Александр Дюма



жүктеу 2.64 Mb.
бет6/19
Дата21.04.2019
өлшемі2.64 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   19

-- Где?


-- В Гааге.

Корнелиус в полном изумлении поцеловал падающую в обморок кормилицу,

пожал руки своим слугам, которые обливались слезами, и двинулся за судьей.

Тот посадил его в карету, как государственного преступника, и велел возможно

быстрее везти в Гаагу.
VIII. Налет

Легко догадаться, что все случившееся было дьявольским делом рук

мингера Исаака Бокстеля.

Мы знаем, что при помощи подзорной трубы он во всех подробностях

наблюдал встречу Корнеля де Витта со своим крестником.

Мы знаем, что он ничего не слышал, но все видел.

Мы знаем, что, по тому, как Корнелиус бережно взял пакет и положил его

в тот ящик, куда он запирал самые драгоценные луковицы, Бокстель догадался о

важности бумаг, доверенных главным инспектором плотин своему крестнику.

Как только Бокстель, уделявший политике куда больше внимания, чем его

сосед Корнелиус, узнал об аресте Корнеля де Витта, как государственного

преступника, он сразу же подумал, что ему, вероятно, достаточно сказать

только одно слово, чтобы крестник был так же арестован, как и его крестный.

Однако, как ни возрадовалось сердце Бокстеля, он все же сначала

содрогнулся при мысли о доносе и о том, что донос может привести Корнелиуса

на эшафот.

В злых мыслях самое страшное то, что злые души постепенно сживаются с

ними.


К тому же мингер Бокстель поощрял себя следующим софизмом:

"Корнель де Витт плохой гражданин, раз он арестован по обвинению в

государственной измене. Что касается меня, то я честный гражданин, раз меня

ни в чем не обвиняют, и я свободен, как ветер. Поэтому, если Корнель де Витт

-- плохой гражданин, что является непреложным фактом, раз он обвинен в

государственной измене и арестован, то его сообщник Корнелиус ван Берле

является гражданином не менее плохим, чем он.

Итак, раз я честный гражданин, а долг всех честных граждан доносить на

граждан плохих, то я, Исаак Бокстель, обязан донести на Корнелиуса ван

Берле".


Но, может быть, эти рассуждения, как бы благовидны они ни были, не

овладели бы так сильно Бокстелем и, может быть, завистник не поддался бы

простой жажде мести, терзавшей его сердце, если бы демон зависти не

объединился с демоном жадности.

Бокстель знал, каких результатов добился уже ван Берле в своих опытах

по выращиванию черного тюльпана.

Как ни был скромен доктор Корнелиус ван Берле, он не мог скрыть от

близких свою почти что уверенность в том, что в 1673 году он получит премию

в сто тысяч флоринов, объявленную обществом садоводов города Гаарлема.

Вот эта почти что уверенность Корнелиуса ван Берле и была лихорадкой,

терзавшей Исаака Бокстеля.

Арест Корнелиуса произвел бы большое смятение в его доме. И в ночь

после ареста никому не пришло бы в голову оберегать в саду его тюльпаны.

И в эту ночь Бокстель мог бы перебраться через забор, и так как он

знал, где находится луковица знаменитого черного тюльпана, то он и забрал бы

ее. И вместо того, чтобы расцвести у Корнелиуса, черный тюльпан расцвел бы у

него, и премию в сто тысяч флоринов вместо Корнелиуса получил бы он, не

считая уже великой чести назвать новый цветок tulipa nigra Boxtellensis.

Результат, который удовлетворял не только его жажду мщения, но и его

алчность.

Когда он бодрствовал, все его мысли были заняты только большим черным

тюльпаном, во сне он грезил только им.

Наконец, 19 августа, около двух часов пополудни искушение стало

настолько сильным, что мингер Исаак не мог ему больше противиться. И он

написал анонимный донос, который был настолько точен, что не мог вызвать

сомнений в достоверности, и послал его по почте.

В тот же вечер главный судья получил этот донос. Он тотчас же назначил

своим коллегам заседание на следующее утро. Утром они собрались, постановили

арестовать ван Берле и приказ об аресте вручили господину ван Спеннену.

Последний -- мы это видели -- выполнил его, как честный голландец, и

арестовал Корнелиуса ван Берле именно в то время, когда оранжисты города

Гааги терзали трупы Корнеля и Яна де Виттов.

Со стыда ли, по слабости ли воли, но в этот день Исаак Бокстель не

решился направить свою подзорную трубу ни на сад, ни на лабораторию, ни на

сушильню. Он и без того слишком хорошо знал, что произойдет в доме

несчастного доктора Корнелиуса. Он даже не встал и тогда, когда его

единственный слуга, завидовавший слугам ван Берле не менее, чем Бокстель

завидовал их господину, вошел в комнату.

Бокстель сказал ему:

-- Я сегодня не встану, я болен.

Около девяти часов он услышал шум на улице и вздрогнул. В этот момент

он был бледнее настоящего больного и дрожал сильнее, чем дрожит человек,

одержимый лихорадкой.

Вошел слуга. Бокстель укрылся под одеяло.

-- О сударь, -- воскликнул слуга, который догадывался, что, сокрушаясь

о несчастье, постигшем их соседа, он сообщит своему господину приятную

новость: -- о сударь, вы не знаете, что сейчас происходит?

-- Откуда же мне знать? -- ответил Бокстель еле слышным голосом.

-- Сударь, сейчас арестовывают вашего соседа Корнелиуса ван Берле по

обвинению в государственной измене.

-- Что ты! -- пробормотал слабеющим голосом Бокстель. -- Разве это

возможно?

-- По крайней мере, так говорят; к тому же я сам видел, как к нему

вошли судья ван Спеннен и стрелки.

-- Ну, если ты сам видел, -- другое дело, -- ответил Бокетель.

-- Во всяком случае я еще раз схожу на разведку, -- сказал слуга. -- И,

не беспокойтесь, сударь, я буду вас держать в курсе дела.

Бокстель легким кивком головы поощрил усердие своего слуги.

Слуга вышел и через четверть часа вернулся обратно.

-- О сударь, -- сказал он, -- все, что я вам рассказал, истинная

правда.

-- Как так?



-- Господин ван Берле арестован; его посадили в карету и увезли в

Гаагу.


-- В Гаагу?

-- Да, и там, если верить разговорам, ему не сдобровать.

-- А что говорят?

-- Представьте, сударь, говорят, -- но это еще только слухи, говорят,

что горожане убивают сейчас Корнеля и Яна де Виттов.

-- О!.. -- простонал или, вернее, прохрипел Бокстель, закрыв глаза,

чтобы не видеть ужасной картины" которая ему представилась.

-- Черт возьми, -- заметил, выходя, слуга, -- мингер Исаак Бокстель, по

всей вероятности, очень болен, раз при такой новости он не соскочил с

кровати.


Действительно, Исаак Бокстель был очень болен, он был болен, как

человек, убивший другого человека. Но он убил человека с двойной целью.

Первая была достигнута, теперь оставалось достигнуть второй.

Приближалась ночь.

Бокстель ждал ночи.

Наступила ночь, он встал.

Затем он взлез на свой клен. Он правильно рассчитал, -- никто и не

думал охранять сад; в доме все было перевернуто вверх дном.

Бокстель слышал, как пробило десять часов, потом одиннадцать,

двенадцать.

В полночь, с бьющимся сердцем, с дрожащими руками, с мертвенно бледным

лицом, он слез с дерева, взял лестницу, приставил ее к забору и, поднявшись

до предпоследней ступени, прислушался.

Кругом было спокойно. Ни один звук не нарушал ночной тишины.

Единственный огонек брезжил во всем доме Он теплился в комнате

кормилицы.

Мрак и тишина ободрили Бокстеля.

Он перебросил ногу через забор, задержался на секунду на самом верху,

потом, убедившись, что ему нечего бояться, перекинул лестницу из своего сада

в сад Корнелиуса и спустился по ней вниз.

Зная в точности место, где были посажены луковицы будущего черного

тюльпана, он побежал в том направлении, но не прямо через грядки, а по

дорожкам, чтобы не оставить следов. Дойдя до места, с дикой радостью

погрузил он свои руки в мягкую землю.

Он ничего не нашел и решил, что ошибся местом. Пот градом выступил у

него на лбу. Он копнул рядом -- ничего. Копнул справа, слева -- ничего.

Он чуть было не лишился рассудка, так как заметил, наконец, что земля

была взрыта еще утром.

Действительно, в то время, когда Бокстель лежал еще в постели,

Корнелиус спустился в сад, вырыл луковицу и, как мы видели, разделил ее на

три маленькие луковички.

У Бокстеля не хватило решимости оторваться от заветного места. Он

перерыл руками больше десяти квадратных футов.

Наконец он перестал сомневаться в своем несчастье.

Обезумев от ярости, он добежал до лестницы, перекинул ногу через забор,

снова перенес лестницу от Корнелиуса к себе, бросил ее в сад и спрыгнул

вслед за ней.

Вдруг его осенила последняя надежда.

Луковички находятся в сушильне.

Остается проникнуть в сушильню. Там он должен найти их.

В сущности, сделать это было не труднее, чем проникнуть в сад Стекла в

сушильне поднимались и опускались, как в оранжерее Корнелиус ван Берле

открыл их этим утром, и никому не пришло в голову закрыть их.

Все дело было в том, чтобы раздобыть достаточно высокую лестницу,

длиною в двадцать футов, вместо двенадцатифутовой.

Бокстель однажды видел на улице, где он жил, какой-то ремонтирующийся

дом. К дому была приставлена гигантская лестница. Эта лестница, если ее не

унесли рабочие, наверняка подошла бы ему.

Он побежал к тому дому. Лестница стояла на своем месте. Бокстель взял

лестницу и с большим трудом дотащил до своего сада. Еще с большим трудом ему

удалось приставить ее к стене дома Корнелиуса.

Лестница как раз доходила до верхней подвижной рамы.

Бокстель положил в карман зажженный потайной фонарик, поднялся по

лестнице и проник в сушильню.

Войдя в это святилище, он остановился, опираясь о стол. Ноги у него

подкашивались, сердце безумно билось.

Здесь было более жутко, чем в саду. Простор как бы лишает собственность

ее священной неприкосновенности. Тот, кто смело перепрыгивает через изгородь

или забирается на стену, часто останавливается у двери или у окна комнаты.

В саду Бокстель был только мародером, в комнате он был вором.

Однакоже мужество вернулось к нему: он ведь пришел сюда не для того,

чтобы вернуться с пустыми руками.

Он долго искал, открывая и закрывая все ящики и даже самый заветный

ящик, в котором лежал пакет, оказавшийся роковым для Корнелиуса. Он нашел

"Жанну", "де Витта", серый тюльпан и тюльпан цвета жженого кофе, снабженные

этикетками с надписями, как в ботаническом саду. Но черного тюльпана или,

вернее, луковичек, в которых он дремал перед тем, как расцвесть, -- не было

и следа.


И все же в книгах записи семян и луковичек, которые ван Берле вел по

бухгалтерской системе и с большим старанием и точностью, чем велись

бухгалтерские книги в первоклассных фирмах Амстердама, Бокстель прочел

следующие строки:

"Сегодня, 20 августа 1672 года, я вырыл луковицу славного черного

тюльпана, от которой получил три превосходные луковички".

-- Луковички! Луковички! -- рычал Бокстель, переворачивая в сушильне

все вверх дном. -- Куда он их мог спрятать?

Вдруг изо всей силы он ударил себя по лбу и воскликнул:

-- О я, несчастный! О, трижды проклятый Бокстель! Разве с луковичками

расстаются!? Разве их оставляют в Дордрехте, когда уезжают в Гаагу! Разве

можно существовать без своих луковичек, когда это луковички знаменитого

черного тюльпана!? Он успел их забрать, негодяй! Они у него, он увез их в

Гаагу!


Это был луч, осветивший Бокстелю бездну его бесполезного преступления.

Бокстель, как громом пораженный, упал на тот самый стол, на то самое

место, где несколько часов назад несчастный ван Берле долго и с упоением

восхищался луковичками черного тюльпана...

-- Ну, что же, -- сказал завистник, поднимая свое мертвенно-бледное

лицо, -- в конце концов, если они у него, он сможет хранить их только до тех

пор, пока жив...

И его гнусная мысль завершилась отвратительной гримасой.

-- Луковички находятся в Гааге, -- сказал он. -- Значит, я не могу

больше жить в Дордрехте.

В Гаагу, за луковичками, в Гаагу!

И Бокстель, не обращая внимания на огромное богатство, которое он

покидал, -- так он был захвачен стремлением к другому неоценимому сокровищу,

-- Бокстель вылез в окно, спустился по лестнице, отнес орудие воровства

туда, откуда он его взял, и, рыча, подобно дикому животному, вернулся к себе

домой.
IX. Фамильная камера


Было около полуночи, когда бедный ван Берле был заключен в тюрьму

Бюйтенгоф.

Предположения Розы сбылись. Найдя камеру Корнеля пустой, толпа пришла в

такую ярость, что, подвернись под руку этим бешеным людям старик Грифус, он,

безусловно, поплатился бы за отсутствие своего заключенного.

Но этот гнев излился на обоих братьев, застигнутых убийцами, благодаря

мерам предосторожности, принятым Вильгельмом, этим предусмотрительнейшим

человеком, который велел запереть городские ворота.

Наступил, наконец, момент, когда тюрьма опустела, когда после

громоподобного рева, катившегося по лестницам, наступила тишина.

Роза воспользовалась этим моментом, вышла из своего тайника и вывела

оттуда отца.

Тюрьма была совершенно пуста. Зачем оставаться в тюрьме, когда кровавая

расправа идет на улице?

Грифус, дрожа всем телом, вышел вслед за мужественной Розой. Они пошли

запереть кое-как ворота. Мы говорим кое-как, ибо ворота были наполовину

сломаны.


Было видно, что здесь прокатился мощный поток народного гнева.

Около четырех часов вновь послышался шум. Но этот шум уже не был опасен

для Грифуса и его дочери. Толпа волокла трупы, чтобы повесить их на обычном

месте казни.

Роза снова спряталась, но на этот раз только для того, чтобы не видеть

ужасного зрелища.

В полночь постучали в ворота Бюйтенгофа или, вернее, в баррикаду,

которая их заменяла.

Это привезли Корнелиуса ван Берле.

Когда Грифус принял нового гостя и прочел в сопроводительном приказе

звание арестованного, он пробормотал с угрюмой улыбкой тюремщика:

-- Крестник Корнеля де Витта. А, молодой человек, здесь у нас есть как

раз ваша фамильная камера; в нее мы вас и поместим.

И, довольный своей остротой, непримиримый оранжист взял фонарь и ключи,

чтобы провести Корнелиуса в ту камеру, которую только утром покинул Корнель

де Витт.


Итак, Грифус готовился проводить крестника в камеру его крестного отца.

По пути к камере несчастный цветовод слышал только лай собаки и видел

только лицо молодой девушки.

Таща за собой толстую цепь, собака вылезла из большой ниши,

выдолбленной в стене, и стала обнюхивать Корнелиуса, чтобы его узнать, когда

ей будет приказано растерзать его.

Под напором руки заключенного затрещали перила лестницы, и молодая

девушка открыла под самой лестницей окошечко своей комнаты. Лампа, которую

она держала в правой руке, осветила ее прелестное розовое личико,

обрамленное тугими косами чудесных белокурых волос; левой же рукой она

запахивала на груди ночную рубашку, так как неожиданный приезд Корнелиуса

прервал ее сон.

Получился прекрасный сюжет для художника, вполне достойный кисти

Рембрандта: черная спираль лестницы, которую красноватым огнем освещал

фонарь Грифуса; на самом верху суровое лицо тюремщика, позади него

задумчивое лицо Корнелиуса, склонившегося над перилами, чтобы заглянуть

вниз; внизу, под ним, в рамке освещенного окна -- милое личико Розы и ее

стыдливый жест, несколько смущенный, быть может, потому что рассеянный и

грустный взгляд Корнелиуса, стоявшего на верхних ступеньках, скользил по

белым, округлым плечам молодой девушки.

Дальше внизу, совсем в тени, в том месте лестницы, где мрак скрывал все

детали, красным огнем пламенели глаза громадной собаки, потрясавшей своей

цепью, на кольцах которой блестело яркое пятно от двойного света -- лампы

Розы и фонаря Грифуса.

Но и сам великий Рембрандт не смог бы передать страдальческое

выражение, появившееся на лице Розы, когда она увидела медленно

поднимавшегося по лестнице бледного, красивого молодого человека, к которому

относились зловещие слова ее отца -- "Вы получите фамильную камеру".

Однако эта живая картина длилась только один миг, гораздо меньше

времени, чем мы употребили на ее описание Грифус продолжил свой путь, а за

ним поневоле последовал и Корнелиус. Спустя пять минут он вошел в камеру,

описывать которую бесполезно, так как читатель уже знаком с ней.

Грифус пальцем указал заключенному кровать, на которой столько

выстрадал скончавшийся днем мученик, и вышел.

Корнелиус, оставшись один, бросился на кровать, но уснуть не мог. Он не

спускал глаз с окна с железной решеткой, которое выходило на Бюйтенгоф; он

видел через него появляющийся поверх деревьев первый проблеск света,

падающий на землю, словно белое покрывало.

Ночью, время от времени, раздавался быстрый топот лошадей, скачущих

галопом по Бюйтенгофу, слышалась тяжелая поступь патруля, шагающего по

булыжнику площади, а фитили аркебуз, вспыхивая при западном ветре, посылали

вплоть до тюремных окон свои быстро перемещающиеся искорки.

Но когда предутренний рассвет посеребрил гребни остроконечных крыш

города, Корнелиус подошел к окну, чтобы скорее узнать, нет ли хоть одного

живого существа вокруг него, и грустно оглядел окрестность.

В конце площади, вырисовываясь на фоне серых домов, неправильным

силуэтом возвышалось что-то черноватое, в предутреннем тумане приобретавшее

темносиний оттенок.

Корнелиус понял, что это виселица.

На ней слегка раскачивались два бесформенных трупа, которые скорее

представляли собою окровавленные скелеты.

Добрые гаагские горожане истерзали тела своих жертв, но честно

приволокли на виселицу их трупы, и имена убитых красовались на огромной

доске.


Корнелиусу удалось разобрать на доске следующие строки, написанные

толстой кистью захудалого живописца:

"Здесь повешены великий злодей, по имени Ян де Витт, и мелкий негодяй,

его брат, два врага народа, но большие друзья французского короля".

Корнелиус закричал от ужаса и в безумном исступлении стал стучать

ногами и руками в дверь так стремительно и с такой силой, что прибежал

разъяренный Грифус с огромной связкой ключей в руке.

Он отворил дверь, изрыгая проклятия по адресу заключенного,

осмелившегося побеспокоить его в неурочный час.

-- Что это! Уж не взбесился ли этот новый де Витт? -- воскликнул он. --

Да, похоже, что де Витты действительно одержимы дьяволом!

-- Посмотрите, посмотрите, -- сказал Корнелиус, схватив тюремщика за

руку, и потащил его к окну. -- Посмотрите, что я там прочел!

-- Где там?

-- На этой доске.

И, бледный, весь дрожа и задыхаясь, Корнелиус указал на виселицу,

возвышавшуюся в глубине площади и украшенную этой циничной надписью.

Грифус расхохотался.

-- А, -- ответил он, -- вы прочли... Ну что же, дорогой господин, вот

куда докатываются, когда ведут знакомство с врагами Вильгельма Оранского.

-- Виттов убили, -- прошептал, падая с закрытыми глазами на кровать,

Корнелиус; на лбу его выступил пот, руки беспомощно повисли.

-- Господа Витты подверглись народной каре, -- возразил Грифус. -- Вы

именуете это убийством, я же называю это казнью.

И, увидев, что заключенный не только успокоился, но пришел в полное

изнеможение, он вышел из камеры, с шумом хлопнув дверью и с треском задвинув

засов.

Корнелиус пришел в себя; он стал смотреть на камера в которой



находился, на "фамильную камеру", по изречению Грифуса, -- как на роковое

преддверие к печальной смерти.

И так как Корнелиус был философом и, кроме того, христианином, он стал

молиться за упокой души крестного отца и великого пенсионария и затем решил

смириться перед всеми бедами, которые ему пошлет судьба.

Спустившись с небес на землю, очутившись в своей камере и убедившись,

что, кроме него, в ней никого нет, он вынул из-за пазухи три луковички

черного тюльпана и спрятал их в самом темном углу, за камнем, на который

ставят традиционный кувшин.

Столько лет бесполезного труда! Разбитые мечты! Его открытие канет в

ничто так же, как он сойдет в могилу. В тюрьме ни одной травинки, ни одной

горсти земли, ни одного луча солнца!

При этой мысли Корнелиус впал в мрачное отчаяние, из которого он вышел

только благодаря чрезвычайному событию.

Что это за чрезвычайное событие?

О нем мы расскажем в следующей главе.


Х. Дочь тюремщика

В тот же вечер, когда Грифус приносил пищу заключенному, он, открывая

дверь камеры, поскользнулся и упал. Стараясь удержать равновесие, он неловко

подвернул руку и сломал ее повыше кисти.

Корнелиус бросился было к тюремщику, но Грифус, не почувствовав сразу

серьезности ушиба, сказал:

-- Ничего серьезного. Не подходите.

И он хотел подняться, опираясь на ушибленную руку, но рука согнулась.

Тут Грифус ощутил сильнейшую боль и закричал.

Он понял, что сломал руку. И этот человек, столь жестокий с другими,

упал без чувств на порог и лежал без движения, холодный, словно покойник.

Дверь камеры оставалась открытой, и Корнелиус был почти на свободе. Но

ему и в голову не пришла мысль воспользоваться этим несчастным случаем. Как

врач, он моментально сообразил по тому, как рука согнулась, по треску,

который раздался при этом, что случился перелом, причиняющий пострадавшему

боль. Корнелиус старался оказать помощь, забыв о враждебности, с какой

пострадавший отнесся к нему при их единственной встрече.

В ответ на шум, вызванный падением Грифуса, и на его жалобный стон,

послышались быстрые шаги на лестнице, и сейчас же появилась девушка. При

виде ее у Корнелиуса вырвался возглас удивления, в свою очередь девушка

негромко вскрикнула.

Это была прекрасная фрисландка. Увидев на полу отца и склоненного над

ним заключенного, она подумала сначала, что Грифус, грубость которого ей

хорошо была известна, пал жертвой борьбы, затеянной им с заключенным.

Корнелиус сразу уловил это подозрение, зародившееся у молодой девушки.

Но при первом же взгляде девушка поняла истину и, устыдившись своих

подозрений, подняла на молодого человека очаровательные глаза и сказала со

слезами:


-- Простите и спасибо, сударь. Простите за дурные мысли и спасибо за

оказываемую помощь.

Корнелиус покраснел.

-- Оказывая помощь ближнему, -- ответил он, -- я только выполняю свой

долг.

-- Да, и оказывая ему помощь вечером, вы забываете о тех оскорблениях,



которые он вам наносил утром. Это более, чем человечно, сударь, -- это

более, чем по-христиански.

Корнелиус посмотрел на красавицу, пораженный тем, что слышит столь

благородные слова из уст простой девушки.

Но он не успел выразить свое удивление. Грифус, придя в себя, раскрыл

глаза, и его обычная грубость ожила вместе с ним.




Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   19


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет