Все минется правда останется



жүктеу 3.26 Mb.
бет4/22
Дата02.04.2019
өлшемі3.26 Mb.
түріКнига
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   22

Он заболел, и заболел неизлечимо, в самом начале петербургской жизни. "Родители говорили об этом горе по ночам, отец плакал'; - вспоминала дочь Ольга. Приговоренный к медленной смерти, Морозов работал без отдыха. Физические страдания нарастали, а он упорно создавал новую науку о лесе. Бескрылая профессура, как всегда при встрече с талантом, энергично ненавидела его и зло травила - "он приходил домой без сил, смотреть на него бывало больно"...

Слава богу, что хоть ученики его не успели отупеть и заразиться ненавистью. Они видели Морозова совсем другим: большелобое лицо профессора сияло воодушевлением, голубые, очень яркие глаза, чуть косившие в разные стороны, светились, когда он, покручивая бородку, говорил быстро, чуть картавя. Говорил о лесе, хищнически истребляемом повсюду, и о человеке: только тот много переживает, у кого жизнь содержательна, кто руководится идеалом, кто чутко связывает свою жизнь с великой общественной жизнью.

Летом 1917 года Морозовы уехали из Петрограда на юг и на время поселились в одном из белых ялтинских домиков в Балаклавском тупике, "чтобы пережить под солнцем голодные и тяжелые годы". Сюда же перевезли и полупарализованного Георгия Федоровича. Крымские горы на какое-то время заслонили от него движение утомившей жизни.

Увы, заслонили не надолго, всего на несколько месяцев. Морозовы искали тишины и покоя, а оказались в гуще невообразимой суеты: Крым наполнился толпами беженцев, напоминавшими несущееся в панике стадо. Здесь, в Ялте, как в загонке, они перемешивались с белогвардейскими, немецкими, англо-французскими войсками, но успокоения не находили.

Ученики и почитатели не теряли Морозова из виду даже в этом вселенском смешении языков и народов - присылали не только письма, но и посылками поддерживали своего учителя и его семью.

Не знаю, то ли и раньше эта идея витала, а теперь лишь созрела, то ли родилась она вот тут, в этом смешении. Одно знаю: группа энтузиастов, жаждущих приносить пользу всегда и везде, основала в Ялте Таврический университет. Во главе этих энтузиастов стоял директор Никитского ботанического сада профессор-ботаник Николай Иванович Кузнецов, который хорошо знал Морозова, как знал и то, что он здесь, в Ялте.

Осенью 1919 года Георгию Федоровичу Морозову предложили кафедру лесоводства в этом университете, переведенном в Симферополь.

Изболевшаяся душа его воспрянула: он на университетской кафедре!

"Это было подарком отцу в конце его жизни, - писала дочь. - Но то, что всегда было недосягаемой мечтой, теперь уже не могло его радовать. Он читал лекции и создал кабинет-музей, но он умирал..."

Ему дали квартиру при университете, смежную с аудиторией. Однако и этот кратчайший путь Морозов не мог уже одолеть в одиночку: "Дуняша водила его под руку. Она усаживала его в кресло, подавала ему платок, которым он закрывал неповиновавшийся, парализованный рот".

Здесь, в университете, Морозов встретил близкого человека, Георгия Николаевича Высоцкого, которого тоже недавно пригласили сюда заведовать кафедрой почвоведения. С какого же времени они знакомы? Кажется, первая встреча состоялась у них зимой 1898 года - Высоцкий, командированный Докучаевым в Каменную степь, заехал по пути в Хреновской бор, где в то время работал Морозов. Оба они тогда были молоды, энергичны и жаждали деятельности.

Потом Высоцкий приезжал в Каменную степь еще несколько раз для изучения и описания лесных полос. Правда, Морозова, там уже не было, но творения его жили, набирали силу. Пути их надолго сошлись в Петербурге - в 1906 году оба были включены в Постоянную комиссию по лесному опытному делу и вместе добивались возрождения опытного учреждения в Каменной степи. Оба думали одинаково: "Степные лесничества являются немаловажными КУЛЬТУРНЫМИ ЦЕНТРАМИ, лишиться которых было бы ущербом для народно-государственного прогресса". И добились.

И вот оба корифея отечественной науки оказались в Симферополе: один, уже немощный, был привезен сюда женой и детьми, другой принял приглашение, потому что хотел быть "ближе к степям" - именно поэтому он покинул Петербург еще в 1913 году и перевелся сначала в Киев, а уж потом - в Симферополь.

Было, было им что вспомнить, было чем погреть душу смертельно больному Морозову. И, может быть, только эти воспоминания и согревали его - не зря жил.

Где-то в какой-то статье мне встретилось мимолетное упоминание о том, что в 1920 году среди профессоров Таврического университета был и Владимир Иванович Вернадский.

Прочитал и подумал: ну, это уж слишком. Сами посудите, разве решится какой автор свести столько знаменитых героев своего произведения в одной географической точке, да еще вдали от столиц, от академий, от старейших университетов и институтов, в которых они еще недавно работали. Даже если бы и свел их, то читатель не поверит, как не поверил этому факту и я. Ну, ладно, двоих судьба еще могла занести куда угодно, к тому же документы это подтверждают. Но чтобы и третий тут оказался? Чтобы тут оказался ученый, которого современники назовут "Ломоносовым XX века". с именем которого и его идеей "ноосферы" человечество войдет и в третье тысячелетие?..

Нет, это домысел. Да и как мог академик Вернадский оказаться в Симферополе, если он в это время, с 1918 по 1921 год был президентом Украинской Академии наук, которую сам же и создавал? К тому же факт его пребывания на этом посту известен всякому биографу и закреплен мемориальной доской в Киеве, на которой указано, что именно в эти годы выдающийся ученый "тут працював".

Но вот читаю хронику жизни Вернадского, им самим рассказанную. В ноябре 1919 года, Владимир Иванович, президент академии, выехал из Киева, в Харьков и Ростов по служебным делам. Однако вернуться в Киев не смог - разгорались боевые действия на, фронтах гражданской войны. Путь в Москву и Петроград тоже отрезая. И Вернадский двинулся на юг, в Новороссийск. Оттуда пароходом перебирается в Ялту, на. причале которой в тот же день и час оказалась и его семья, сорвавшаяся на. поиски отца, и мужа. Счастье улыбнулось им - встретились! На радостях просидели и проговорили весь день, отпускали только умыться и переодеться, да "осмотреть его с точки зрения вшей". Осмотрев, "нашли их несколько на, нем в белье. Приняла все меры дезинфекции. Хотя и встревожилась, но больше надеялась, что обойдется", - вспоминала жена Наталья Егоровна.

И все же вскоре Вернадский тяжело заболел сыпным тифом - врач опасался, что не выживет. Однако Наталья Егоровна, выходила его.

Вспомним, в эти же дни, и тоже от тифа, на. руках у жены умирал Роберт Эдуардович Регель.

Владимир Иванович выздоровел. Все это время они жили в Ялте, в Горной Щели.

И вот подтверждение тому, что я посчитал домыслом. В марте 1920 года, только что выздоровевшего Вернадского избрали "сверхштатным профессором Таврического университета", а в октябре - ректором. Лишь в феврале 1921 года он смог покинуть Симферополь и выехать в Москву первым санитарным поездом, на что исхлопотал специальное разрешение наркома здравоохранения Семашко.

Вот так сошлись пути, пусть на короткое время, именитых учеников и сподвижников Докучаева. И хотя сами они ничего об этой встрече не рассказали, она наверняка согревала их души, вносила хоть слабую надежду на благополучный исход гражданских борений.

В одном они были уверены: надо делать дело, которое останется при всех переменах. Нужно напрягать все усилия, чтобы сохранить культуру, а по возможности, и поддержать ее рост.

Может, именно эта встреча и дала силы Вернадскому отказаться от поступившего из Англии заманчивого приглашения на работу. Ведь рядом с ними, пусть и незримо, всегда был и еще один человек - учитель, который видел смысл научной работы в её пользе своему народу и отечеству.

Двоих впереди ждали новые труды и открытия, новые взлеты мысли. Третьему, самому молодому из них, оставалось жить совсем чуть-чуть. Именно поэтому мне и хотелось больше узнать о нем. Узнать и рассказать о создателе современного учения о лесе, да, именно "современного", я не оговорился, хотя он создавал его в самом начале века. Это на его труды опирается современное лесоводство, как современное почвоведение - на труды Докучаева. Однако что мы знаем об этом выдающемся сыне России? До обидного мало. Даже специалисты слышали лишь кое-что, а мы все - и того меньше, разве что слышали его фамилию. Не прочитаете о нем и в томике' "Жизнь замечательных людей" - нет такого томика, ему посвященного. Жаль.

Но однажды, рассказывает дочь, Георгий Федорович принял снотворное, заснул и больше не проснулся. Это случилось 9 мая 1920 года. Скончался на 54-м году жизни выдающийся русский лесовод, ботаник и географ. Оборвалась "одна из самых печальных историй на свете".

Георгия Федоровича Морозова похоронили не на кладбище, а в парке у реки Салгир. "Несмотря на голод, разруху и одичание, провожать его пришло огромное множество учеников, друзей, почитателей. Могила окружена решеткой. Между стволами деревьев за грядами холмов голубеет силуэт Чатыр-Дага".

В парке... Георгий Федорович Морозов очень просил, чтобы похоронили его "под пологом русского леса". Но Крым был отрезан от России линией фронта, и завещание это не исполнили. Что ж, пусть деревья парка склоняются над прахом его, над могилой...

Я долго допытывался у симферопольцев, где этот парк, в котором похоронен славный сын России, даже к милиционерам обращался за помощью - нет, никто не мог указать мне путь к этой могиле. Я уже собрался отправиться в самостоятельный поиск по паркам города, уже сел в троллейбус, чтобы добраться до одного из них. и тут увидел старого интеллигента, который, как потом мне говорили не без горечи, оказался на мое счастье одним из тех немногих в Симферополе, кто знает Морозова.

- Георгий Федорович и его жена Лидия Николаевна похоронены в парке воронцовского дворца, - сказал он. - Да, на берегу Салгира...

В парке... Мне виделись ухоженные аллеи, в скрещении которых и находится могила, окруженная чугунной оградой. Тут же возвышается и памятник - ведь имя этого человека чтут лесоводы всего мира.

Иду по тропе от дворца к реке. Впереди лишь редкие одиночные деревья, местность напоминает заброшенный пустырь, посреди которого я и увидел могилу. Ни ограды, ни креста, ни памятника, ни аллеи, а на могиле лишь куст жасмина да четыре кривоватых чахлых деревца высотою в 2-3 метра. Но ошибки нет - на пустыре этом посреди явно заболачивающейся низинки покоится слава и гордость наша, выдающийся русский лесовод, ботаник и географ. Над могилой возвышается стелла из серого мрамора, на которой с трудом прочитываю-догадываюсь: "Морозов Георгий Федорович, основоположник русского лесоводства 1867-1920".

И пустая надгробная плита. А рядом слева такая же серая бетонная плита, на которой: "Морозова Лидия Николаевна 1870-192I".

И все, и ничего больше.

Я стоял и думал: да это же ее рукой написано "Учение о лесе", ставшее классическим руководством для многих поколений лесоводов не только в России, но и во многих странах мира. Георгий Федорович, как вспоминала дочь, не писал, он, мучимый физическими страданиями, "рассказывал" свою книгу - ходил по комнате и говорил, а Лидия Николаевна с удивительной быстротой записывала этот рассказ, боясь прервать его или замедлить импровизацию теоретической основы новой науки о лесе.

Я предполагал, что 9 мая, в день смерти Морозова, конечно же никто, кроме меня, не положит на его могилу букет цветов. Но никак не ожидал, что рядом, в пяти минутах ходьбы от забытой могилы, находится тот самый университет, одним из основателей которого был Морозов.

Я положил на серые надгробья по ветке сирени, отступил на дорожку и застыл под дождем.

Вот где упокоился великий наш лесовод, завещавший похоронить его под пологом русского леса. На пустыре - будто на чужбине. Ну, ладно, из-за окаянной гражданской войны не смогли похоронить его под пологом русского леса или в лесной полосе, им созданной, так за 70 лет лесоводы вполне могли взлелеять островок леса тут, пусть даже крохотный. Но чтобы над могилой его взрастали такие же могучие дубы и березы, как в Каменной степи.

Мне стыдно и больно. Всякое видел, но не предполагал, не ожидал, что увижу такое небрежение, непочтение великих предков своих и беспамятство.

В городе встречу выпускника этого университета.

И он, окончивший биологический факультет, признается, что мимо этой могилы конечно же проходил много раз, но проходил как мимо четы каких-нибудь местных купчишек с распространенной на Руси фамилией. Он не смог припомнить, чтобы в университете хотя бы раз упомянул кто-нибудь из преподавателей о лесоводе Морозове, похороненном рядом. И никто никогда не звал на обустройство могилы. И мемориальной доски нигде на университетских зданиях не видел...

Оправдываясь перед собой и людьми, вы конечно же сошлетесь на трудное время. Однако лесоводы переживали и не такие беды, а лица своего, достоинства не теряли. И предшественников своих не забывали.

Передо мной пожелтевшая страничка отчета Крымской лесной секции, помеченного декабрем 1927 года. Это отчет "о приходе денег по подписке в фонд по увековечению памяти профессора Г.Ф.Морозова и расходе денег по приведению в порядок его могилы". Поступали деньги со всех уголков страны, по 10-20-25 рублей. А набралась вполне достаточная сумма, в тот же год израсходованная, как говорится в отчете, на устройство каменного фундамента и столбов, на установку железной ограды вокруг могилы, на изготовление надписей (металлических дощечек) к решетке, и даже на фотографические карточки, которые рассылались всем подписчикам.

Это все тоже сделано "несмотря на голод, разруху и одичание". А что же с нами сделалось сегодня?

Так кончилась короткая и тяжелая жизнь человека, но не кончилась тяжба с его научным наследием. Имя и учение славного сына России еще долго не будет давать покоя его противникам. Лишь в 1970 году выйдет двухтомник избранных трудов основателя современного учения о лесе. Тиражом всего ... в 1.5 тысячи экземпляров.

Так что мы если и знаем об учении Морозова, то знания эти почерпнули главным образом из романа Леонида Леонова "Русский лес". С морозовской теорией неистощительного лесопользования никак не могут смириться те, кто и сегодня готов определять величину вырубок лишь грузопропускной способностью дорог и сплавных рек. Им только на руку, что нынешнее поколение лесоводов - это "поколение, чуждое истинной науке, ибо таковой оно, в сущности, и не видело".
ПРОБУЖДЕНИЕ I
Солнце грело, нежило, но и тревожило - снега на полях подтаивали, а подтаивая, покрывались гибельными льдами, опасными для озимых хлебов. Задохнутся, пропадут - совсем худо будет.

За теплым мартом наступил жаркий апрель, а за ним - сухой и жаркий май. Обезвоженная земля гулко трескалась - в глубокие и широкие щели нога проваливалась. Озимые хлеба пропали почти нацело - сначала выпрели, потом выгорели. Яровые, высеянные в сухую землю и почти ни разу не окропленные дождем, тоже не сулили хорошего намолота.

Оставалась одна надежда - в июне перепадут дожди и они-то хоть чуть-чуть поправят хлеба. И правда, подчиняясь обычной норме здешних мест, июнь побрызгал дождичками, поубавив зной. Хлеба и травы ожили. Будем, будем и мы живы! Будет хлеб, пусть и пополам с лебедой - сорняков в поле было больше, чем пшеничных колосьев.

Над всем в природе витало запустение и одичание. Иногда Мальцеву казалось: перед ним зачарованная сном местность, ископыченная, затоптанная, больная - температура почвы была выше температуры воздуха. Исчезли некоторые пруды, устроенные Экспедицией, а оставшиеся представляли печальную картину заброшенности: из 40 прудов 17 приведены в негодность - водоспуски и водосливы на них варварски разрушены, кирпичи и лотки растащены.

Многие лесные полосы почти мертвы, доведены до состояния безжизненного частокола - в них постоянно толчется скот, бродит какой-то народ: собирают недозрелые ягоды лоха, ирги, боярышника, немилосердно обламывая кустарник, собирают листья и сушняк.

Это были новоселы - в Каменной степи начали застраивать сразу несколько деревень, одну из которых назвали Докучаевкой. В надел переселенцам были отданы земли с насаждениями, которые они тут же начали вырубать для своих нужд. В Осиновой балке открыли каменоломни. У лесных полос и прудов появились истолченные копытами волов площадки - тырла. Как лишаи.

Насмотревшись на этот разбой, Мальцев уходил на склон Таловой балки или к Хорильскому оврагу - только здесь и остались нетронутые разрухой уголки природы, только здесь, подальше от жилья, и сохранились нетронутыми Докучаеве кие пруды и насаждения.

Нет, он не против заселения Каменной степи, для того и преобразовывалась природа, чтобы человек мог жить, но зачем оживленную лесными полосами местность снова превращать в степь? Прежде надо было наложить заказ на все насаждения и установить постоянную стражу, потому что они нужны не только для научных исследований, они дают жизнь степи и человеку.

Здесь, по склонам Таловой балки, ботаник Мальцев находил реликты древней лесной растительности: объеденные скотом кусты дикой яблони, груши и жостера. Присматриваясь внимательнее, отыскивал среди степной растительности "лесные поляны" с лесными травами. Значит, когда-то вот здесь был байрачный лес - догадку его подтверждали и старожилы окрестных хуторов: был. Снова и снова вспоминал Докучаева, находившего в настоящем отголоски и указания на, далекое прошлое.

Лес исчез по вине человека: его вырубили, пни выжгли, выкорчевали, пошел скот, вытоптал поросль. И все - начался смыв почвы, потоки промыли овраг, по которому и хлынули наносы в балку Таловую, которую и поныне старики называли рекой.

Да, когда-то по балке протекала река, это утверждал и Докучаев. Потом она была "задушена" наносами - лишь кое-где остались от неё озерки и старицы, да и те на глазах мелеют, сжимаются. Еще совсем недавно, судя по отчетам Экспедиции, многие из них были глубокими и рыбными.

Надо было дойти и до Каменной яруги, что верстах в десяти отсюда. Мальцев уже бывал там однажды, в 1914 году. И был околдован красотой затерянного в степи островка овражного леса: вековыми дубами до полутора аршин в поперечнике, старыми кленами и липами, которые лишь примешивались к дубам, но владычествовать им не мешали, как никому не мешали кусты береста, бересклета и жостера. На дне яруги, под прикрытием великанов, роскошествовали заросли черемухи, осины, малины и куманики. И всюду по склонам обилие ландышей и лесных тюльпанов.

Дивный островок этот мог бы многое поведать вдумчивому исследователю о прошлом и многое подсказать степному лесоводу. Жаль, что никто из ученых не побывал в этом байрачном лесу, затерянном в степи, никто не рассказал о нем. Что ж, первым его открывателем будет он, Мальцев, и первым опишет его. Надо обязательно сходить...

Ах, лучше бы он не ходил туда... По склонам торчали лишь пни как столы, да и они уже погребались смытыми с полей наносами. На наносах жировали густые бурьяны, непролазно перевитые хмелем и вьюнком. И редко где сквозь эту дурную чащобу проглядывала, корявая, объеденная скотом поросль.

В нижней части Каменной яруги, недалеко от разоренного хутора Дубового наткнулся Мальцев и на останки поверженного леса - могучие комлевые бревна, непосильные для воловьих упряжек, потому их и бросили, лежали в бурьянах, как побитые богатыри-воины.

Жутко стало ему от этого бездумного разбоя. Где же был разум народа, сочинившего поговорку: "Кто рубит леса, тот сушит поля, гонит от полей тучи, готовит себе горя кучи"? Это же не ученые первыми приметили, что дождевые тучи над сильно нагретой степью разделяются и уходят, но разряжаются обильными осадками в соседних местностях над поймами рек и над лесами. Эту закономерность давно приметил тот же наблюдательный народ. И все же взял в руки топор и погубил уникальный островок леса в степи, островок, сохранявшийся с незапамятных времен.

Все, не возродиться ему, не поражать людей красотой. Пройдут годы, сгниют, заилятся наносами пни - и дети порубщиков будут думать, что Ярута извечно была то ли оврагом, то ли каменоломней, а потому, будут думать, и название у неё такое -"Каменная"...

О, великая сила природы! Пройдут годы - и лес в Каменной яруте возродится. Его, как "остаток байрачной дубравы", объявят государственным памятником. Правда, никому ныне не известно, весь он возродился или малая часть его. Мальцев, первым из ученых видевший лес задолго до сплошной вырубки, никогда больше сюда не приходил, о возрождении леса в Яруге не знал...

Вернулся Мальцев из этого похода мрачным: всюду разруха, всюду нашествие бурьянов, которыми, казалось, заросла вся земля. Куда ни глянь - в хлебах, на брошенной пашне, на старых тырлах и подстожьях, - топырится, растет лес бурьянов, будячий лес высотой в два аршина. Впервые видел такое Мальцев, а увидев, записал: "Ныне преобладает сорная растительность". Это нерадостное наблюдение (а он-то, специалист по сорным растениям, хорошо знал, к чему может привести такое нашествие) побудили его сесть за итоговый труд: "Результаты исследования сорно-полевой растительности в России за последнее десятилетие" .

2

Страшное это было нашествие дурнотравья. Сначала бурьяны захватили ту треть полей, которые были заброшены земледельцем, потом буйно зазеленели и на запашках, засеянных без обработки, под борону. И таких полей тоже было немало - не по нерадивости крестьянин засеял их, не вспахав. За два. года гражданской войны воронежские деревни лишились более половины лошадей, немало потеряли и волов, не хватало и орудий - осталось всего 7 плугов на. 100 гектаров посева.



Дурнотравье будто только этого и ждало: над всем добрым, над всем полезным возвысились бурьяны.

По полям России забушевал "зеленый пожар". Страшен он был тем, что затихнет лишь осенью. Затихнет, но не погаснет -осенью сорняки рассеют свои семена по полям, а весной снова жди вспышки, может быть, еще более страшной.

Мальцев, первым в России приступивший к планомерному научному изучению сорных растений, лучше многих других знал, как далеко летят от таких "пожаров" и как долго тлеют "головешки":

до 10 и более лет сохраняют всхожесть упавшие в почву семена сорняков. Даже в предвоенные годы, когда земля была в лучшем уходе, он насчитывал в почве до 500 миллионов семян сорных растений в расчете на десятину. Другими словами, рядом с высеянным зерном ржи или пшеницы лежит не меньше 60 сорных семян. Так это в годы, когда земледелец ухаживал за своими посевами, боролся с сорняками. А как же будет засорена почва вот при таком "пожаре", как будет засорено семенное зерно ?

Он, Мальцев, собрал первую коллекцию семян и всходов всех важнейших сорных растений - чтобы с ними успешно бороться, их надо знать. Он разработал метод определения сорных элементов в почве и в семенном зерне. Он убедился: каждое культурное растение имеет своего спутника-паразита, семена его трудно отличимы от культурных, имеют ту же форму, ту же окраску, ту же парусность, так что при самой тщательной сортировке эти приспособленцы неразлучны с зерном. И земледелец, засевая ниву свою, сам же высевает и сорные растения.

Мальцев многое уже знал, однако знания его пока что лежали бесполезным грузом. "Ждут подходящих условий, чтобы прорасти", - с сердитой иронией отшучивался он. С иронией над собой и своими знаниями, пока что никчемными, никому не нужными. Но должны же миновать трудные для России времена, должна же наладиться жизнь, когда-нибудь должны же кончиться гражданские распри.

Мальцев стоял на пороге научного открытия, которое могло обессмертить его имя. Еще в 1911-1912 годах Александр Иванович рассказал практикантам, среди которых был и молодой Вавилов, что при собирании овсюгов он предвидит формы, которых нет пока в его коллекции, и никогда их не видел, но знает, что в природе они должны быть.

Так шел к своему открытию и Дмитрий Иванович Менделеев. Работая над учебником химии, он задумался: как лучше расположить химические элементы, чтобы их легче было запоминать студентам? Логика подсказала - в порядке возрастания атомных весов. И когда, именно так и сгруппировал их, то обнаружил, что свойства элементов повторяются. Однако это еще не было открытием, но до него оставался один шаг.

Точно в такой же близости от открытия находился и Мальцев. Систематизируя сорняки, он обнаружил схожесть форм сорных и культурных растений. Зная все разновидности овсов, можно предсказать существование схожих форм и у овсюгов: каждое культурное растение имеет своего спутника - сорняка. Словом, свойства повторяются. Как у элементов, так и у растений.



Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   22


©kzref.org 2017
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет