Александр дюма голубка



жүктеу 1.3 Mb.
бет7/13
Дата16.06.2018
өлшемі1.3 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   13

XVII


Шесть часов утра, тотчас же по прочтении Вашего письма.
Господь на мгновение отвратил от нас свой взгляд, и в это мгновение темный ангел, пролетая над нами, задел нас крылом.

Теперь Ваша очередь слушать.

Вам известны мои прежние обязательства по отношению к брату Гастону. Впрочем, я считал, что, служа одному брату, помогаю и другому. Мне казалось, что министр давит на короля еще более, чем на всех нас.

Сыновья Франции не могли дольше терпеть это принуждение: кардинал постоянно насиловал волю короля, распоряжался без спроса его печатью, командовал войсками, не считаясь с ним. Содержание его дома за один день обходилось в шесть раз дороже, чем тратили на подобные нужды все дети Генриха IV, вместе взятые, включая того, кто был на троне.

И в то время как он один поглотил больше двухсот миллионов, едва ли треть жителей Франции имела обычный хлеб, еще одна треть довольствовалась овсяными лепешками, а последняя треть, подобно стаду нечистых животных, кормилась желудями.

Ему принадлежало в королевстве не меньше городов и крепостей, чем королю. У него были Бруаж, Олерон, Ре, Ла-Рошель, Сомюр, Анже, Брест, Амбуаз, Гавр, Пон-де-л’Арш и Понтуаз, так что он подступал к воротам Парижа. Он хозяйничал в провинции и в крепости Верден. Помимо войск, стоявших в этих городах и цитаделях, у него был флот. У него были гвардейцы. Все ключи Франции находились в его руках.

Вся Франция не смогла бы, объединившись против него, выставить достаточно сильную армию. В тюрьмах, как в склепах, погребены были истинно преданные королю люди. «Оскорбление величества» означало теперь не преступление против короля или государства, но недостаток усердия и слепого повиновения королевскому министру в исполнении его желаний и замыслов.

Это то, что я должен был сказать Вам прежде всего остального, в этом мое оправдание, только поэтому я оставил Вас ради того, кто позднее отрекся от всех нас, от живых и от мертвых.

Все решил суд над старым маршалом де Марийяком и его казнь. Я переписывался с братом Гастоном и с королевой Марией Медичи (она всегда хорошо относилась ко мне) и решил связать с ними свою судьбу.

Помните ли Вы, как я был печален, как волновался и как прерывался рыданиями мой голос в тот день, когда я говорил Вам о своем будущем, менее надежном, чем у листка, только что появившегося на том дереве, под которым мы сидели, и когда я просил у Вас три месяца отсрочки прежде чем назвать Вас своей женой, хотя день нашей свадьбы должен был стать счастливейшим в моей жизни.

Мне уже были известны все планы моего брата Гастона, и я выступал посредником между ним и несчастным Монморанси.

Вы просите меня рассказать все до мельчайших подробностей. О, мне слишком важно оправдать себя в Ваших глазах, чтобы я мог забыть или пропустить хоть что-нибудь.

Нашими союзниками должны были стать испанцы и неаполитанцы.

После того как Монморанси выступил, неаполитанцы подошли с моря к Нарбону, но не решились высадиться. Что касается испанцев, то они дошли до Урхеля, но не пересекли границу.

Вы видели, как вокруг нарастает возмущение, Вы слышали мятежные крики в Баньоле, Люнеле, Бокере и Алесе. Однажды утром я — и сердце у меня при этом сжалось, ибо это означало нашу разлуку — показал Вам манифест, в котором мой брат Гастон объявил себя главным наместником королевства.

Вскоре Ваш отец получил от короля письмо: ему было приказано вернуться в Париж; из этого письма Вы узнали, что Гастон вернулся во Францию с восемнадцатью сотнями конников, что он сжег предместье Сен-Никола в Дижоне и дома членов парламента, подписавших смертный приговор Марийяку.

Я тоже получил письмо. Мой брат писал мне из Альби и требовал, чтобы я исполнил данное ему обещание.

В тот день, 14 августа 1632 года, я покинул Вас. Это роковая дата, глубокая и страшная отметина и на моем, и на Вашем сердце.

О, в Вашем письме все подробности моего отъезда верны, картина этой ночи правдива.

Только я видел Вас дольше, чем Вы меня: Вы стояли на балконе Вашей освещенной комнаты, я же удалялся в сторону темневшего горизонта.

Но наступила минута, когда за поворотом дороги я перестал Вас видеть.

Тогда в сомнении я остановил коня: не лучше ли мне забыть все свои обещания, все принятые на себя обязательства, принести честь в жертву любви и вернуться к Вам?

Но Вы уже закрыли окно, свет в нем погас, и мне показалось, что Господь велит мне продолжать путь. Я вонзил шпоры в бока моего коня, накинул на голову плащ и устремился в темноту, крича самому себе, чтобы забыться:

«Вперед! Вперед!»

Через день я был в Альби, у брата. Он оставил меня там с пятью сотнями поляков, а сам двинулся к Безье.

29 августа, получив приказ маршала-герцога присоединиться к нему, я выступил с моими людьми, и 30-го вечером мы соединили свои войска.

31 августа состоялось совещание. Мы получили сообщение, что г-н де Шомберг двигается к Кастельнодари, и решили выступить навстречу ему, но он опередил нас, завладев домом, стоявшим всего в десяти минутах пути от нас, и устроил в нем пост.

Это произошло 1 сентября в восемь часов утра.

Узнав о случившемся, маршал-герцог с пятью сотнями человек двинулся в сторону армии маршала де Шомберга, подошел к тому дому на расстояние выстрела и обратил в бегство тех, кто в нем находился.

Господин де Монморанси оставил в доме сто пятьдесят человек и вернулся к нам, окрыленный первым успехом.

Мы собрались вместе в доме на окраине деревни — мой брат Гастон, г-н де Риё, г-н де Шодбонн и я.

«Сударь, — сказал герцог, приблизившись к моему брату, — сегодня вы одержите победу над всеми вашими врагами, соедините сына и мать. Но для этого, — добавил он, обнажив свою окровавленную шпагу, — ваша шпага к вечеру должна стать красной по рукоятку, как моя стала еще утром».

Мой брат не любит обнаженных шпаг, тем более покрытых кровью, и он отвел глаза.

«Сударь, — сказав он, — неужели вы никогда не утратите привычки к бахвальству? Вы давно обещаете мне громкие победы, вынуждая довольствоваться надеждами».

«Во всяком случае, — ответил маршал, — если даже предположить, что вы правы и я даю вам лишь надежды, это все же больше, чем дает король, ваш брат, который только отнимает их, даже надежду сохранить жизнь».

«Сударь, — продолжал Гастон, пожав плечами, — неужели вы считаете, что жизнь наследного принца может подвергнуться опасности? Что бы ни случилось, я всегда смогу обеспечить безопасность себе и еще трем особам».

Маршал горько усмехнулся и, не отвечая больше принцу, направился к нам.

«Ну вот, — сказал он, — еще ничего не началось, а он уже струсил. Он намерен бежать вместе с нами в качестве четвертого. Но ни вы, господин де Море, ни вы, господин де Риё, ни я не собираемся сопровождать его».

Мы поддержали его решете.

«Что ж, — продолжил маршал-герцог, — присоединяйтесь ко мне, а его надо было заранее связать обещанием, чтобы в конце концов заставить обнажить шпагу».

В эту минуту нам сообщили, что войска маршала де Шомберга, выйдя из леса, двинулись к нам.

«Итак, господа, по местам! — сказал маршал-герцог. — Час настал».

Нам надо было перебраться через реку по небольшому мосту; маршал де Шомберг мог бы загородить нам дорогу, но ему это не пришло в голову. Напротив, его план заключался в том, чтобы завлечь нас в засаду, устроенную им в том самом овраге, где Вы нашли моего бедного слугу.

Перейдя мост, я занял свое место на левом крыле, которым должен был командовать.

Это было, как Вам и сказали, мое первое сражение. Я спешил показать, что, хотя в моих жилах течет та же кровь, что и у Месье, у меня она куда горячее. Увидев одиночный отряд легкой конницы, я бросился вперед.

Мое внимание привлек тот офицер, с которым Вы встретились на поле сражения.

Он держался с достоинством, сохраняя под огнем спокойствие, словно был на параде. Я направился прямо к нему и выстрелом из пистолета, как он и говорил Вам, срезал перо с его шляпы. Он ответил. Почувствовав как бы удар кулака в левый бок и не поняв, что это, я приложил туда руку и отнял ее всю в крови.

Боли не было, но в ту же минуту что-то подобное красному облаку застлало мне глаза и земля ушла из-под ног. Не сумев ни сдержать своего коня, ни удержаться на нем, я почувствовал, что начал сползать с седла, и с криком «Ко мне, Бурбону!», с мыслью о Вас стал терять сознание.

Закрывая глаза, я, как мне казалось, слышал оживленную перестрелку и видел перед собой огненную завесу.

Меня, несомненно, унесли мои поляки, но с этой минуты и до той, как я очутился в карете моего брата, примерно в полульё от места сражения, я ничего не помню о том, что со мной было.

Нестерпимая боль привела меня в чувство. Я открыл глаза: вокруг моей кареты, оживленно переговариваясь, толпились любопытные. Нетрудно было понять, что решается, куда меня отвезти.

Вспомнив, что настоятельница одного монастыря неподалеку — сестра г-на де Вентадура, моего близкого друга, я собрал силы, просунул голову в дверь и приказал везти меня к г-же де Вентадур.

Как видите, удивительная преданность точно вела Вас по моим следам, и не Ваша вина в том, что Вы меня не нашли.

Боль вывела меня из забытья, но от этой же боли я снова потерял сознание.

Не знаю, кто привез меня к г-же де Вентадур, но очнулся я на превосходной постели, хотя и устроенной в подвале. Около меня был монастырский лекарь, а в проходе за кроватью стоял какой-то человек; увидев, что я очнулся, он прошептал: «Не называйте себя».

С Вами было связано мое последнее воспоминание, и первая моя мысль тоже была о Вас. Я оглядывался и искал Вас среди окружавших меня людей, но видел лишь незнакомые лица; у одного из них были закатаны рукава, а руки испачканы кровью. Это и был монастырский лекарь, только что сделавший мне перевязку.

Я снова закрыл глаза.

В ту самую ночь Вы приходили в монастырь, но из страха перед кардиналом Вам солгали, сказав, что меня никто не видел.

Так Вы не узнали о том, что я жив, так я не узнал о Вашем приходе. Мы были совсем рядом, невидимые друг другу.

Следующих двух недель я не помню. Это не было выздоровлением, это была остановка на краю могилы.

Наконец молодость и сила характера победили. Когда по моему слабому и воспаленному телу разлилась свежесть, лекарь объявил, что я спасен.

Но на каких условиях! Я должен молчать, мне нельзя подниматься с постели и связываться с внешним миром, то есть я выживу только при условии, что не буду жить месяц или полтора.

За это время состоялся суд над маршалом-герцогом, и он был казнен. Эта суровая расправа удвоила страх приютивших меня бедняжек-сестер.

Без сомнения, если бы только стало известно, что я остался в живых, со мной поступили бы не лучше, чем с г-ном де Монморанси. Разве не был он в свойстве с Марией Медичи?

Считалось, что я мертв, и все, кто был в этом заинтересован, распространяли слух о моей смерти.

Через два месяца я смог встать. До тех пор я не покидал подземелий монастыря; теперь для моего выздоровления необходим был свежий воздух. Стоял уже ноябрь, но теплая зима Лангедока позволяла совершать ночные прогулки, и мне разрешили по ночам выходить в монастырский сад.

Вместе с мыслями, с ощущениями (не могу сказать, что вместе с силами: я был еще до того слаб, что не мог подниматься и спускаться по лестницам) вернулась и вся моя любовь к Вам, до сих пор находившаяся в смертельном оцепенении: только о Вас я говорил, только к Вам стремился.

Как только я оказался в силах держать перо, я попросил разрешения написать Вам; мне дали все необходимое. Гонец повез письмо у меня на глазах, но, так как письмо могло выдать меня (а то обстоятельство, что я жив, для г-жи де Вентадур означало тяжелые последствия: преследование, тюрьму и, может быть, смерть), гонец оставался поблизости в течение двенадцати или пятнадцати дней и вернулся с известием, что отец увез Вас в Париж. Письмо, по его словам, он вручил самой преданной, на его взгляд, из служанок.

С тех пор я немного успокоился: Ваша любовь сулила мне скорый ответ.

Месяц прошел в ожидании письма; каждый ушедший день разрушал мою веру в Вас, уносил с собой еще один клочок надежды.

Со дня сражения при Кастельнодари прошло три месяца. Мне хотелось узнать о событиях, касавшихся меня. Я был ранен в самом начале развязанного мною самим боя и не знал его исхода. Мне не решались сообщать об этом, и я пригрозил, что сам добуду сведения.

Тогда мне рассказали все: о поражении, о бегстве Гастона четвертым, как он говорил, и его примирении с врагами, о суде над г-ном де Монморанси и его казни, о конфискации моего имущества и о лишении меня всех прав состояния.

Эти известия я принял более мужественно, чем ожидали. Конечно, смерть несчастного маршала была для меня жестоким ударом. Но, после смерти г-на де Марийяка, г-н де Монморанси и я готовы были разделить ту же участь.

Что касается утраты титулов, званий и имущества, то эту новость я встретил презрительной улыбкой. Люди могли отнять у меня то, что дается ими же, но они вынуждены были оставить мне то, что дано было Богом, — Вашу любовь.

С этой минуты только она стала моей единственной надеждой. Одна звезда сияла для меня на небе будущего, таком же темном, каким светлым был небосвод прошлого.

Посланный не нашел Вас — я решил сам стать своим гонцом. Не получив Вашего ответа, я решил сам отправиться за ним.

Покинуть монастырь было не таким уж легким делом. За мной следили, опасаясь, что меня могут увидеть, могут узнать. Я стал говорить не о том, что покину обитель, но о том, что уеду из Франции.

Для настоятельницы это мое намерение было самым желаемым из всех возможных.

Я должен был ехать в Нарбон, где рыбаки возьмут меня на борт. Путь от монастыря до Нарбона я проделаю в монашеском платье, в карете и с упряжкой, принадлежащей настоятельнице.

Впрочем, все были настолько уверены в моей смерти, что у меня не было никакой вероятности быть узнанным в этих краях, где я был впервые.

Добрая настоятельница раскрыла передо мной свои сундуки, но я, поблагодарив ее, отказался: когда я был ранен, при мне было около двухсот луидоров, они остались в моем кошельке, к тому же у меня было на десять тысяч ливров колец и застежек с бриллиантами.

Вы были богаты, разве нужно было быть богатым мне?

В начале января я покинул монастырь, исполненный признательности за оказанное мне там гостеприимство.

Увы, я еще не знал, что оно так дорого обойдется мне.

До Нарбона оставалось двадцать восемь льё. Я был еще так слаб, что приходилось двигаться короткими переходами. Впрочем, я старался казаться еще слабее, чтобы никто не догадался о моих намерениях.

В первый раз мы ночевали в Виллепинте, во второй — в Барбера, на третий день приехали в Нарбон, а на следующий день меня должны были переправить в Марсель. Я выдавал себя за чахоточного прелата, которому предписано жить в Йере или Ницце.

Отдохнув один день в Нарбоне, я отправился дальше. Ветер был попутным, и через двое суток я высадился в Марселе.

Заплатив перевозчикам, отпустив сопровождающих меня двух слуг настоятельницы, я обрел полную свободу.

Я сразу же нанял карету, чтобы доехать до Авиньона, и лодку, чтобы подняться по Роне от Авиньона до Баланса.

Меня выдавала военная выправка, и пришлось переодеться в форму гвардейца кардинала: никто не решился бы остановить меня в этой одежде.

От Марселя до Авиньона я добрался за три дня. В Авиньоне с моря дул ветер, благоприятный для плавания, и я доверился Роне. Когда ветер ослабевал, приходилось впрягать лошадей, и они тянули лодку на канате.

Каждый день, едва рассветало, я начинал искать глазами Ваш замок: Вы были там, Вы ждали меня; или, если мне сказали правду и отец действительно увез Вас в Париж, я мог там хоть что-то узнать о Вас.

Я хотел сойти на берег: лодка двигалась так медленно! К несчастью, я все еще был слишком слаб.

О, если бы у меня был один только лишний час! Если бы мы встретились! Но этому не суждено было сбыться, мы были обречены…

Я больше не мог бездействовать и, не доехав до Баланса пол-льё, сошел на берег. Мне еще трудно было быстро ходить, но все же я двигался намного быстрее, чем лодка.

Впрочем, надежда увидеть Вас придавала мне сил. Давно уже мне был виден Ваш балкон, на котором Вы стояли, прощаясь со мной, когда я свернул за поворот дороги. Но сейчас балкон был пуст, ставни закрыты. Во всем облике замка, куда я так стремился, было что-то угрюмое и безжизненное, леденившее мне душу.

Вдруг я увидел, что главные ворота открылись и выпустили процессию: повернув в сторону города, она скрылась из вида.

Мне оставалось пройти менее четверти льё. Я почувствовал, не зная причины этого, что сердце у меня сжимается и силы оставляют меня.

Прислонившись к придорожному дереву, я вытер пот со лба, затем продолжил путь.

Мне встретился слуга.

«Друг мой, — спросил я у него еле слышным голосом, — что, госпожа Изабелла де Лотрек больше не живет в этом замке?»

«Живет, господин офицер, — ответил он, — только через полчаса ее будут называть по-другому».

«По-другому! И как же ее станут называть?»

«Госпожа виконтесса де Понтис».

«Почему госпожа виконтесса де Понтис?»

«Потому что через полчаса она станет женой моего хозяина, господина виконта де Понтиса».

Я почувствовал, что смертельно побледнел, и закрыл лицо платком.

«Значит, — спросил я, — эта процессия, которая только что вышла из замка…»

«Это свадебный кортеж».

«И теперь?»

«Они в церкви».

«Но это невозможно!»

«Невозможно! — повторил слуга. — Ей-Богу, господин офицер, если хотите, вы еще успеете увидеть все своими глазами. Если пойдете короткой дорогой, то подойдете к церкви в одно время с ними».

Я не заставил его повторять это дважды и поспешил своими глазами удостовериться в страшной правде, так как не мог верить словам этого человека. Не зная, какая причина заставила его так нагло солгать мне, я был уверен в том, что он лжет.

В свое время я жил в Балансе три месяца, и мне там было известно все, поэтому перейдя через мост, я направился прямо к церкви самой короткой дорогой. Впрочем, можно было бы идти на громкий звон колоколов.

Соборная площадь была заполнена людьми. Но ни звон колоколов, ни многолюдная толпа, заполнившая площадь, не могли убедить меня: я говорил себе, что это не Вас, а другую ведут к алтарю, что тот слуга или ошибся, или обманул меня.

Но все же, смешавшись с толпой, я не решался вести расспросы.

Не будь я одет гвардейцем кардинала, мне, конечно, не удалось бы пробиться в первый ряд сквозь огромную толпу людей, но перед моей формой все расступались.

Тогда… О, и сегодня еще мне приходится собирать все свои силы, чтобы описать Вам эти ужасные подробности. Вчера, когда я еще не знал, что это Вы мне пишете, я не смог бы подвергнуть себя этой пытке, не растравив смертельной раны… О, Вы оплакивали всего лишь мою смерть — я же страдал от Вашей измены!

Простите, простите меня, Изабелла, теперь я знаю, что это была лишь видимость измены, но для меня — о, для меня, несчастного, — это была действительность!

Я видел Вас как бы сквозь облако, подобное тому, что прошло перед моими глазами, когда, раненный тем офицером, я упал с коня на землю. Это было то же ощущение, еще более болезненное: в первый раз удар пришелся в бок, на этот раз — в сердце.

Я увидел Вас: Вы были бледны, но почти улыбались, Вы шли через площадь решительно и, казалось, спешили войти в церковь.

Закрыв глаза рукой, согнувшись, задыхаясь, я вполголоса бормотал, к удивлению стоявших рядом:

«Господи, Господи, это неправда! Господи, это не она… Господи, зрение, слух, все мои чувства лгут мне!.. Одна она, одна она не обманывает меня, одна она не может меня обмануть».

Вы прошли в десяти шагах от меня; я стоял безмолвный, все еще надеясь, что Вы не дойдете до церкви, что Вы остановитесь на полпути, скажете, что Вас принудили, обратитесь ко всем женщинам, скажете о Вашей любви, — и тогда я брошусь вперед и, рискуя жизнью, воскликну:

«Да, я люблю ее! Да, она любит меня! Да, я граф де Море, умерший для всех, кроме Изабеллы де Лотрек, моей невесты, в этой и в иной жизни… Дорогу мне и моей невесте!»

И я увел бы Вас на глазах у всех, я никого не боялся, потому что чувствовал в себе исполинскую силу.

О Изабелла, Изабелла, Вы промолчали и не остановились, Вы вошли в церковь. Крик, давно поднимавшийся у меня в груди, раздирая ее, вырвался наружу в ту минуту, когда Вы перешли паперть. Пока никто не успел спросить о причине моего крика, я, оттолкнув стоявших рядом, выбрался из толпы и скрылся.

На берегу реки я нашел свою лодку, кинулся к своим матросам, схватился за голову, крича:

«Изабелла! Изабелла!»

Они переждали этот взрыв отчаяния, затем спросили меня, куда плыть.

Я велел им плыть по течению. Они отвязали лодку, и Рона понесла нас.

Что мне еще сказать Вам? Конечно, я существовал эти четыре года, раз сегодня я жив и люблю Вас. Но я не жил.

Я ждал истечения назначенного мне срока, чтобы принять обет. Вы приблизили этот день: благодарю Вас! Теперь, когда я знаю, что Вы не изменили мне, что Вы по-прежнему любите меня, мне легче будет смириться со своей участью и я спокойно посвящу себя Господу.

Молитесь за Вашего брата… Ваш брат будет молиться за Вас.
Три часа пополудни.


Каталог: wp-content -> uploads -> 2015
2015 -> География пәнінен облыстық олимпиада
2015 -> Сыздыкова Гульжанар Каримовна карабаева Самал Сериковна Исетова Венера Мухаметжановна Список граждан, допущенных к собеседованию на объявленный конкурс
2015 -> Ибраев Жомарт Омашұлы; Результат конкурса по осуществлению отбора кандидатов на занятие
2015 -> Географиядан теориялық тур сұрақтары ( 9 сынып) Аудандық олимпиада 2014 – 2015 оқу жылы
2015 -> Биографическая справка
2015 -> Bala Turkvizyon 2015» Түрік әлемі әндерінің Ұлттық іріктеу турының ережесі Байқауды ұйымдастырушылар: «Bala Turkvizyon 2015» Ұлттық Түрік әлемі әндері байқауының (ары қарай Байқау) ұйымдастырушылары «rimas televiziyon Radyo Produksyon A


Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   13


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет