Завтрак у Тиффани — Полный текст книги — Капоте Трумэн



жүктеу 0.78 Mb.
бет1/7
Дата27.03.2018
өлшемі0.78 Mb.
  1   2   3   4   5   6   7

Завтрак у Тиффани

Перевод В. Голышева



Меня всегда тянет к тем местам, где я когда-то жил, к домам, к улицам.
Есть, например, большой темный дом на одной из семидесятых улиц Ист-Сайда, в
нем я поселился в начале войны, впервые приехав в Нью-Йорк. Там у меня была
комната, заставленная всякой рухлядью: диваном, пузатыми креслами, обитыми
шершавым красным плюшем, при виде которого вспоминаешь душный день в мягком
вагоне. Стены были выкрашены клеевой краской в цвет табачной жвачки.
Повсюду, даже в ванной, висели гравюры с римскими развалинами, конопатые от
старости. Единственное окно выходило на пожарную лестницу. Но все равно,
стоило мне нащупать в кармане ключ, как на душе у меня становилось веселее:
жилье это, при всей его унылости, было моим первым собственным жильем, там
стояли мои книги, стаканы с карандашами, которые можно было чинить, -
словом, все, как мне казалось, чтобы сделаться писателем.
В те дни мне и в голову не приходило писать о Холли Голайтли, не пришло
бы, наверно, и теперь, если бы не разговор с Джо Беллом, который снова
расшевелил мои воспоминания.
Холли Голайтли жила в том же доме, она снимала квартиру подо мной. А
Джо Белл держал бар за углом, на Лексингтон-авеню; он и теперь его держит. И
Холли и я заходили туда раз по шесть, по семь на дню не затем, чтобы выпить
- не только за этим, - а чтобы позвонить по телефону: во время войны трудно
было поставить себе телефон. К тому же Джо Белл охотно выполнял поручения, а
это было обременительно: у Холли их всегда находилось великое множество.
Конечно, все это давняя история, и до прошлой недели я не виделся с Джо
Беллом несколько лет. Время от времени мы созванивались; иногда, оказавшись
поблизости, я заходил к нему в бар, но приятелями мы никогда не были, и
связывала нас только дружба с Холли Голайтли. Джо Белл - человек нелегкий,
он это сам признает и объясняет тем, что он холостяк и что у него повышенная
кислотность. Всякий, кто его знает, скажет вам, что общаться с ним трудно.
Просто невозможно, если вы не разделяете его привязанностей, а Холли - одна
из них. Среди прочих - хоккей, веймарские охотничьи собаки, "Наша детка
Воскресенье" (передача, которую он слушает пятнадцать лет) и Гилберт и
Салливан [*У. Гилберт (1836 - 1917) - английский поэт и драматург. Л.
Салливан (1842 - 1900) - английский композитор. Авторы популярных комических
опер] - он утверждает, будто кто-то из них ему родственник, не помню, кто
именно.
Поэтому, когда в прошлый вторник, ближе к вечеру, зазвонил телефон и
послышалось: "Говорит Джо Белл", - я сразу понял, что речь пойдет о Холли.
Но он сказал только: "Можете ко мне заскочить? Дело важное", - и квакающий
голос в трубке был сиплым от волнения.
Под проливным дождем я поймал такси и по дороге даже подумал: а вдруг
она здесь, вдруг я снова увижу Холли?
Но там не было никого, кроме хозяина. Бар Джо Белла не очень людное
место по сравнению с другими пивными на Лексингтон-авеню. Он не может
похвастаться ни неоновой вывеской, ни телевизором. В двух старых зеркалах
видно, какая на улице погода, а позади стойки, в нише, среди фотографий
хоккейных звезд, всегда стоит большая ваза со свежим букетом - их любовно
составляет сам Джо Белл. Этим он и занимался, когда я вошел.
- Сами понимаете, - сказал он, опуская в вазу гладиолус, - сами
понимаете, я не заставил бы вас тащиться в такую даль, но мне нужно знать
ваше мнение. Странная история! Очень странная приключилась история.
- Вести от Холли?
Он потрогал листок, словно раздумывая, что ответить. Невысокий, с
жесткими седыми волосами, выступающей челюстью и костлявым лицом, которое
подошло бы человеку много выше ростом, он всегда казался загорелым, а теперь
покраснел еще больше.
- Нет, не совсем от нее. Вернее, это пока непонятно. Поэтому я и хочу с
вами посоветоваться. Давайте я вам налью. Это новый коктейль, "Белый ангел",
- сказал он, смешивая пополам водку и джин, без вермута.
Пока я пил этот состав, Джо Белл стоял рядом и сосал желудочную
таблетку, прикидывая, что он мне скажет. Наконец сказал:
- Помните такого мистера И. Я. Юниоши? Господинчика из Японии?
- Из Калифорнии.
Мистера Юниоши я помнил прекрасно. Он фотограф в иллюстрированном
журнале и в свое время занимал студию на верхнем этаже того дома, где я жил.
- Не путайте меня. Знаете вы, о ком я говорю? Ну и прекрасно. Так вот,
вчера вечером заявляется сюда этот самый мистер И. Я. Юниоши и подкатывается
к стойке. Я его не видел, наверно, больше двух лет. И где, по-вашему, он
пропадал все это время?
- В Африке.
Джо Белл перестал сосать таблетку, и глаза его сузились.
- А вы почем знаете?
- Прочел у Винчела [*Уолтер Винчел - американский журналист]. - Так оно
и было на самом деле.
Oн с треском выдвинул ящик кассы и достал конверт из толстой бумаги.
- Может, вы и это прочли у Винчела?
В конверте было три фотографии, более или менее одинаковые, хотя и
снятые с разных точек: высокий, стройный негр в ситцевой юбке с застенчивой
и вместе с тем самодовольной улыбкой показывал странную деревянную
скульптуру - удлиненную голову девушки с короткими, приглаженными, как у
мальчишки, волосами и сужающимся книзу лицом; ее полированные деревянные, с
косым разрезом глаза были необычайно велики, а большой, резко очерченный рот
походил на рот клоуна. На первый взгляд скульптура напоминала обычный
примитив, но только на первый, потому что это была вылитая Холли Голайтли -
если можно так сказать о темном неодушевленном предмете.
- Ну, что вы об этом думаете? - произнес Джо Белл, довольный моим
замешательством.
- Похоже на нее,
- Слушайте-ка, - он шлепнул рукой по стойке, - это она и есть. Это ясно
как божий день. Японец сразу ее узнал, как только увидел.
- Он ее видел? В Африке?
- Ее? Нет, только скульптуру. А какая разница? Можете сами прочесть,
что здесь написано. - И он перевернул одну из фотографий. На обороте была
надпись: "Резьба по дереву, племя С, Тококул, Ист-Англия. Рождество, 1956".
- Японец вот что говорит... - начал он, и дальше последовала такая
история.
На рождество мистер Юниоши проезжал со своим аппаратом через Тококул,
деревню, затерянную неведомо где, да и неважно где, - просто десяток
глинобитных хижин с мартышками во дворах и сарычами на крышах. Он решил не
останавливаться, но вдруг увидел негра, который сидел на корточках у двери и
вырезал на трости обезьян. Мистер Юниоши заинтересовался и попросил показать
ему еще что-нибудь. После чего из дома вынесли женскую головку, и ему
почудилось - так он сказал Джо Беллу, - что все это сон. Но когда он захотел
ее купить, негр сказал: "Нет". Ни фунт соли и десять долларов, ни два фунта
соли, ручные часы и двадцать долларов - ничто не могло его поколебать.
Мистер Юниоши решил хотя бы выяснить происхождение этой скульптуры, что
стоило ему всей его соли и часов. История была ему изложена на смеси
африканского, тарабарского и языка глухонемых. В общем, получалось так, что
весной этого года трое белых людей появились из зарослей верхом на лошадях.
Молодая женщина и двое мужчин. Мужчины, дрожавшие в ознобе, с воспаленными
от лихорадки глазами, были вынуждены провести несколько недель взаперти в
отдельной хижине, а женщине понравился резчик, и она стала спать на его
циновке.
- Вот в это я не верю, - брезгливо сказал Джо Белл. - Я знаю, у нее
всякие бывали причуды, но до этого она бы вряд ли дошла.
- А потом что?
- А потом ничего. - Он пожал плечами. - Ушла, как и пришла, - уехала на
лошади.
- Одна или с мужчинами?
Джо Белл моргнул.
- Кажется, с мужчинами. Ну, а японец, он повсюду о ней спрашивал. Но
никто больше ее не видел. - И, словно испугавшись, что мое разочарование
может передаться ему, добавил: - Но одно вы должны признать: сколько уже лет
прошло, - он стал считать по пальцам, их не хватило, - а это первые
достоверные сведения. Я только надеюсь, что она хотя бы разбогатела.
Наверно, разбогатела. Иначе вряд ли будешь разъезжать по Африкам.
- Она, наверно, Африки и в глаза не видела, - сказал я совершенно
искренне; но все же я мог себе ее представить в Африке: Африка - это в ее
духе. Да и головка из дерева... - Я опять посмотрел на фотографии.
- Все-то вы знаете. Где же она сейчас?
- Умерла. Или в сумасшедшем доме. Или замужем. Скорей всего, вышла
замуж, утихомирилась и, может, живет тут, где-нибудь рядом с нами.
Он задумался.
- Нет, - сказал он и покачал головой. - Я вам скажу почему.
Если бы она была тут, я бы ее встретил. Возьмите человека, который
любит ходить пешком, человека вроде меня; и вот ходит этот человек по улицам
уже десять или двенадцать лет, а сам только и думает, как бы ему не
проглядеть кое-кого, и так ни разу ее не встречает - разве не ясно, что в
этом городе она не живет? Я все время вижу женщин, чем-то на нее похожих...
То плоский маленький задок... Да любая худая девчонка с прямой спиной,
которая ходит быстро... - Он замолчал, словно желая убедиться, внимательно
ли я его слушаю. - Думаете, я спятил?
- Просто я не знал, что вы ее любите. Так любите. Я пожалел о своих
словах - они привели его в замешательство. Он сгреб фотографии и сунул в
конверт. Я посмотрел на часы. Спешить мне было некуда, но я решил, что лучше
уйти.
- Постойте, - сказал он, схватив меня за руку. - Конечно, я ее любил.
Не то чтобы я хотел с ней... - И без улыбки добавил: - Не скажу, чтобы я
вообще об этом на думал. Даже и теперь, а мне шестьдесят семь будет десятого
января. И что странно: чем дальше, тем больше эти дела у меня на уме. Я
помню, даже мальчишкой столько об этом не думал. А теперь - без конца.
Наверно, чем старше становишься и чем трудней это дается, тем тяжелее давит
на мозги. И каждый раз, когда в газетах пишут, как опозорился какой-нибудь
старик, я знаю: все от таких мыслей. Только я себя не опозорю. - Он налил
себе виски и, не разбавив, выпил. - Честное слово, о Холли я никогда так не
думал. Можно любить и без этого. Тогда человек будет вроде посторонним -
посторонним, но другом.
В бар вошли двое, и я решил, что теперь самое время уйти. Джо Белл
проводил меня до двери. Он снова схватил меня за руку:
- Верите?
- Что вы о ней так не думали?
- Нет, про Африку.
Тут мне показалось, что я ничего не помню из его рассказа, только как
она уезжает на лошади.
- В общем, ее нет.
- Да, - сказал он, открывая дверь. - Нет, и все.
Ливень кончился, от него осталась только водяная пыль в воздухе, и,
свернув за угол, я пошел по улице, где стоит мой бывший дом. На этой улице
растут деревья, от которых летом на тротуаре лежат прохладные узорчатые
тени; но теперь листья были желтые, почти все облетели и, раскиснув от
дождя, скользили под ногами. Дом стоит посреди квартала, сразу за церковью,
на которой синие башенные часы отбивают время. С тех пор как я там жил, его
подновили: нарядная черная дверь заменила прежнюю, с матовым стеклом, а окна
украсились изящными серыми ставнями. Все, кого я помню, из дома уехали,
кроме мадам Сапфии Спанеллы, охрипшей колоратуры, которая каждый день
каталась на роликах в Центральном парке. Я знаю, что она еще там живет,
потому что поднялся по лестнице и посмотрел на почтовые ящики. По одному из
этих ящиков я и узнал когда-то о существовании Холли Голайтли.

Я прожил в этом доме около недели, прежде чем заметил, что на почтовом


ящике квартиры э 2 прикреплена странная карточка, напечатанная красивым
строгим шрифтом. Она гласила: "Мисс Холидей Голайтли", и в нижнем углу:
"Путешествует". Эта надпись привязалась ко мне, как мотив: "Мисс Холидей
Голайтли. Путешествует ".
Однажды поздно ночью я проснулся от того, что мистер Юниоши что-то
кричал в пролет лестницы. Он жил на верхнем этаже, и голос его, строгий и
сердитый, разносился по всему дому:
- Мисс Голайтли! Я должен протестовать!
Ребячливый, беззаботно-веселый голос ответил снизу:
- Миленький, простите! Я опять потеряла этот дурацкий ключ.
- Пожалуйста, не надо звонить в мой звонок. Пожалуйста, сделайте себе
ключ!
- Да я их все время теряю.
- Я работаю, я должен спать, - кричал мистер Юниоши. - А вы все время
звоните в мой звонок!
- Миленький вы мой, ну зачем вы сердитесь? Я больше не буду.
Пожалуйста, не сердитесь. - Голос приближался, она поднималась по лестнице.
- Тогда я, может, дам вам сделать снимки, о которых мы говорили.
К этому времени я уже встал с кровати и на палец приотворил дверь.
Слышно было, как молчит мистер Юниоши, - слышно по тому, как изменилось его
дыхание.
- Когда?
Девушка засмеялась.
- Когда-нибудь, - ответила она невнятно.
- Буду ждать, - сказал он и закрыл дверь.
Я вышел и облокотился на перила так, чтобы увидеть ее, а самому
остаться невидимым. Она еще была на лестнице, но уже поднялась на площадку,
и на разноцветные, рыжеватые, соломенные и белые, пряди ее мальчишечьих
волос падал лестничный свет. Ночь стояла теплая, почти летняя, и на девушке
было узкое, легкое черное платье, черные сандалии и жемчужное ожерелье. При
всей ее модной худобе от нее веяло здоровьем, мыльной и лимонной свежестью,
и на щеках темнел деревенский румянец. Рот у нее был большой, нос -
вздернутый. Глаза прятались за темными очками. Это было лицо уже не ребенка,
но еще и не женщины. Я мог ей дать и шестнадцать и тридцать лет. Как потом
оказалось, ей двух месяцев не хватало до девятнадцати.
Она была не одна. Следом за ней шел мужчина. Его пухлая рука прилипла к
ее бедру, и выглядело это непристойно - не с моральной, а с эстетической
точки зрения. Это был коротконогий толстяк в полосатом костюме с ватными
плечами, напомаженный, красный от искусственного загара, и в петлице у него
торчала полузасохшая гвоздика. Когда они подошли к ее двери, она стала
рыться в сумочке, отыскивая ключ и не обращая внимания на то, что его
толстые губы присосались к ее затылку. Но, найдя наконец ключ и открыв
дверь, она обернулась к нему и приветливо сказала:
- Спасибо, дорогой, что проводили - вы ангел.
- Эй, детка! - крикнул он, потому что дверь закрывалась перед его
носом.
- Да, Гарри?
- Гарри - это другой. Я - Сид. Сид Арбак. Ты же меня любишь.
- Я вас обожаю, мистер Арбак. Спокойной ночи, мистер Арбак.
Мистер Арбак недоуменно глядел на запертую дверь.
- Эй, пусти меня, детка. Ты же меня любишь. Меня все любят. Разве я не
заплатил по счету за пятерых твоих друзей, а я их и в глаза раньше не видел!
Разве это не дает мне права, чтобы ты меня любила? Ты же меня любишь, детка!
Он постучал сначала тихо, потом громче, потом отступил на несколько
шагов и пригнулся, словно собираясь ринуться на дверь и выломать ее. Но
вместо этого он ринулся вниз по лестнице, колотя по стене кулаком. Едва он
спустился вниз, как дверь ее квартиры приоткрылась и оттуда высунулась
голова.
- Мистер Арбак!..
Он повернул назад, и на лицо его расплылась улыбка облегчения - ага,
она просто его дразнила.
- В другой раз, когда девушке понадобится мелочь для уборной, - она и
не собиралась его дразнить, - послушайте моего совета, не давайте ей всего
двадцать центов!

Она сдержала свое обещание мистеру Юниоши и, видимо, перестала трогать


его звонок, потому что с этого дня начала звонить мне - иногда в два часа
ночи, иногда в три, иногда в четыре; ей было безразлично, когда я вылезу из
постели, чтобы нажать кнопку, отпирающую входную дверь. Друзей у меня было
мало, и ни один из них не мог приходить так поздно, поэтому я всегда знал,
что это она. Но первое время я подходил к своей двери, боясь, что это
телеграмма, дурные вести, а мисс Голайтли кричала снизу: "Простите, милый, я
забыла ключ".
Мы, конечно, так и не познакомились. Правда, мы часто сталкивались то
на лестнице, то на улице, но, казалось, она меня не замечает. Она всегда
была в темных очках, всегда подтянута, просто и со вкусом одета; глухие
серые и голубые тона оттеняли ее броскую внешность. Ее можно было принять за
манекенщицу или молодую актрису, но по ее образу жизни было ясно, что ни для
того, ни для другого у нее нет времени.
Иногда я встречал ее и вдали от дома. Однажды приезжий родственник
пригласил меня в "21 ", и там, за лучшим столиком, в окружении четырех
мужчин - среди них не было мистера Арбака, хотя любой из них мог бы за него
сойти, - сидела мисс Голайтли и лениво, на глазах у всех причесывалась;
выражение ее лица, еле сдерживаемый зевок умерили и мое почтение к этому
шикарному месту. В другой раз, вечером, в разгар лета, жара выгнала меня из
дому. По Третьей авеню я дошел до Пятьдесят первой улицы, где в витрине
антикварного магазина стоял предмет моих вожделений - птичья клетка в виде
мечети с минаретами и бамбуковыми комнатками, пустовавшими в ожидании
говорливых жильцов - попугаев. Но цена ей была триста пятьдесят долларов. По
дороге домой, перед баром Кларка, я увидел целую толпу таксистов,
собравшуюся вокруг веселой хмельной компании австралийских офицеров, которые
распевали "Вальс Матильды". Австралийцы кружились по очереди с девушкой, и
девушка эта - кто же, как не мисс Голайтли! - порхала по булыжнику под сенью
надземки, легкая, как шаль.
Но если она о моем существовании не подозревала и воспринимала меня
разве что в качестве швейцара, то я за лето узнал о ней почти все. Мусорная
корзина у ее двери сообщила мне, что чтение мисс Голайтли составляют
бульварные газеты, туристские проспекты и гороскопы, что курит она
любительские сигареты "Пикаюн", питается сыром и поджаренными хлебцами и что
пестрота ее волос - дело ее собственных рук. Тот же источник открыл мне, что
она пачками получает письма из армии. Они всегда были разорваны на полоски
вроде книжных закладок. Проходя мимо, я иногда выдергивал себе такую
закладку. "Помнишь", "скучаю по тебе", "дождь", "пожалуйста, пиши",
"сволочной", "проклятый" - эти слова встречались чаще всего на обрывках, и
еще: "одиноко" и "люблю".
Она играла на гитаре и держала кошку. В солнечные дни, вымыв голову,
она выходила вместе с этим рыжим тигровым котом, садилась на площадку
пожарной лестницы и бренчала на гитаре, пока не просохнут волосы. Услышав
музыку, я потихоньку становился у окна. Играла она очень хорошо, а иногда
пела. Пела хриплым, ломким, как у подростка, голосом. Она знала все ходовые
песни: Кола Портера, Курта Вайля и особенно любила мелодии из "Оклахомы",
которые тем летом пелись повсюду. Но порой я слышал такие песни, что
поневоле спрашивал себя, откуда она их знает, из каких краев она родом.
Грубовато-нежные песни, слова которых отдавали прериями и сосновыми лесами.
Одна была такая: "Эх, хоть раз при жизни, да не во сне, по лугам по райским
погулять бы мне", - и эта, наверно, нравилась ей больше всех, потому что,
бывало, волосы ее давно высохнут, солнце спрячется, зажгутся в сумерках
окна, а она все поет ее и поет.
Однако знакомство наше состоялось только в сентябре, в один из тех
вечеров, когда впервые потянуло пронзительным осенним холодком. Я был в
кино, вернулся домой и залез в постель, прихватив стаканчик с виски и
последний роман Сименона. Все это как нельзя лучше отвечало моим
представлениям об уюте, и тем не менее я испытывал непонятное беспокойство.
Постепенно оно до того усилилось, что я стал слышать удары собственного
сердца. О таком ощущении я читал, писал, но никогда его прежде не испытывал.
Ощущение, что за тобой наблюдают. Что в комнате кто-то есть. И вдруг - стук
в окно, что-то призрачно-серое за стеклом, - я пролил виски. Прошло еще
несколько секунд, прежде чем я решился открыть окно и спросить у мисс
Голайтли, чего она хочет.
- У меня там жуткий человек, - сказала она, ставя ногу на подоконник. -
Нет, трезвый он очень мил, но стоит ему налакаться - bon Dieu [*Боже мой
(франц.)] - какая скотина! Не выношу, когда мужик кусается. - Она спустила
серый фланелевый халат с плеча и показала мне, что бывает, когда мужчина
кусается. Кроме халата на ней ничего не было. - Извините, если я вас
напугала. Этот скот мне до того надоел, что я просто вылезла в окно. Он
думает, наверно, что я в ванной, да наплевать мне, что он думает, ну его к
свиньям, устанет - завалится спать, поди не завались: до обеда восемь
мартини, а потом еще вино - хватило бы слона выкупать. Слушайте, можете меня
выгнать, если вам хочется. Это наглость с моей стороны - вваливаться без
спросу. Но там, на лестнице, адский холод. А вы так уютно устроились. Как
мой брат Фред. Мы всегда спали вчетвером, но когда ночью бывало холодно, он
один позволял прижиматься. Кстати, можно вас звать Фредом?
Теперь она окончательно влезла в комнату - стояла у окна и глядела на
меня. Раньше я ее не видел без темных очков, и теперь мне стало ясно, что
они с диоптриями: глаза смотрели с прищуром, как у ювелира-оценщика. Глаза
были огромные, зеленовато-голубые, с коричневой искоркой - разноцветные, как
и волосы, и так же, как волосы, излучали ласковый, теплый свет.
- Вы, наверно, думаете, что я очень наглая. Или tres fou [*Совсем
сумасшедшая (франц.)]. Или еще что-нибудь.
- Ничего подобного.
Она, казалось, была разочарована.
- Нет, думаете. Все так думают. А мне все равно. Это даже удобно. - Она
села в шаткое плюшевое кресло, подогнула под себя ноги и, сильно щурясь,
окинула взглядом комнату. - Как вы можете здесь жить? Нy прямо комната
ужасов.
- А, ко всему привыкаешь, - сказал я, досадуя на себя, потому что на
самом деле я гордился этой комнатой.
- Я - нет. Я никогда ни к чему не привыкаю. А кто привыкает, тому
спокойно можно умирать. - Она снова обвела комнату неодобрительным взглядом.
- Что вы здесь делаете целыми днями?
Я показал на стол, заваленный книгами и бумагой.
- Пишу кое-что...
- Я думала, что писатели все старые. Сароян, правда, не старый. Я
познакомилась с ним на одной вечернике, и, оказывается, он совсем даже не
старый. В общем, - она задумалась, - если бы он почаще брился... Кстати, а
Хемингуэй - старый?
- Ему, пожалуй, за сорок.
- Подходяще. Меня не интересуют мужчины моложе сорока двух. Одна моя
знакомая идиотка все время уговаривает меня сходить к психоаналитику,
говорит, у меня эдипов комплекс. Но это все merde [*Бред, дерьмо (франц.)].
Я просто приучила себя к пожилым мужчинам, и это самое умное, что я сделала
в жизни. Сколько лет Сомерсету Моэму?
- Не знаю точно. Шестьдесят с лишним.
- Подходяще. У меня ни разу не было романа с писателем. Нет, постойте,
Бенин Шаклетта вы знаете?
Она нахмурилась, когда я помотал головой.
- Вот странно. Он жуть сколько написал для радио. Но quelle [*Какая
(франц.)] крыса. Скажите, а вы настоящий писатель?
- А что значит - настоящий?
- Ну, покупает кто-нибудь то, что вы пишете?
- Нет еще.
- Я хочу вам помочь. И могу. Вы даже не поверите, сколько у меня
знакомых, которые знают больших людей. Я вам хочу помочь, потому что вы
похожи на моего брата Фреда. Только поменьше ростом. Я его не видела с
четырнадцати лет, с тех пор, как ушла из дому, и уже тогда в нем было метр
восемьдесят восемь. Остальные братья были вроде вас - коротышки. А вырос он


Достарыңызбен бөлісу:
  1   2   3   4   5   6   7


©kzref.org 2017
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет