Александр Дюма



жүктеу 2.64 Mb.
бет11/19
Дата21.04.2019
өлшемі2.64 Mb.
1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   ...   19

Скажите, какое несчастье -- раздавить луковицу тюльпана! За один флорин их

можно получить целую сотню на базаре в Горкуме".

"Но, может быть, менее ценные, чем эта луковица -- ответила я, на свое

несчастье.

-- И как же реагировал на эти слова Якоб? -- спросил Корнелиус.

-- При этих словах, должна заметить, мне показалось, что в его глазах

засверкали молнии.

-- Да, -- заметил Корнелиус, -- но это было не все, он еще что-нибудь

сказал при этом?

-- "Так вы, прекрасная Роза, -- сказал он вкрадчивым тоном, -- думаете,

что это была ценная луковица? "

Я почувствовала, что сделала ошибку.

"Мне-то откуда знать? -- ответила я небрежно: -- разве я понимаю толк в

тюльпанах? Я знаю только, раз мы обречены -- увы! -- жить вместе с

заключенными, что для них всякое времяпрепровождение имеет свою ценность.

Этот бедный ван Берле забавлялся луковицами. И вот я говорю, что было

жестоко лишать его забавы".

"Но прежде всего, -- заметил отец, -- каким образом он добыл эту

луковицу? Вот, мне кажется, что было бы недурно узнать".

Я отвела глаза, чтобы избегнуть взгляда отца, но я встретилась с

глазами Якоба. Казалось, что он старается проникнуть в самую глубину моих

мыслей.


Часто раздражение избавляет нас от ответа. Я пожала плечами,

повернулась и направилась к двери.

Но меня остановило одно слово, которое я услышала, хотя оно было

произнесено очень тихо.

Якоб сказал моему отцу: "Это не так трудно узнать, чорт побери". "Да,

обыскать его, и если у него есть еще и другие луковички, то мы их найдем",

-- ответил отец. "Да, обычно их должно быть три... "

-- Их должно быть три! -- воскликнул Корнелиус. -- Он сказал, что у

меня три луковички?

-- Вы представляете себе, что эти слова поразили меня не меньше вашего.

Я обернулась. Они были оба так

Поглощены, что не заметили моего движения. "Но, может быть, -- заметил

отец: -- он не прячет на себе эти луковички". -- "Тогда выведите его под

каким-нибудь предлогом из камеры, а тем временем я обыщу ее".

-- О, о, -- сказал Корнелиус: -- да ваш Якоб -- негодяй.

-- Да, я опасаюсь этого.

-- Скажите мне, Роза... -- продолжал задумчиво Корнелиус.

-- Что?


-- Не рассказывали ли вы мне, что в тот день, когда вы готовили свою

грядку, этот человек следил за вами?

-- Да.

-- Что он, как тень, проскользнул позади бузины?



-- Верно.

-- Что он не пропустил ни одного взмаха вашей лопаты?

-- Ни одного.

-- Роза, -- произнес, бледнея, Корнелиус.

-- Ну что?

-- Он выслеживал не вас.

-- Кого же он выслеживал?

-- Он влюблен не в вас.

-- В кого же тогда?

-- Он выслеживал мою луковичку. Он влюблен в мой тюльпан.

-- А, это вполне возможно! -- согласилась Роза.

-- Хотите в этом убедиться?

-- А каким образом?

-- Это очень легко.

-- Как?

-- Пойдите завтра в сад; постарайтесь сделать так, чтобы Якоб знал, как



и в первый раз, что вы туда идете; постарайтесь, чтобы, как и в первый раз,

он последовал за вами; притворитесь, что вы сажаете луковичку, выйдите из

сада, но посмотрите сквозь калитку, и вы увидите, что он будет делать.

-- Хорошо. Ну, а потом?

-- Ну, а потом мы поступим в зависимости от того, что он сделает.

-- Ах, -- вздохнула Роза, -- вы, господин Корнелиус, очень любите ваши

луковицы.

-- Да, -- ответил заключенный, -- с тех пор, как ваш отец раздавил эту

несчастную луковичку, мне кажется, что у меня отнята часть моей жизни.

-- Послушайте, хотите испробовать еще один способ?

-- Какой?

-- Хотите принять предложение моего отца?

-- Какое предложение?

-- Он же предложил вам целую сотню луковиц тюльпанов.

-- Да, это правда.

-- Возьмите две или три, и среди этих двух-трех вы сможете вырастить и

свою луковичку.

-- Да, это было бы неплохо, -- ответил Корнелиус, нахмурив брови, --

если бы ваш отец был один, но тот, другой... этот Якоб, который за нами

следит...

-- Ах, да, это правда. Но все же подумайте. Вы этим лишаете себя, как я

вижу, большого удовольствия.

Она произнесла эти слова с улыбкой, не вполне лишенной иронии.

Корнелиус на момент задумался. Было видно, что он борется с очень

большим желанием.

-- И все-таки нет! -- воскликнул он, как древний стоик. -- Нет! Это

было бы слабостью, это было бы безумием. Это было бы подлостью отдавать на

долю прихоти, гнева и зависти нашу последнюю надежду. Я был бы человеком, не

достойным прощения. Нет, Роза, нет! Завтра мы примем решение относительно

вашей луковички. Вы будете выращивать ее, следуя моим указаниям. А что

касается третьей, -- Корнелиус глубоко вздохнул, -- что касается третьей,

храните ее в своем шкафу. Берегите ее, как скупой бережет свою первую или

последнюю золотую монету; как мать бережет своего сына; как раненый бережет

последнюю каплю крови в своих венах. Берегите ее, Роза У меня предчувствие,

что в этом наше спасение, что в этом наше богатство Берегите ее, и если бы

огонь небесный пал на Левештейн, то поклянитесь мне, Роза, что вместо ваших

колец, вместо ваших драгоценностей, вместо этого прекрасного золотого чепца,

так хорошо обрамляющего ваше личико, -- поклянитесь мне, Роза, что вместо

всего этого вы спасете ту последнюю луковичку, которая содержит в себе мой

черный тюльпан.

-- Будьте спокойны, господин Корнелиус, -- сказала мягким, торжественно

грустным голосом Роза. -- Будьте спокойны, ваши желания для меня священны.

-- И даже, -- продолжал молодой человек, все более я более возбуждаясь,

-- если бы вы заметили, что за вами следят, что все ваши поступки

выслеживают, что ваши разговоры вызывают подозрения у вашего отца или у

этого ужасного Якоба, которого я ненавижу, -- тогда, Роза, пожертвуйте

тотчас же мною, мною, который живет только вами, у кого, кроме вас, нет ни

единого человека на свете, пожертвуйте мною, не посещайте меня больше.

Роза почувствовала, как сердце сжимается у нее в груди; слезы выступили

на ее глазах.

-- Увы! -- сказала она.

-- Что? -- спросил Корнелиус.

-- Я вижу...

-- Что вы видите?

-- Я вижу, -- сказала, рыдая, девушка, -- вы любите ваши тюльпаны так

сильно, что для другого чувства у вас в сердце не остается места.

И она убежала.

После ухода девушки Корнелиус провел одну из самых тяжелых ночей в

своей жизни.

Роза рассердилась на него, и она была права. Она, быть может, не придет

больше к заключенному, и он больше ничего не узнает ни о Розе, ни о своих

тюльпанах.

Но мы должны сознаться, к стыду нашего героя и садовода, что из двух

привязанностей Корнелиуса перевес был на стороне Розы. И когда, около трех

часов ночи, измученный, преследуемый страхом, истерзанный угрызениями

совести, он уснул, в его сновидениях черный тюльпан уступил первое место

прекрасным голубым глазам белокурой фрисландки.
XIX. Женщина и цветок

Но бедная Роза, запершись в своей комнате, не могла знать, о ком или о

чем грезил Корнелиус Помня его слова, Роза склонна была думать, что он

больше грезит о тюльпане, чем о ней. И, однакоже, она ошибалась.

Но так как не было никого, кто мог бы ей сказать, что она ошибается,

так как неосторожные слова Корнелиуса, словно капли яда, отравили ее душу,

то Роза не грезила, а плакала.

Будучи девушкой неглупой и достаточно чуткой, Роза отдавала себе

должное: не в оценке своих моральных и физических качеств, а в оценке своего

социального положения.

Корнелиус -- ученый, Корнелиус -- богат или, по крайней мере, был богат

раньше, до конфискации имущества. Корнелиус -- родом из торговой буржуазии,

которая своими вывесками, разрисованными в виде гербов, гордилась больше,

чем родовое дворянство своими настоящим" фамильными гербами. Поэтому

Корнелиус мог смотреть на Розу только как на развлечение, но если бы ему

пришлось отдать свое сердце, то он, конечно, отдал бы его скорее тюльпану,

то есть самому благородному и самому гордому из всех цветов, чем Розе,

скромной дочери тюремщика.

Розе было понятно предпочтение, оказываемое Корнелиусом черному

тюльпану, но отчаяние ее только усугублялось от того, что она понимала.

И вот, проведя бессонную ночь, Роза приняла решение: никогда больше не

приходить к окошечку.

Но так как она знала о пылком желании Корнелиуса иметь сведения о своем

тюльпане, а с другой стороны -- не хотела подвергать себя риску опять пойти

к человеку, чувство жалости к которому усилилось настолько, что, пройдя

через чувство симпатии, эта жалость прямо и быстрыми шагами переходила в

чувство любви, и так как она не хотела огорчать этого человека, -- то решила

одна продолжать свои уроки чтения и письма.

К счастью, она настолько подвинулась в своем учении, что ей уже не

нужен был бы учитель, если б этого учителя не звали Корнелиусом.

Роза горячо принялась читать библию Корнеля де Витта, на второй

странице которой, ставшей первой, с тех пор как та была оторвана, -- на

второй странице которой было написано завещание Корнелиуса ван Берле.

-- Ах, -- шептала она, перелистывая завещание, которое она никогда не

кончала читать без того, чтобы из ее ясных глаз не скатывалась на

побледневшие щеки слеза, -- ах, в то время было, однакоже, мгновение, когда

мне казалось, что он любит меня!

Бедная Роза, она ошибалась! Никогда любовь заключенного так ясно не

ощущалась им, как в тот момент, до которого мы дошли и когда мы с некоторым

смущением отметили, что в борьбе черного тюльпана с Розой, побежденным

оказался черный тюльпан.

Но Роза, повторяем, не знала о поражении черного тюльпана.

Покончив с чтением -- занятием, в котором Роза сделала большие успехи,

-- она брала перо и принималась с таким же похвальным усердием за дело, куда

более трудное, -- за письмо.

Роза писала уже почти разборчиво, когда Корнелиус так неосторожно

позволил проявиться своему чувству. И она тогда надеялась, что сделает еще

большие успехи и не позднее как через неделю сумеет написать заключенному

отчет о состоянии тюльпана.

Она не забыла ни одного слова из указаний, сделанных ей Корнелиусом. В

сущности, Роза никогда не забывала ни одного произнесенного им слова, хотя

бы оно и не имело формы указания.

Он, со своей стороны, проснулся влюбленным больше, чем когда-либо.

Правда, тюльпан был еще очень ясным и живым в его воображении, но уже не

рассматривался как сокровище, которому он должен пожертвовать всем, даже

Розой. В тюльпане он уже видел драгоценный цветок, чудесное соединение

природы с искусством, нечто такое, что сам бог предназначил для того, чтобы

украсить корсаж его возлюбленной.

Однакоже весь день Корнелиуса преследовало смутное беспокойство. Он

принадлежал к людям, обладающим достаточно сильной волей, чтобы на время

забывать об опасности, угрожающей им вечером или на следующий день. Поборов

это беспокойство, они продолжают жить своей обычной жизнью. Только время от

времени сердце их щемит от этой забытой угрозы. Они вздрагивают, спрашивают

себя, в чем дело, затем вспоминают то, что они забыли. "О, да, -- говорят

они со вздохом, -- это именно то".

У Корнелиуса это "именно то" было опасение, что Роза не придет на

свидание, как обычно, вечером.

И по мере приближения ночи опасение становилось все сильнее и все

настойчивее, пока оно всецело не овладело Корнелиусом и не стало его

единственной мыслью. С сильно бьющимся сердцем встретил он наступившие

сумерки. И по мере того, как сгущался мрак, слова, которые он произнес

накануне и которые так огорчили бедную девушку, ярко всплывали в его памяти,

и он задавал себе вопрос, -- как мог он предложить своей утешительнице

пожертвовать им для тюльпана, то есть отказаться, в случае необходимости,

встречаться с ним, в то время как для него самого видеть Розу стало

потребностью жизни?!

Из камеры Корнелиуса слышно было, как били крепостные часы. Пробило

семь часов, восемь часов, затем девять. Никогда металлический звон часового

механизма не проникал ни в чье сердце так глубоко, как проник в сердце

Корнелиуса этот девятый удар молотка, отбивавший девятый час.

Все замерло. Корнелиус приложил руку к сердцу, чтобы заглушить его

биение, и прислушался. Шум шагов Розы, шорох ее платья, задевающего о

ступени лестницы, были ему до того знакомы, что, едва только она ступала на

первую ступеньку, он говорил:

-- А, вот идет Роза.

В этот вечер ни один звук не нарушил тишины коридора; часы пробили

четверть десятого, затем двумя разными ударами пробили половину десятого,

затем три четверти десятого, затем они громко оповестили не только гостей

крепости, но и всех жителей Левештейна, что уже десять часов.

Это был час, когда Роза обычно уходила от Корнелиуса. Час пробил, а

Розы еще и не было.

Итак, значит, его предчувствие не обмануло. Роза, рассердившись,

осталась в своей комнате и покинула его.

-- О, я, несомненно, заслужил то, что со мной случилось. Она не придет

и хорошо сделает, что не придет. На ее месте я поступил бы, конечно, так же.

Тем не менее Корнелиус прислушивался, ждал и все еще надеялся.

Так он прислушивался и ждал до полуночи, но в полночь потерял надежду

и, не раздеваясь, бросился на постель.

Ночь была долгая, печальная. Наступило утро, но и утро не принесло

никакой надежды.

В восемь часов утра дверь его камеры открылась, но Корнелиус даже не

повернул головы. Он слышал тяжелые шаги Грифуса в коридоре, он прекрасно

чувствовал, что это были шаги только одного человека.

Он даже не посмотрел в сторону тюремщика.

Однакоже ему очень хотелось поговорить с ним, чтобы спросить, как

поживает Роза. И каким бы странным ни показался отцу этот вопрос, Корнелиус

чуть было не задал его. В своем эгоизме он надеялся услышать от Грифуса, что

его дочь больна.

Роза обычно, за исключением самых редких случаев, никогда не приходила

днем. И пока длился день, Корнелиус обыкновенно не ждал ее. Но по тому, как

он внезапно вздрагивал, по тому, как прислушивался к звукам со стороны

двери, по быстрым взглядам, которые он бросал на окошечко, было ясно, что

узник таил смутную надежду: не нарушит ли Роза своих привычек?

При втором посещении Грифуса Корнелиус, против обыкновения, спросил

старого тюремщика самым ласковым голосом, как его здоровье. Но Грифус,

лаконичный, как спартанец, ограничился ответом:

-- Очень хорошо.

При третьем посещении Корнелиус изменил форму вопроса.

-- В Левештейне никто не болен? -- спросил он.

-- Никто, -- еще более лаконично, чем в первый раз, ответил Грифус,

захлопывая дверь перед самым носом заключенного.

Грифус, не привыкший к подобным любезностям со стороны Корнелиуса,

усмотрел в них первую попытку подкупить его.

Корнелиус остался один. Было семь часов вечера, и тут вновь началось

еще сильнее, чем накануне, то терзание, которое мы пытались описать. Но, как

и накануне, часы протекали, а оно все не появлялось, милое видение, которое

освещало сквозь окошечко камеру Корнелиуса и, уходя, оставляло там свет на

все время своего отсутствия.

Ван Берле провел ночь в полном отчаянии. Наутро Грифус показался ему

еще более безобразным, более грубым, более безнадежным, чем обычно. В мыслях

или, скорее, в сердце Корнелиуса промелькнула -- надежда, что это именно он

не позволяет Розе приходить.

Им овладевало дикое желание задушить Грифуса. Но если бы Корнелиус

задушил Грифуса, то по всем божеским и человеческим законам Роза уже никогда

не смогла бы к нему прийти. Таким образом, не подозревая того, тюремщик

избег самой большой опасности, какая ему только грозила в жизни.

Наступил вечер, и отчаяние перешло в меланхолию. Меланхолия была тем

более мрачной, что, помимо воли ван Берле, к испытываемым им страданиям

прибавлялось еще воспоминание о бедном тюльпане. Наступили как раз те дни

апреля месяца, на которые наиболее опытные садоводы указывают, как на самый

подходящий момент для посадки тюльпанов. Он сказал Розе: "Я укажу вам день,

когда вы должны будете посадить вашу луковичку в землю". Именно в следующий

вечер он и должен был назначить ей день посадки. Погода стояла прекрасная,

воздух, хотя слегка и влажный, уже согревался бледными апрельскими лучами,

которые всегда очень приятны, несмотря на их бледность. А что, если Роза

пропустит время посадки, если к его горю, которое он испытывает от разлуки с

молодой девушкой, прибавится еще и неудача от посадки луковички, от того,

что она будет посажена слишком поздно или даже вовсе не будет посажена?

Да, соединение таких двух несчастий легко могло лишить его аппетита,

что и случилось с ним на четвертый день. На Корнелиуса жалко было смотреть,

когда он, подавленный горем, бледный от изнеможения, рискуя не вытащить

обратно своей головы из-за решетки, высовывался из окна, пытаясь увидеть

маленький садик слева, о котором ему рассказывала Роза и ограда которого,

как она говорила, прилегала к речке. Он рассматривал сад в надежде увидеть

там, при первых лучах апрельского солнца, молодую девушку или тюльпан, свои

две разбитые привязанности.

Вечером Грифус отнес обратно и завтрак, и обед Корнелиуса; он только

чуть-чуть к ним притронулся. На следующий день он совсем не дотрагивался до

еды, и Грифус унес ее обратно совершенно нетронутой.

Корнелиус в продолжение дня не вставал с постели.

-- Вот и прекрасно, -- сказал Грифус, возвращаясь в последний раз от

Корнелиуса, -- вот и прекрасно, скоро, мне кажется, мы избавимся от ученого.

Роза вздрогнула.

-- Ну, -- заметил Якоб, -- каким образом?

-- Он больше не ест, и не пьет, и не поднимается с постели. Он (уйдет

отсюда, подобно Грецию, в ящике, но только его ящик будет гробом.

Роза побледнела, как мертвец.

-- О, -- прошептала она, -- я понимаю, он волнуется за свой тюльпан.

Она ушла к себе в комнату подавленная, взяла бумагу и перо и всю ночь

старалась написать письмо.

Утром Корнелиус поднялся, чтобы добраться до окошечка, и заметил клочок

бумаги, который подсунули под дверь. Он набросился на записку и прочел

несколько слов, написанных почерком, в котором он с трудом узнал почерк

Розы, настолько он улучшился за эти семь дней.

"Будьте спокойны, ваш тюльпан в хорошем состоянии".

Хотя записка Розы и успокоила отчасти страдания Корнелиуса, но он все

же почувствовал ее иронию. Так, значит, Роза действительно не больна. Роза

оскорблена; значит, Розе никто не мешает приходить к нему, и она по

собственной воле покинула Корнелиуса.

Итак, Роза была свободна, Роза находила в себе достаточно силы воли,

чтобы не приходить к тому, кто умирал с горя от разлуки с ней.

У Корнелиуса была бумага и карандаш, который ему принесла Роза. Он

знал, что девушка ждет ответа, но что она придет за ним только ночью.

Поэтому он написал на клочке такой же бумаги, какую получил:

"Меня удручает не беспокойство о тюльпане. Я болен от разлуки с вами".

Затем, когда ушел Грифус, когда наступил вечер, он просунул под дверь

записку и стал слушать. Но, как старательно он ни напрягал слух, он все же

не слышал ни шагов, ни шороха платья. Он услышал только слабый, как дыхание,

нежный, как ласка, голос, который прозвучал сквозь окошечко:

-- До завтра.

Завтра -- то был уже восьмой день.

Корнелиус не виделся с Розой в продолжение восьми дней.


XX. Что случилось за восемь дней

Действительно, на другой день, в обычный час ван Берле услышал, что

кто-то слегка скребется в его окошечко, как это обыкновенно делала Роза в

счастливые дни их дружбы. Не трудно догадаться, что Корнелиус был недалеко

от двери, через решетку которой он должен был увидеть так давно исчезнувшее

милое личико.

Ожидавшая с фонарем в руках Роза не могла сдержать своего волнения при

виде, как бледен и грустен заключенный.

-- Вы больны, господин Корнелиус? -- спросила она.

-- Да, мадемуазель, я болен и физически, и нравственно.

-- Я видела, что вы перестали есть, -- молвила Роза, -- отец мне

сказал, что вы больны и не встаете; тогда я написала вам, чтобы успокоить, о

судьбе волнующего вас драгоценного предмета.

-- И я ответил вам, -- сказал Корнелиус. -- И, видя, что вы снова

пришли, дорогая Роза, я думаю, что вы получили мою записку.

-- Да, это правда, я ее получила.

-- Теперь вы не можете оправдываться тем, что вы не могли прочесть ее.

Вы теперь не только бегло читаете, но вы также сделали большие успехи и в

письме.

-- Да, правда, я не только получила, но и прочла вашу записку.



Потому-то я и пришла, чтобы попытаться вылечить вас.

-- Вылечить меня! -- воскликнул Корнелиус. -- У вас, значит, есть

какие-нибудь приятные новости для меня?

При этих словах молодой человек устремил на Розу пылающие надеждой

глаза. Потому ли, что Роза не поняла этого взгляда, потому ли, что она не

хотела его понять, но она сурово ответила:

-- Я могу только рассказать вам о вашем тюльпане, который, как мне

известно, интересует вас больше всего на свете.

Роза произнесла эти несколько слов таким ледяным тоном, что Корнелиус

вздрогнул.

Пылкий цветовод не понял всего того, что скрывала под маской равнодушия

бедная Роза, находившаяся в постоянной борьбе со своим соперником -- черным

тюльпаном.

-- Ах, -- прошептал Корнелиус, -- опять, опять... Боже мой, разве я вам

не говорил, Роза, что я думал только о вас, что я тосковал только по вас,

что вас одной мне недоставало, только вы своим отсутствием лишили меня

воздуха, света, тепла и жизни!..

Роза грустно улыбнулась.

-- Ах, какой опасности подвергался ваш тюльпан! -- сказала она.

Корнелиус помимо своей воли вздрогнул и попал в ловушку, если только

она была поставлена.

-- Большой опасности? -- переспросил он, весь дрожа. -- Боже мой, что

же случилось?

Роза посмотрела на него с состраданием, она поняла: то, чего она

хотела, было выше сил этого человека, и его нужно было принимать таким,

каков он есть.

-- Да, -- сказала она, -- вы правильно угадали, -- поклонник,

влюбленный Якоб, приходил совсем не ради меня.

-- Ради кого же он приходил? -- спросил Корнелиус с беспокойством.

-- Он приходил ради тюльпана.

-- О, -- произнес Корнелиус, побледнев при этом известии больше, чем

две недели тому назад, когда Роза, "ошибаясь, сказала ему, что Якоб приходил

из-за нее.

Роза заметила охвативший его ужас, и Корнелиус прочел на ее лице как

раз те мысли, о которых мы только что говорили.

-- О, простите меня, Роза, -- сказал он. -- Я вас хорошо знаю, я знаю

вашу доброту и благородство вашего сердца. Природа одарила вас разумом,




Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   ...   19


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет