…значит, сколько у меня еще, чтобы… Потому что я боюсь… а еще вопросы ведь



жүктеу 454.9 Kb.
бет1/3
Дата14.05.2019
өлшемі454.9 Kb.
түріЛекции
  1   2   3

23.08 Махлин В.Л. ч2

Махлин. Смена парадигмы. Мы подошли теперь к основному событию и основному понятию всей нашей лекции. Это событие – новая революция, способы мышления, а на языке современной философии – смена парадигмы. Но если Томас Кун в своей знаменитой книге «Структура научных революций», 1962 года, писал о логике и смысле переворотов в естественно-научном мышлении, то нас здесь интересует то же самое и нечто иное – решающая смена парадигмы в современной философии гуманитарных наук. То есть переворот понимания исторического опыта и самой истории произошел в совершенный определенный момент. Я его могу обозначить совершенно точно. Он давно уже, с одной стороны, обозначен, с другой стороны, это можно сделать по-новому.

Есть у русского писателя Замятина Евгения Ивановича замечательное выражение в статье 1924 года: «Мы пережили за последние десять лет столетнее десятилетие». Вот это «столетнее десятилетие» с 1914 года, с момента «взрыва безумия», как это называл Бубиян(?) задним числом, когда-то сказано в романе Томаса Манна в самом начале «Волшебная гора»: «Началось столь многое, что потом оно уже и не переставало начинаться». Очень хорошее обозначение – «началось столь многое, что потом оно уже и не переставало начинаться». Это замечательное определение смены гуманитарной парадигмы, нас интересует в этой плоскости, которая не просто произошла и произошла в определенный исторический момент, а она уже не переставала начинаться – вот это важно. В этом смысле мы находимся внутри этого события до сих пор.

Уточним. Мы говорим о современной философии гуманитарных наук. О современной философии, о современной гуманитарной эпистемологии уместно говорить в двух, как мне кажется, основных смыслах, тоже имеющих временной характер. Первое событие – это те революция в способе мышления, которая произошла (я отчасти это упоминал) в 40-е годы XIX века после кризиса и распада гегелевской системы. Инициатор смены философской парадигмы – это поздний Шеллинг (у нас это вообще не очень знают), потом Кьеркегор, Фейербах, Маркс, позднее – Ницше. Здесь я указываю на книгу Лёвита, я ее не обозначил, к сожалению, в библиографии, очень важно. То есть если что-то понять, как происходит, это его книга, которая называется «От Гегеля к Ницше». Она переведена на все языки. По-моему, в последнюю очередь на русский в 2002 году. С очень характерными двумя подзаголовками. Первый называется «Революционный прорыв мышления XIX века». И второй подзаголовок очень характерный «Маркс и Кьеркегор». Сразу замечу наперед, что вот это «и» в русской философии XX века уже не могло осуществиться, потому что оно не осуществилось своевременно. Вот это «и» нам понятно, либо Маркс, либо Кьеркегор уже даже. Допустим, *. А на самом деле речь идет об этом маленьком союзе «и», и в нем все дело. То был поворот или прорыв именно в понимании исторического опыта, когда гуманитарные науки не стали в полной мере проблемой философии, но уже становились ею. Достаточно вспомнить филолога, классика Ницше.

Попутно замечу, конечно, не только Дильтей был первым эпистемологом в чистой философии, если можно так сказать, в академической. Конечно, им был и второе лицо – его современник и антипод, во многом как это часто бывает у антипода очень похожий. Потому что оба они, и это правильно, во всех словарях помечается как «философия жизни». Очень правильно. Просто для Дильтея и Ницше было нечто совершенно отвратительное, и правильно. Но, с другой стороны, конечно, очень многое в Ницше он и не понял. А Ницше в Дильтее... Дильтей воплощал нечто абсолютно отвратительное в современной философии, именно то, что Ницше сам хотел преодолеть – вообще академизм, вообще границы философского мышления. И как не странно, каждый по-своему говорит одно и то же, с разными акцентами, причем иногда совершенно непримиримыми в традиции Дильтея, потому что Дильтей остался внутри гуманистической традиции философии. Ницше от нее уходил, хотя все равно в ней оставался. Он уходил круче.

Характерная философия жизни очень грубо означает не то, что вот жизнь, а то, что предмет и само мышление находится внутри таких сил исторического опыта, которые она, то есть философия, мыслить до конца не может. И вот в этом смысле, как не странно, инициатором вот этой новой-новой философии, современной философии был поздний Шеллинг, я подчеркиваю, поздний, а не ранний Шеллинг, в русской философии освоил ранний Шеллинг, то есть Шеллинг эпохи романтизма, германского идеализма. Но Шеллинг – это человек, который все это пережил, пережил славу Гегеля, пережил самого Гегеля и врезал ему через 10 лет после его смерти публично в своих знаменитых берлинских лекциях, на которых были, бог знает кто: Кьеркегор, Трендельбург, Михаил Николаевич Катков, Потугин. То есть это было грандиозное событие в истории философии, когда все ждали откровения от философа Шеллинга, и он выступил со своей философией откровения. И поразительно, что все были разочарованы, и все пошли путем, который наметил Шеллинг, – пошли разными путями.

Что сказал Шеллинг? Во-первых, отметим себе и это важно с точки зрения истории мышления, понятие existence, которое мы, как правило, ассоциируем с Кьеркегором, это понятие ввел, причем в определенном контексте со словом «wirklichkeit» действительность. И Кьеркегор, услышав это слово на лекциях Шеллинга, записывал у себя в дневнике, все сохранилось. Западные люди все сохраняют, в отличие от наших. «Wirklichkeit – вот слово, которое я...» И он два дня пробыл там, ему стало скучно, он уехал опять себе в Данию писать уже свои вещи. На самом деле там был Энгельс! Понимаете, Энгельс, Бакунин, Катков, Кьеркегор, Трендельбург. Это немыслимо! И все они слушали Шеллинга, все ждали и все отплевались. И все, кто в дальнейшем работал в философии, все, как уже показано в историко-философском контексте с самыми разными авторами, ближе к нашему времени это, пожалуй, любимый мною Манфред Франк (ученик Гадамера). На самом деле все ученики Хайдеггера: *, Гадамер, Розеншток-Хюсси – вся эта когорта. В принципе, у нас неизвестные, вот только сейчас выходят его вещи. Но они нам недоступны, потому что нет затекста, как я это называю, где все это может. Мы не можем соприкоснуться в этом смысле, поскольку у нас речь пойдет о смене парадигмы, именно о парадигме понимания. Я сразу хотел бы выделить теоретический момент всего этого. В чем парадокс понимания? Понять значить то, что на самом деле не есть я сам. С другой стороны, понять что-то как другое или иное, повторяю, понять я могу только постольку, поскольку во мне самом не есть некоторый контекст, мотивационный контекст, какая-то система презумпции, на которую эта новая должна лечь таким образом, чтобы, не совпадая со мной, встретиться со мной. Вот почему у Бубера основное понятие наряду с диалогом понятие встречи. Вот в этом парадокс понимания. Я должен понять, с одной стороны, то, что я не понимаю, а, с другой стороны, я не могу понять то, чего я не понимаю другое, если во мне нет чего-то, что дает мне возможность это понять, иначе я все это сделаю под себя, что, собственно, и делается на каждом шагу. Я делаю это под себя и под себя. А делать это надо для себя, но не под себя. Нужно дать место другому, чтобы самому найти свое место, обогатившись тем, что говорит другой. Вот это основная примитивно высказанная идея диалога, чем я собственно занимаюсь, поскольку я – историк философии в таком современном смысле этого слова, и главное, чем я занимаюсь, это наследие Бахтина, я об этом не сказал, но здесь, наверное, это уместно сказать.

Итак, поздний Шеллинг, притом, что от него все бежали, вот как Кьеркегор бежал, Энгельс. Можно прочитать, в первом или во втором, я сейчас не помню, томе собрания сочинения очень все ядовитое по отношению к этим лекциям, которые стали грандиозным, публичным событием. Такого события, по-моему, уже даже не было никогда. Все отплевались, говоря не научно. А, научно говоря, получилось так, что все пошли путем поиска действительного. И в этом поиске действительного важнейшим понятием была совершенно почти непереводимая на русский язык. Но я пользуюсь переводом Евгения Борисова – того самого, который сказал про перевод Бибихина и который сейчас вроде, уже, наверное, лет 10, переводит все-таки, «Бытие и время». И он же перевел «Пролегомены»  Хайдеггера и он же перевел «Систему мировых эпох», издание Томск, 1997 год. «Система мировых эпох» – это мюнхенские лекции Шеллинга. То есть Шеллинг, начиная с 20-х годов, и в крайнем выражении с этих лекций по философии откровения 1841-1842 года в Берлине, куда его специально пригласили, чтобы дать удар, сдать грубо, чтобы опустить влияние Гегеля. Потому что влияние Гегеля стало слишком левым. И это ни на кого не подействовало. И поразительно, что это на всех подействовало. Это к вопросу о риторике и ее неполноте, смысловой неполноте. Я имею в виду знаменитое понятие, теперь в XX веке ставшее знаменитое понятие Кьеркегора по-немецки, есть три перевода. Лучший перевод, совершенно по-русски. Мой принцип, я сам переводчик к тому же, – переводить по-русски надо по-русски абсолютно все, конечно, не в смысле шишковских (знаете, Шишков, который предлагал галоши сделать мокроступами, поскольку это по-русски, по-древнерусски, конечно, все смеялись). Но по-русски в смысле современного нормального языка, на котором говорит моя аудитория, возможно, читатель, на котором говорит наша современность. Это должно входить, иначе это не войдет. Бибихинский перевод просто не может войти, несмотря на талант автора, потому что совершенно другая стратегия. Это понятие, предшествующее мышление. Предшествующее мышление, то есть мышление начинает внутри того, что ему предшествовало. По существу, мне только сейчас это пришло в голову. Это, в сущности, то же самое и не то же самое, о чем писал Гегель, говоря о *, о чем говорит Витгенштейн, говоря, что философия – это критика языка, и философ не столько высказывается, сколько комментирует уже сказанное предложение, высказывание.

Предшествующее мышление было ударом по Когету. Причем совершенно сознательно. Ведь то, что пытался сделать поздний Шеллинг – это попытка дать очень характерное для Запада и совершенно невозможное у нас, конечно, тем более, сегодня, переосмыслить всю предшествующую философию в новом свете. Новый свет – это очень важно, то есть в свете современности. Вот в тот момент, когда был трюк Гегеля, в гегелевской системе, когда Кьеркегор называл абсолютным философом в Берлине, абсолютно все покоривший. В этот момент тихо сидел у себя Шеллинг в Мюнхене и на самом деле пересматривал всю предшествующую философию, вплоть до себя включительно и Гегеля. Гегель в значительной степени, как известно, выходил из Шеллинга, они же были рассорившимися приятелями навсегда. И в этом смысле он нанес ему такой удар, который гегельянцы, с одной стороны, не поняли, а, с другой стороны, поняли, повернувшись к понятию действительности. Центральное понятие и у Маркса, и у Кьеркегора, и на самом деле у всей последующей философии, включая XX век, действительность – wirklichkeit. Здесь это слово, которое я не люблю, но здесь оно уместно – дискурс. То есть в сегодняшнем дискурсе, то есть в сегодняшнем речевом мышлении и сознании – вот так можно перевести на ходу, что такое дискурс. Это речевое мышление и сознание, повторяю, речевое сознание. Здесь уже мы видим вот этот самый лингвистический поворот, который на самом деле был гораздо круче, мощнее и историчнее произведен, конечно, Хайдеггером, у нас – Бахтиным, причем в одно и то же время – в 20-е годы. 20-е годы – это эпоха того, что тогда называлось, а у нас звучит сегодня странно, новое мышление. У нас самые печальные какие-то ассоциации ближайшие. У них это называлось *. И Гадамер специально в статье, которая называется очень характерно «Неспособность к разговору» (Unfähigkeit zu sprechen), упоминает, что мышление 20-х годов, и он упоминает всех идеологистов. Но на самом деле речь шла не об идеологистах только, это был совершенно гигантский поворот мыслителей смены гуманитарной парадигмы, и философской парадигмы было очень много, я даже не буду их всех перечислять. Но главное было сознание того, что не сущность... Основная мысль позднего Шеллинга какая? Вся предшествующая философия – это не действительная философия, это философия чисто теоретическая, конструирующая философия, это философия, претендовавшая на познание сущности, когда как задача состоит в том, чтобы показать, какова реальность существования или по-немецки existenz. Вот откуда, на самом деле, проистекают слова, которые мы как бы знаем все.



Итак, перехожу ко второму событию, для нас оно главное. Первое событие, когда началась современная философия – это 40-е годы XIX века. Второе и главное для нас событие происходит в столетнее десятилетие, по русскому выражению Замятина. Он сказал в 1924 году: «Столетнее десятилетие страшной насыщенности». И ближайшим образом Тоннисон(?), на которого я опираюсь в значительной степени, я сейчас скажу о нем, просто определил, что между 1917-м и 1923 годом произошла вот эта смена парадигмы. Он употребляет словосочетание «смена парадигмы», конечно, но мы его сейчас употребим, это смена философско-гуманитарной парадигмы, я хотел бы это подчеркнуть. У нас нет пока книги или какого-то такого внятного изложения того, что такое смена парадигмы, но не в естественно-научном мышлении, которая, в принципе, точно научна, поскольку она имеет дело с опытными науками, с опытами, с экспериментом. А вот что такое смена парадигмы в самой истории, в самом понимании исторического опыта? Вот здесь вступают в игру совершенно новые вещи, о которых я в оставшееся время попробую сказать.

Попутно отметить такую вещь. У * есть замечательная работа, она называется Was ist existance philosophy? По-немецки. Сперва она писалась по-английски. Потом он сама себя переписала, она не доверяла переводчикам, и правильно делала. И она уже сама себя написала на своем языке, то есть на немецком. В немецком это звучит лучше – Was ist existance philosophy? А по-английски звучит – What is extension philosophy? И, конечно, немецкий вариант лучше. И специально в скобках отмечу почему. Это важно в языковом плане и в плане дискурса. Просто на будущее. Недаром у Гадамера есть статья, она давно переведена на русский язык. Она называется «Философия дистенции и экзистенциализм». Статья поздняя – 80-х годов, уже Гадамеру пошел девятый десяток. Но он проживет еще 10 лет. Специально показал, что немецкий поворот философии связан с existance philosophy, это совсем не то, что экзистенциализм, совсем не то, что экзистенциализм в привычном нам и ставшим расхожим во французском варианте. Опять-таки это имеет прямое отношение к нашей теме, потому что это исторический опыт. В чем отличие немецкого речевого сознания, немецкой историчности от французской? Немцы очень тяжелые. Понимаете, ну Гегель, Хайдеггер – ужас. Это очень трудно! Это непереводимо на язык неспециалистов. Французы обладают замечательной способностью, это отметил Честертон, кстати, среди прочих. Они способны любую идею довести до всемирности. Все становится всемирным, Розеншток-Хюсси прекрасно это показал в своей книге (по-русски это перевели «Великие революции»), на примере французской революции, французы с их universelle. То есть вот универсальность. Французы все доводят до некоторого универсального общепонятного уровня. Немцы для этого слишком тяжелые, слишком трудные. И в этом смысле очень много переоди, которую осуществил соавтор, конечно, оказалась упрощенной, конечно, Хайдеггер, как говорится, перекрестился, когда он прочитал «Бытие и ничто» Сартра, и между ними начался знаменитый диалог –дискуссия о гуманизме, который, наверное, кое-кто из аудитории знает. Дело не в этом. Дело в том, что existance philosophy – это очень важно. Почему это важно? Потому что у нас об экзистенциализме впервые услышали в начале 60-х годов благодаря работам Пиамы Павловны Гайденко, благодаря работам Эриха Юрьевича Соловьева – наших замечательных историков философии, ныне здравствующих. Но понимаете, во-первых, это было в тот момент, когда экзистенциализм на Западе кончился. Понимаете, что произошло? У нас он начался, причем из вторых рук, у нас же не могли печатать, приходилось доверять Гайденко. Во-вторых, он начался через 40 лет, он начался через эпоху, если не две, спустя. В-третьих, он начался с чужих рук. И, в-четвертых, это оказалось абсолютно выпавшим из времени, а, в-пятых, и это самое смешное, и в то же время, интересное, оно легло на совершенно определенный русско-советский контекст, где это понятие было подхвачено, причем настолько подхвачено, что существует очень устойчивое представление, я не помню, кто его внедрил, по-моему, Гайденко, а, может быть, и нет, что вообще русские и были первыми экзистенциалистами – Шестов и Бердяев. Я утверждаю, это большая ошибка. Конечно, какие-то элементы вот такого сопротивления теории, сопротивления рационализма были. Понимаете, это очень большая разница. Неслучайно тот же Левинас, Шестов  достаточно резко возразили уже в контексте 30-х годов во Франции, когда Хайдеггер стал знаменитым. У нас это вообще стало происходить с начала 60-х годов, и все это наследие оказалось совершенно не то, что несвоевременным, оно оказалось современным, потому что возникло то, что на самом деле сейчас заново возникло. Сейчас происходит распад всей общезначимости. Когда в культуре в широком смысле и в интеллектуальной культуре происходит распад общезначимости, на первый план обязательно выходит existance, обязательно выходит нечто такое, что выпадает из общезначимости. В марксистской, советской традиции был принят иррационализм. На самом деле это по-своему очень рациональные вещи, просто они находятся за пределами того рационализма, который у нас был принят, да еще с опорой на естественно-научное мышление XVII-XIX веков, отчасти XIX века.

Следующее, по-моему, историчность, вот это немецкое geschichtlichkeit – это центральное понятие для того, чтобы вообще войти в существо уже исторического опыта. Уже не по Вико и даже не по Дильтею, а вот уже вот так, как это произошло именно в современной философии в более тесном смысле, а мы бы с вами уже сегодня, используя наш избыток видения, есть такой замечательный хороший русский термин у Бахтина «избыток видения» или другой термин «вненаходимость». Вот эта наша вненаходимость во времени и в смысле, отчасти и пространства, конечно. Россия – не Франция и не Германия. Мы сегодня можем понять, по крайней мере, уже осмыслить более определенным образом.

Так вот предшествующее мышление у позднего Шеллинга, у Хайдгерра стало термином «историчность» – вот это самое общее. Тут же я делаю важную оговорку, не надо понимать буквально, ничего нового не происходит вообще, вообще нового. Я проанализировал явление. Смотрите, как переживался первый полет в космос. Никто не станет, даже марксисты не станут отрицать, что это, прежде всего, переживания. Я имею в виду, не то, что это было сделано технически, а то, как это переживалось в России и в мире. У нас было только 9 мая 1945 года такое ощущение. Два торжества было в советской культуре: 9 мая 1945 года и 12 апреля 1961 года. Все! Вот когда было действительно ощущение, что мы впереди планеты всей, мы – победители, это все разрушено. Под словом разрушено можно понимать абсолютно по ту сторону добра и зла, совершенно нейтрально. Это было, во-первых, правильно разрушено, во-вторых, неизбежно разрушено, и, в-третьих, это дает новые возможности, хотя и связано с катастрофой, конечно. Так вот смотрите, уже через 10 лет после 1961 года, уже вначале 70-х годов уже вот это ощущение «человек в космосе», как писал один поэт, по телевизору выступал, мне было лет 13 тогда, это ощущение абсолютно ушло из исторического мира. И не потому, что Гагарин погиб, наоборот, стал летать, был один, два, три, американцы, сейчас это вообще никого не колышет по большому счету, это не важно. Это хорошая иллюстрация к пониманию того, что такое историчность опыта. Кстати, хороший комментарий к мысли Бахтина, поздняя запись, они все касаются специфики гуманитарного мышления, потому что он готовил публикации для вопросов философии, связанных с философской антропологией, с речевыми жанрами. У него такая мысль очень важная, совершенно антимарксистская, я думаю, о том, что нельзя (и это связано с темой нашей конференции всей) материально изменить смысл. Смысл меняется (я уже комментирую, у него это коротко и это надо разбирать отдельно) в ином контексте. Контекст и смена контекста. А это значит, не просто что-то такое филологическое, поскольку понятие контекста – это филологическое понятие, кстати, как и понятие интерпретации, обратите внимание. Современная философия – это философия интерпретации, притом, что само понятие интерпретации, начиная с Ницше, который был классическим филологом, перешло из филологии в философию, что очень характерно. Произошла, я немножко резко говорю, филологизация философии в XX веке. У нас, конечно, это ничего не могло произойти, просто не могло. Я скажу почему ближе к концу.

Итак, понятие geschichtlichkeit – историчность. На самом деле первым заявил Гегель. Потом это понятие в конце XIX века уже развернули Дильтей уже как действительно понятие и Хайдеггер, который начинает с опоры на Гуссерля, с одной стороны, и на Дильтея, с другой стороны. Ницше потом пришел, он пытается совершенно радикализовать понятие «историчность». Это и есть тема нашей лекции «Экзистенциально-феноменологическая историчность». У Гадамера в его книге (специально помечаю, кому это интересно) раздел, который называется «Проект экзистенциальной феноменологии Хайдеггера» в его главной книге, которая называется «Истина и метод».

На языке Гуссерля инициатором новой эволюции способа мышления, притом что он был антигуманитарий, во всяком случае, не гуманитарий, это приняло наиболее отчетливую, даже отчетливее, чем у Хайдеггера, потому что Гуссерль остался в науке, для него наука – святое. Но очень характерно, что именно ее-то Гуссерль подверг радикальной критике в своей поздней работе «Кризис в современных науках и трансцендентальная этимология». Это даже еще более убедительно и сильно, чем у Хайдеггера. Хайдеггер груб, вообще Хайдеггер грубиян, имейте это в виду. Как сказал Свасьян, русичен он, грубоват, деревенщина. Отсюда знаменитая формула Хабермаса, что сделал Гадамер с Хайдеггером? Он урбанизировал хайдеггерскую провинцию. Это знаменитая Urbanización de Heidegger Province. То есть, иначе говоря, он облагородил и разакамедичил в хорошем смысле слова Хайдеггера, потому что Хайдеггер чем дальше, тем больше уходил от академической философии через Ницше.

Итак, на языке Гуссерля очень точное определение того, что произошло, – произошел переход: абсолютная историчность – трансцендентальная субъективность. Была сделана попытка, и марксизм резко этому возражал, конечно, он упирается не на гуманитарную философию, пробиться через субъективизм философии, но уже во времени к новой объективности через субъект и его социальность. Вот, собственно, смысл всего. Грубо, но первое понятие.

Чем это важно? Исторический опыт, который не опредмечивается предшествующим мышлением, не опредмечивается вполне и до конца ни сознанием, ни познанием, и потому обозначает (вот это очень важно) границы рефлексии и всякой рефлексивной философии. Пометьте у себя, это специальная глава в «Истине и методе», которая называется «Границы рефлексивной философии».

Теперь мы говорим (можно пометить как отдельный следующий шаг) перевернутая предпосылка. Выражение не мое, я уже цитировал. Гадамер, когда говорит о том, что же сделал Хайдеггер, иначе говоря, что сделал Хайдеггер, после чего я могу сделать то, что я делаю, включая урбанизацию хайдеггеровской провинции. Он так и говорил: «Смысл фундаментальной антологии состоит в том, что целиком перевернута была сама идея обоснования. Надо сказать, что абсолютно то же самое говорят и другие мыслители этого переворота, но пришедшие позже и попытавшие осмыслить то, что произошло у Гуссерля и Хайдеггера, осмыслить для того, чтобы дальше это переосмыслить по-своему. Я бы назвал, прежде всего, Карла-Отто Апеля, его знаменитая двухтомная книга, у нас перевели в одном томе с опозданием на 30 лет, называется «Трансформация философии». Вот там в первой статье 1954 года сказаны главные вещи, они посвящены Гуссерлю и Дильтею на самом деле. Он говорит то же самое. Что он говорит? Он говорит о «фундаментальной переориентации мышления», «о точке диалектического оборачивания XIX века». Это цитаты. Поль Рикёр, наверное, известный нам в книге «Конфликт интерпретаций», 1969 года, русский перевод 2005 года, говорит о «полном (вот это лучше всего с нашей точки зрения, поскольку я пытаюсь заговорить о парадигме понимания) переворачивании отношений между пониманием и бытием». Это цитата. «О революции, о деструкции Когета(?) как первичной истины». То есть Когет(?) не является первичной истиной. Вот этот мотив, который нам уже известен даже по сегодняшнему ходу нашего изложения, Хайдеггер не первый, Дильтей не первый, даже в известности * Вико не был первым.

И, наконец, Эммануэль Левинас, учившийся, как известно, во Фрайбурге у Гуссерля и Хайдеггера, я не знаю ни одного русского, но есть кто-то, кто учился, но где следствие этого? Мы – ничего. А те стали философами мирового масштаба. Левинас в книжке «Открывая существование с Гуссерлем и Хайдеггером», название понятно, книга 1961 года как раз, когда запустили Гагарина, хотя он и не употребляет слово «переворачивание», они все употребляют umkippen (переворачивание), но он говорит о том же самом, о чем, начиная с 20-х годов, идет речь в философии на исходе нового времени – о переворачивании взаимоотношений между смыслом и временем, смыслом и историчностью, между логосом как речью (вот это очень важно) и логосом как логикой. Если успею, я скажу о выходе за пределы неапофантического логоса. То есть неаристотелевского  логоса, это важнейшая вещь, которая у нас, по-моему, не произошла и даже не совсем осознана.

Стоит упомянуть, вот это neues denken (новое мышление), так называется статья одного из инициатора философии нового времени, она появилась в сборнике в моем переводе, я не все перевел там, куски выброшены, но основное там есть. Так и называется «Новое мышление». Но на самом деле кто были философы нового мышления? Смены философско-гуманитарной парадигмы. Гуссерль и Шиллер, потом идет Хайдеггер, а потом все остальные – Бубер, Розенцвейг, основоположник философской антропологии Хельмут Плеснер, его книга 1928 года у нас переведена, но ее читать очень трудно, мне кажется, понятно почему, потому что называется «апперцептивный  фон», так это называется у Гуссерля. А Бахтин это уже называет по-своему – диалогизующим фоном, на котором вот это может быть воспринято. Нужно подвести какой-то апперцептивный фон под что-то новое, для меня некое новое я не могу его воспринять без относительно ни к чему. Обязательно должен быть какой-то апперцептивный фон или контекст, или, как я говорю, затекст, на фоне которого, а он у меня уже должен быть либо в душе и в памяти, либо в моем знании истории, под которым я могу абсолютно новое явление вставить. Вот эта одна, кстати, из причин, почему Бахтин выпал почти из всего при всей его абсолютной… Я это говорю, как исследователь Бахтина, вы меня должны извинить. Его неслыханное мировоззрение, ничего подобного, даже Бердяев его так не знает, как Бахтина, потому что это гораздо шире, оно не находится ни в каком соответствие с действительным пониманием того, что это в России. На Западе хоть какой-то фон есть, а у нас нет фона, понимаете? Нельзя подвести – вот почему его делают с одной стороны марксистом, а с другой стороны представителем русской религиозной философии. И то, и другое – бред. Причем на Западе тоже так пытаются делать, там больше к марксизму, что очень смешно, конечно.

Поскольку я упомянул эту важнейшую речь, логос как речь и логос как логика. Я обращаю ваше внимание слово «логос», а еще лучше говорить, и Гадамер дает это во множественном числе, очень важно, не смысл интересует современную философию, а смыслы. Вот почему еще даже с Дройзена, то есть с XIX века и тем более в XX говорят не о Geschichte (история), а geschichte(?) (рассказы, историях). То есть не есть просто одна история. Одна история – это просто некоторое отвлеченное обобщение, а внутри этого общего и как бы гомогенного понятия абсолютно разные, часто непримиримые, часто схожие, внутренне схожи на не риторическом уровне вещи, которые действительно «голосов перекличка» как сказал поэт.

Слово «логой» означает одновременно и смыслы, и речи. И на этом построена игра философии XX века. Слово «игра» я употребляю ни в каком-то легкомысленном смысле слова, а в смысле некоторого события. Оборачивание логоса логики в логой, лучше сказать речей, и обратно, вот это в известном смысле основное событие и источник всех основных переворотов философии XX века. Я перечислю главные антологические, их все знают как бы по принципу само собой разумеющегося: антология, existance philosophy, экзистенциальный поворот, феноменология, диалогизм, диалектическое мышление (это продукт 20-х годов, на Западе он был свой). Бахтин у нас просто один, почти один, Ухтомский  очень близкий Бахтину, но это все не собрано и не осмыслено, а на Западе все давно описано в десятках, в сотнях статьях. Все это, если разбираться... У нас понять ничего нельзя никогда, к сожалению. И даже в России так было. А в советский век то, что произошло, это вообще неописуемо на самом деле. Конечно, Розеншток-Хюсси, приятель Розенцвейга. Но Розенцвейг умер жуткой смертью, жуткой совершенно. Тынянов (но у него было страшнее) дольше прожил. А этот был вообще неподвижен. А этот наоборот умер в 1973 году, издал 20 книг, их никто не знает. В России четыре переведены. Оказывается, я пытался в своей книге обозначить. Моя книга 2009 года, называется «Второе сознание», с подзаголовком «Подступы к гуманитарной эпистемологии». Извините, я не рекламирую, я говорю, насколько это занято с тем, чем я занимаюсь. Второе сознание – это термин, который ввел в поздних записях для обозначения того, чем занимаются гуманитарные науки. Вот это его, не скажу открытие, все говорят одно и то же, но вот он сказал вот так и он сказал в России, и он сказал совершенно в русском научном контексте очень важном. А не просто как Шестов или Бердяев сказали и где это все?! В тексте? Мало. Мы уже знаем, что текст можно прочитать, а в нем может быть ничего непонятно, потому что где тот апперцептивный фон, где те связи, в которых этот смысл может стать по-настоящему осмысленным и продуктивным для меня, который этого вроде бы не знает.

Если бы меня попросили сказать, Виталий Львович, Вы можете дать совершенно по-русски понятную краткую формулу (ничего нет в этом примитивного, это очень правильно) того, что произошло в философии XX века? Вот можете кратко? Если это коротко так, чтобы это можно было записать, можно было подумать. Вы знаете, такая краткая формула есть, и вы удивитесь где – у Гадамера, когда произошла, я называю «вторая встреча на Эльбе». Это произошло на рубеже 90-х годов, когда произошел крах всего, на самом деле было это ощущение, что мы встречаемся с Западом, оно было не противным, в нем не было еще ничего от так называемых лихих 90-х годов, оно было, может быть, небескорыстным, но оно было таким все-таки хорошим. Я это знал по западным людям, я начал выезжать тогда с 1991 года, по бахтинистике особенно это было, конечно, видно. Но это было. И вот в этот момент Гадамер пишет краткое предисловие к своим *. У него четыре тома маленьких статей, сделали такую маленькую книжку в 1991 году, Малахов и Александр Юрьевич Михайлов ее издали, называется «Актуальность прекрасного» в искусстве, чтобы никто не придрался, потому что идеологию еще не отменили. На самом деле, если вы меня спросите, что читать у Гадамера, я бы вам посоветовал начинать с маленьких статей, с этой книги и особенно с предисловия, где он умудрился на неполных двух страницах у себя из Гедлиберга в 1991 году написать такое обращение, предисловие, которое называется «К русским читателям». Это абсолютно гениальная вещь. Я занимаюсь Гадамером, у меня все 10 томов его с примечаниями автора есть, мы его переводим. Уже перевели в моем переводческом семинаре домашнем, который у меня есть, 13 лет уже веду и подрабатываю этим, потому что извините, я как профессор не могу прожить на свою зарплату, они мне немножко приплачивают, мне же стыдно брать серьезные деньги. Мы перевели даже большую работу, которая называется «Платон и поэты» – это его ранняя, совершенно замечательная вещь. Много мы чего перевели.

Я возвращаюсь к этому маленькому предисловию, которое, я даже не знаю, существует ли оно по-немецки, на русском языке. Он умудрился на неполных двух страницах сказать все, что он сделал. Ему уже 90 лет в то время было. Это такое действительно резюме абсолютно гениальное. И при этом не то, что я, Гадамер говорю. «К русским читателям». Я даже посвятил специальные комментарии в своей книге разбору этих двух страниц. Где смысл примерно такой: дорогие русские читатели, вот вы будете меня читать, но имейте в виду, что все это – не я или, точнее, все это – не только я и не просто я. «Я вышел из гигантского события и радикального переворота, который осуществил, – пишет он, – Гуссерль и Хайдаггер, и все учившиеся у них». Вот это очень важно, а не просто имена, «все учившиеся у них» – продолжение. Дело не в том, что гениальный Гуссерль, а учившиеся у них. Кто учился у Бахтина? Это же смешно ставить. Кто учился у Гуссерля?! Бахтин, который никогда там не был, но это мог. Он в 14 лет прочитал Канта, и говорил в конце жизни, что я по-русски его никогда не открывал. Понимаете, какой это был врун! А в 18 лет прочитал Кьеркегора, а в 20 лет прочитал *, а в 21, наверное, прочитал Гуссерля. Понимаете, что это был за уровень! И это все ушло абсолютно вникуда! Удивительно, что это вообще откопали. Русское чудо! И он там пишет: «Мы, наверное, не ошибемся, если обозначим вот это решающее событие (и дальше я вам даю краткую цитату, я обычно даю краткие цитаты, чтобы легко было записать, подумать об этом) – переход от мира науки к миру жизни». Вот что произошло в философии XX века и в гуманитарной эпистемологии. Повторяю, в гуманитарной. Конечно, вы тут же можете мне сказать: «Виталий Львович, но разве в это время не происходило то же самое, но в естествознании, разве Эйнштейн не начинал, когда он начинал в 1907 году, потом, по-моему, в 1916 году – это уже период смены парадигмы. Вот собственно. Конечно. С Эйнштейном более-менее, специалисты разобраться могут, а с тем, о чем говорю я... Вот я сам пытаюсь разбираться, пытаюсь сам научиться и учить других. Поэтому для меня основная проблема... Я ведь преподаватель, извините, я не представился, это очень важно, как это, может быть, не смешно звучит, это очень важно. Образование – это центральная вещь, если брать это не в нашем смысле. «А, философия образования, – мне говорят, – чем вы занимаетесь?!» На самом деле это * немецкое, это почти синоним слова культура, на котором мы вообще погорели, потому что мы сосредоточились на культуре, а то, о чем я рассказываю, это поворот в понимании бытия.

Тут же я вам даю ссылку на книгу, которая у нас, естественно, не переведена. Существует замечательное исследование по-немецки, которое посвящено повороту в философии. Ее автор Тонисэн(?), я сейчас пытаюсь перевести, может быть, вопросы философии. Я на самом деле давно перевел, но я хочу написать комментарий. Там одна гениальная его статья. А это была его диссертация *, немецкая диссертация, по-нашему докторская. Она называется Die Andere (другой). И подзаголовок «Исследования по социальной антологии современности». Там выдвинута мысль, которая проясняет, в частности для меня, потому что Бахтин с чего начинает? Он начинает с того, что современная философия достигла, я цитирую «программный текст философии поступка без начала, без конца и даже без названия, уцелевший в каком-то чердаке от съеденного мышами». Вот русская судьба. А там все есть. Бахтин, я считаю, почему я собственно, не потому что он – фанат Бахтина, дело не в этом, я потому и фанат, если хотите, хотя это слово, конечно, дурацкое, оно здесь не подходит, потому что он сделал по-русски то, что сделал Запад и лучше, – вот мое глубокое убеждение. Просто от Бахтина остались рожки да ножки. Я пытаюсь это собрать. Не я один, конечно. Я пытаюсь это собрать, это очень трудно.

1921 год – смена парадигмы, в то же самое время, даже раньше, Хайдеггер читает свои главные курсы. 1923 год – это его главный курс, на который приехал Гадамер молодой, сбежав от неокантианства. Бахтин что говорит? «Современная философия достигла высшего своего методического достижения, но она не может быть первой философией. Задача заключается в том, чтобы подойти к первой философии». И вот Тонисэн(?) называет эту первую философию новую и одновременно старую, вот вам спор древних, то есть он идет от Аристотеля, он называет его «социальной антологией». Это не марксистская антология, это антология, в центре которой встал не Я немецкого идеализма (с большой буквы), а другой, еще точнее, «Я и другой». Причем «другой» у Бахтина курсивом с маленькой буквы.

Переход от мира науки к миру жизни. Термин «мир жизни». Будьте осторожны, мы – русские по языку, по культуре, по нашему историческому опыту, из тела которого мы выпрыгнуть не можем и не должны. Вот дурное западничество – это попытка выпрыгнуть из собственного тела. Дурное – это я сейчас импровизирую. А дурное «славянофильство», беря, конечно, это слово в кавычки, уже не как исторический конкретный феномен, а как такое почвенничество, это попытка, наоборот, просто остаться в своем теле, довольствуясь тем, что я хороший, потому что я такой, – абсолютно антихристианская идея. Я хороший. Язычество в этом. Оно совершенно имманентно, оно вообще не думает об этом. Я хороший не потому, что я хороший, я, конечно, не очень хороший, а я хороший и как я, и как нация моя, и как родина моя, и как речка моя, потому что это все есть, исторически я такой, любите меня таким, гады (извините). И я себя люблю. И по-своему это понятно. Человек должен себя уважать. А ему все время доказывают, что он идиот. Конечно, от этого взбесишься. Поэтому у нас такой взрыв я бы сказал экзистенциального язычества сейчас.

Значит, сколько у меня еще, чтобы?.. Потому что я боюсь… А еще вопросы ведь!



Каталог: projects -> jointly -> school
school -> Эрнст Кассирер философия классических форм том Мифологическое мышление
school -> Социальное конструирование реальности
school -> «Эксперимент» на цикле стратегических игр по теме «Онтология». И общая программная установка это развернуть мыследеятельностную реконструкцию эксперимента как механизма онтологизации и объективации
school -> Категория процесса в деятельностном подходе
school -> Политическая теология
school -> Федор(?). …скорее всего из такой работы группа пришла к выводу, что из трех схем именно схема новых знаний является той, которая востребует методологического положения(?), а две других, соответственно, не востребуют


Достарыңызбен бөлісу:
  1   2   3


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет