осуждали израненного фронтовика - да на руках бы его нам носить и досыта кормить всем самым вкусным. А сколько их, только что вернувшихся домой победителей, к голодной семье, к пустому столу, тут же перекидывало через плечо торбу и, на все плевать, решительно шагало в поле за колосками как за долей своей. И сколько их, понурых и униженных, прямо с поля увели под конвоем в кутузки...

Вот таким мне запомнился 1946 год.

Природа, слепа и безучастна, к беде человеческой. Однако человек, себе в науку, волен был усмотреть в той засухе не только свою беду, но и "экзамен идеям ученого". Вряд ли кто из нас, голодных несмышленышей, думал тогда об этом. Нас не волновала идея правильного соотношения между пашней, лесом, водой и лугом, осуществленная в Каменной степи. Однако газеты, оказывается, писали и об этом. Писали, что идея эта выдержала экзамен с честью:

в тот год здесь собрали стопудовый урожай.

Удивительно, о таком урожае, как о мечте, в наших благодатных краях пелось в песнях, а собирали значительно меньше даже в хорошие годы.

Итак, засуха 1946 года подвела итог полувековым спорам и сомнениям, подытожила противоречивые выводы и заключения множества комиссий. Имя ученого вновь обрело популярность, в трудах его, к тому времени полузабытых, обнаруживали свежесть мысли и злободневность идей. Повторяли как наказ его слова: "Степь должна иметь леса, и в этом её спасение от дальнейшего иссушения, разрушения путем эрозии, расширения её границ к северу".

Засуха подвергла испытанию сам объект спора - и объект этот выдержал испытание с честью. О Каменной степи снова заговорили. В Каменную степь потянулись за опытом. Ехали в одиночку и группами. Кажется, и агрономы начинали осознавать важность лесных полос.

Однажды в знойном мареве появился над степью самолет. Покружившись, он сел в поле неподалеку от станции. Должно быть, прилетел кто-нибудь из авиаполка, квартировавшего здесь в годы войны:

до Каменной степи фронт не докатился, но иногда налетали вражеские самолеты и бомбили. Отсюда, навстречу им, поднимались наши истребители, таившиеся под укрытием лесных полос.

Из приземлившегося самолета вышел штатский. Это был секретарь ЦК партии Андреев - прилетел посмотреть Каменную степь, о которой много слышал еще в довоенные годы, когда работал в Наркомземе начальником управления сельского хозяйства, и о которой снова заговорили в печати в связи с засухой.

Однако не любопытство побудило его отправиться в это путешествие - нужда выгнала из кабинета, не собственная нужда, а народная. Куда ж деваться. Недороб побуждал если не к действию, то к движению - так было всегда, во все голодные годы начинали шевелиться, искать выхода, намечать меры борьбы с засухой.

Рассказывают, что Андреев прилетел в Каменную степь в период колошения хлебов - и поразился их видом: словно и не было тут никакой засухи.

- Я попал в сказку! - сказал Андреев.

- Таким сказочным краем давно могли бы стать все степи Русской равнины, - откликнулся какой-то смельчак. Кажется, это был преемник Собеневского, заведующий лесным отделом Ключников.

- Если бы... - строгим тоном подхватил Андреев, то ли предлагая продолжить мысль, то ли предостерегая от обобщений.

- Если бы мы по-настоящему занимались насаждением лесных полос.

- А мы занимались ими, и не прекращали даже в годы войны. Только за последние пятнадцать лет мы создали около четырехсот тысяч гектаров лесополос. - Андреев был подготовлен к такому разговору.

- Это по отчетам...

Дерзкая реплика вызвала шоковое состояние. Ждали, что Андреев вспылит, отчитает за такую крамолу, а то и кивнет кому-нибудь из свиты, кому-нибудь в штатском или военном. Однако Андреев, глядя куда-то вдаль поверх голов, сердито спросил:

- 249 -

- А на полях, считаете, этих полос нет?



- Нет доброй половины - одни погибли без ухода, другие скотом вытоптали, вырубили на хозяйственные нужды. Да и сохранившиеся находятся не в лучшем состоянии.

- У вас есть данные обследований?

- Есть данные обследований отдельных районов. А сколько сохранилось по стране - этого, пожалуй, не знает никто, потому что нет учета...

Что ж, спасибо вам за правду, каменностепцы. Вы могли и промолчать, чтобы не вызвать у высокого гостя досады. Могли лишь поддакивать да хвалиться, ведь он начал разговор с восторга от увиденного у вас, так что не трудно было поддерживать в нем это восторженное состояние. По себе знаю: очень не любят такие гости, когда их выводят из этого состояния. Должны же они, бедой выгнанные в дорогу, испытавшие из-за этой беды невесть какие неприятности, отдохнуть где-то душой, а потом доложить, сказать: не всюду так плохо, так голодно, не всюду от засухи такой недород - и тем самым как бы снять вину с руководства и переложить её на нерадивые низы. Однако вы сказали гостю: "Если бы МЫ..." - то есть, если бы государство и его деятели занимались этим всерьез. И гость это понял, поэтому и ответил: "А мы занимались..." Но вы и тут не поняли его, не замолчали. И тем самым правду обнажили, вынудили действовать. Вот за это и спасибо вам.

В тот же год по поручению правительства была сделана инвентаризация всех полезащитных лесонасаждений. Картина выявилась удручающая - во многих областях не сохранилось и половины созданных в прежние годы лесополос. За оставшимися никто никогда не ухаживал, никто не оберегал.

Рассказываю об этом, а сам вспоминаю такой же самолет, появившийся над нашим поселком почти в то же время. Нет, к теме разговора он вроде бы но имеет никакого отношении, хотя...

Самолет летел низко, и мы догадались: он обязательно сядет где-нибудь за поселком. И вслед за ним ринулись не только мальчишки, но и мужики, бабы. Бежали стадом, обгоняя друг друга - подобного события у нас еще не случалось, самолеты мы видели лишь высоко в небе. Крылатое чудо опустилось на дальнем выпасе в трех километрах от поселка. Быстрее, быстрее туда...

Мне кажется, даже колотившееся от бега сердце вдруг затаилось от неожиданного зрелища, и восхищения - на крыле самолета сидели летчики и ели (мы сглотнули слюну)... белый хлеб с маслом, посыпанным сахаром.

Белый хлеб... О нем я лишь читал в книжках, догадывался, какая это вкуснота, но не мог понять, зачем же к такой вкусноте добавлять масла, да еще и сахара...

Летчики разрешили нам потрогать крылья и даже заглянуть в кабину. Потом мы гурьбой заносили хвост, а когда взревел мотор, то изо всех сил принялись толкать самолет, помогая ему взлететь. Однако все это я делал как во сне, а наяву, перед глазами, был белый хлеб с маслом и сахаром. Мне казалось, то же самое запомнили и другие - невозможно не запомнить такой сытой роскоши! Но вот недавно спрашиваю старшего брата, ставшего летчиком: "А помнишь, Гриша?" "Ну как же, - отвечает, - одному мне выпало тогда такое счастье - в кабине сидел!" - И повел свой рассказ, расходившийся с моими впечатлениями - будто вспоминал совсем другой случай. Но я-то знаю, что другого подобного случая в нашем детстве не было. Спрашиваю брата: "А белый хлеб помнишь, с маслом да еще и с сахаром?" - Даже через годы, за всю мою жизнь не ослабло это восхищение, словно нынешний хлеб с маслом и сахаром не шел ни в какое сравнение с тем. "Нет, - отвечает брат, - я как залез в кабину, так и все, не видел и не слышал больше ничего. А ты помнишь?.." Нет, ничего этого я не помнил. А вот белый хлеб с маслом и сахаром вижу и сейчас. Даже позу летчиков помню, как они кусали и жевали, не сознавая, какую вкусноту едят.



Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   14   15   16   17   18   19   20   21   22


©kzref.org 2017
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет