Ален Бомбар



жүктеу 2.98 Mb.
бет18/27
Дата05.09.2018
өлшемі2.98 Mb.
түріРассказ
1   ...   14   15   16   17   18   19   20   21   ...   27

x x x

В первые дни моего плавания океан не был безлюден: большие суда,

очевидно спешившие к Канарским островам, довольно часто проходили

неподалеку. Но ни одно из них даже не поинтересовалось мною. Я до сих пор не

знаю, видели с них "Еретика" или нет но знаю наверняка, что потерпевшему

кораблекрушение будет нелегко заставить себя заметить. Я в этом убеждался не

раз.

Зато рыбы заинтересовались моей лодкой: они приплывают со всех сторон,



чтобы уже не покидать меня до самого конца. Рыбаки и "специалисты"

торжественно объявили мне накануне отплытия: "Вдали от берегов вы не сможете

поймать ничего!" Но вот голубые и зеленоватые пятна приблизились и

превратились в силуэты крупных рыб, которые без всякой опаски плещутся

вокруг моей лодки. За время плавания я так привык к их разноцветным спинам,

что высматриваю их по утрам, словно это мои приятели. Время от времени

слышится всплеск, похожий на выстрел; быстро обернувшись, я успеваю заметить

серебристую молнию, ныряющую в волны.

Ветер дул теперь постоянно. Острова остались позади, передо мной был

открытый океан и я шел под парусом днем и ночью, вверившись попутному ветру.

Лодка скользила по медленно катившимся волнам. Скорость придает устойчивость

велосипеду. А для меня скорость была залогом безопасности. Если бы я

остановился, волна с силой ударила бы в кормовую доску, разбилась и

захлестнула лодку. Вот тогда-то и возникло у меня чувство, которое можно

назвать "тревогой за снаряжение". Я беспокоился за лодку, я боялся, что мое

снаряжение, особенно залатанный парус, не выдержит. В дневнике появляется

запись:

"Перед отплытием я думал, что самое трудное - это голод и жажда. Теперь



я знаю: самое трудное - это "тревога за снаряжение" и вечная сырость которая

причиняет мне не меньше страданий. В то же время я не могу снять промокшую

одежду, потому что тогда я погибну от холода".

И в виде заключения я записываю в тот же день:

"Потерпевший кораблекрушение не должен снимать одежду, даже если она

промокла".

Уже на второй день после отплытия, промокнув насквозь, я обнаружил, что

даже влажная одежда сохраняет тепло тела. А одет я был так же, как обычный

человек, потерпевший кораблекрушение: на мне были брюки, рубашка, свитер и

куртка.


Наученный горьким опытом, я уже не смеялся, вспоминая наряд булонских

женщин, отправляющихся на ловлю креветок или на сбор съедобных ракушек: в

таких случаях они надевают самое теплое платье, шерстяные чулки потолще,

непромокаемую обувь и так входят в воду.


x x x

Уже в воскресенье 26 октября в моем дневнике появляется запись. "Я не

могу определить свою долготу. А ведь для этого достаточно заметить по часам

время, когда солнце будет в зените!"

Но мне очень важно знать свое местоположение. Принцип определения

координат несложен: высота солнца над горизонтом в полдень дает мне широту,

а разница между солнечным полднем и моими часами - долготу. В момент

отплытия я находился на 15o западной долготы. Теперь по моим

расчетам солнце должно было достигать зенита в час пополудни по моим часам.

Но в действительности солнце стояло в зените, кода мои часы показывали всего

12 часов 15 минут. Поэтому я решил, что в мои расчеты по определению долготы

необходимо вносить поправку порядка 45'. Только потом станет ясно, к чему

привела эта ошибка в вычислениях.

В этот день я обнаружил у себя в кармане записку от моего друга Джона

Стэнилэнда, капитана яхты "Блуждающая нимфа", которая должна была отплыть от

Канарских островов недели через три. Вручая мне перед отплытием эту записку,

Стэнилэнд просил, чтобы я тотчас же по прибытии на один из островов

Антильского архипелага послал ему телеграмму. Под своим адресом - "Барбадос,

Бриджтаун, мастеру Королевской гавани Джону Стэнилэнду" - он сделал

приписку: "Жди прибытия британской яхты!" Это означало: "Ты доплывешь раньше

нас". Разумеется, он знал, что приплывет много раньше меня, но хотел вселить

в меня уверенность, что я могу переплыть океан быстрее его.

Записываю в своем дневнике:

"Если я правильно определил свои координаты, в среду я достиг

21o северной широты и, сменив в четверг курс на более западный,

за десять дней пройду семьсот миль. Останется еще тысяча восемьсот миль.

Если я буду плыть с прежней скоростью, на них уйдет дней двадцать пять.

Однако не следует быть оптимистом свыше меры".

Несмотря на последнюю фразу, я был именно таким оптимистом сверх всякой

меры. Но ведь надеяться никому не запрещено, и я надеялся. Я не утратил этой

надежды до самого конца плавания.

Мне казалось, что я отплыл лишь вчера, но на самом деле я находился в

океане уже восемь дней. Меня потом часто спрашивали, не скучал ли я. В

океане не может быть скучно. Это плавание как бы совершенно выпадало из

привычного плана моей жизни. Дни тянулись бесконечно, однако время для меня

тогда не существовало: я потерял о нем всякое понятие. Не было больше ни

назначенных на определенный час встреч, ни срочных дел, и дни текли один за

другим так неприметно, что я даже этого не осознавал. Лишь позднее, когда

подобная жизнь стала для меня привычной, время вновь обрело смысл, стало

ощутимым и начало меня тяготить, потому что я уже мог сравнить каждый день с

десятками точно таких же дней, во всем похожих на этот.

x x x

Вторая неделя плавания началась праздником, который чуть не нагнал на

меня тоску. Это был день моего рождения. Уже после прибытия на остров

Барбадос, когда меня спрашивали, сколько мне лет, я обычно отвечал:

- Мне исполнилось двадцать восемь лет посреди океана.

Но судьба все же улыбнулась мне в этот день и послала праздничный

подарок. За лодкой волочился прикрепленный к шнуру крючок с посаженной на

него летучей рыбой без головы. Внезапно большая птица, которую англичане

называют "водяной стриж" (французского названия этой птицы я так и не знаю

до сих пор), бросилась вниз и схватила приманку. Хоть я и побаивался, как бы

она не долбанула клювом по резиновому поплавку, все-таки я ее подтащил к

самому борту. К счастью, едва птица оказалась в лодке, у нее начались

сильнейшие спазмы: она изрыгнула на мое суденышко все содержимое своего

желудка и совершенно обессилела. Преодолев отвращение, я тут же свернул ей

шею.

Впервые в жизни мне предстояло попробовать сырую птицу. Но ведь едят же



сырое рубленое мясо. А чем хуже сырая птица? Только я советую всем, кто

поймает морскую птицу, не ощипывать перья, а сразу содрать с нее кожу,

потому что кожа водоплавающих птиц - это сплошной жир.

Свою добычу я разделил на две части: одну я решил съесть сегодня, а

вторую положил на солнце, чтобы она слегка провялилась и сохранилась до

завтра. Мне так надоела рыба, что я заранее ликовал: наконец-то у меня будет

какая-то еда, имеющая другой вкус! Но увы, я ликовал преждевременно: меня

постигло жесткое разочарование. Птица оказалась превосходной, однако имела

сильнейший привкус и запах, свойственные всем "дарам моря".

Ночью мне пришлось пережить несколько неприятных минут. Над брезентовым

тентом вдруг разлился какой-то таинственный свет. Я подумал что лодка горит.

На деле же оказалось, что это светится половина моей птицы: фосфорическое

сияние, исходившее от нее было настолько ярким, что этот странный свет

озарял снизу парус, создавая жуткое призрачное зрелище.

28 октября произошло одно событие, чреватое самыми серьезными

последствиями. Но в первый момент я этого просто не понял. У меня сломался

браслет часов, которые заводились автоматически от движения руки; тогда я

прикрепил их булавкой к моему свитеру на груди, полагая что они будут

заводиться и так. Однако в моей лодчонке я сидел почти без движения, и

вскоре часы остановились. Когда я их стал заводить, было поздно: время ушло.

Теперь я уже не мог с уверенностью определить, в каком положении я нахожусь

по отношению к западу, какова моя долгота, или, иными словами далеко ли еще

до островов, к которым я плыл. А ведь это для меня было важнее всего!

После этого случая я вдруг почувствовал, что значит жить, полагаясь на

волю случая, делая лишь то, что захочется, и не имея никакого плана занятий.

Такая жизнь начала меня тяготить. Я решил немедленно составить себе

расписание. Человек должен сам распоряжаться своими поступками, а не

подчиняться обстоятельствам. Я считаю, что это крайне важно.

Прежде всего, чтобы как-то избавиться от впечатления, что вокруг меня

всегда океан и только океан, я решил вести "сельский образ жизни", то есть

вставать с солнцем и ложиться с солнцем.

На рассвете я просыпаюсь и собираю летучих рыб: ночью они натыкаются в

темноте на мой парус и падают на тент. Начиная с третьего дня после отплытия

и до самого конца плавания я каждое утро находил в лодке от пяти до

пятнадцати летучих рыб. Двух самых лучших я откладываю себе на завтрак.

Потом я принимаюсь за рыбную ловлю. Приблизительно часа достаточно, чтобы

обеспечить себя пищей на весь день. Свой улов я делю на две части - одна

пойдет на второй завтрак, другая - на обед.

Могут спросить, почему я придерживался общепринятых часов еды? Зачем

нужно было дожидаться для завтрака полдня, словно дело происходило на земле?

Да просто потому, что, изменив характер пищи, я не хотел вносить еще

каких-то дополнительных новшеств в свой режим и менять привычные для желудка

часы работы. Такое нововведение было бы совершенно излишним. Желудок привык

выделять желудочный сок в совершенно определенные часы приема пищи, чтобы

тут же начать ее переваривать. Для чего же задавать ему дополнительную

работу?


После ловли рыбы я приступаю к систематическому осмотру лодки. Любая

потертость может оказался для нее роковой: достаточно, чтобы переплет книги,

какая-нибудь дощечка или хотя бы мой приемничек в течение нескольких дней

оставался на одном и том же месте, чтобы резина здесь протерлась до дырки.

Те, кому приведется увидеть моего "Еретика" в парижском морском музее,

заметят, что, несмотря на все мои предосторожности, на правом поплавке

изнутри резина стерта: в этом месте я опирался на него спиной.

Обнаружив к концу вторых суток плавания, что краска с поверхности

поплавка слезла в том месте, где я опирался на него, я пришел в ужас.

Значит, нужно было что-то прокладывать между моей спиной и резиной, чтобы

предотвратить всякое трение. Ведь вслед за краской протрется слой материи, и

тогда - прощай водо- и воздухонепроницаемость! С этого момента я стал

выслушивать мою лодку, прижимаясь ухом к поплавкам на всем их протяжении,

чтобы определить, в каком месте происходит трение. Так врач выслушивает

сердце больного, пытаясь уловить подозрительные "шумы". Да, я тоже старался

обнаружить "шумы" моей лодки, чтобы знать, откуда ей может грозить

смертельная опасность. Туго накачанные поплавки, словно легкие, отчетливо

передавали малейший шорох: самое слабое шипение сразу же показало бы мне,

что где-то происходит утечка воздуха. Кроме такого выслушивания, я прибегал

еще к одной мере предосторожности. Что бы ни случилось, моя лодка не могла

спустить воздух сразу из всех отсеков. Поэтому на ночь я закрывал клапаны

между отсеками, а по утрам я их снова открывал. Если бы давление воздуха в

одном из отсеков почему-либо уменьшилось, я бы услышал шипение в тот момент,

когда воздух начнет равномерно распределяться по всей лодке. Но, слава богу,

этого не случилось ни разу!

Ежедневный осмотр, ощупывание и выслушивание лодки не раз помогали мне

предотвратить катастрофу. Подобная бдительность совершенно необходима всем,

терпящим бедствие на море.

После осмотра лодки наступало время зарядки: полчаса я занимаюсь

гимнастикой, чтобы сохранить силу мышц и гибкость движений. И, наконец,

десять-двадцать минут я трачу на сбор двух чайных ложек планктона,

необходимых для предотвращения цинги. Поскольку любая спущенная за борт сеть

является тормозом, я очутился перед дилеммой: либо собирать немного

планктона и плыть быстро, либо вылавливать планктон в таком количестве,

чтобы его хватило для еды, и стоять на месте. Я решил, что до тех пор, пока

у меня будет рыба, планктон мне будет служить лишь в качестве лекарства (как

витамин С).

Приближается полдень - время определения координат. Лодка пляшет на

волнах, и потому, чтобы добиться наибольшей точности, я за полчаса начинаю

производить пробные измерения. Солнце постепенно поднимается и вот оно уже в

зените: это полдень. Несмотря на множество затруднений, вызванных тем, что я

почти не возвышался над поверхностью воды, мне довольно скоро удалось

достичь немалых успехов в этом виде спорта - в определении своего

местонахождения. Самое сложное заключалось в том, чтобы не принять по ошибке

гребень волны за линию горизонта. Волны были огромные, но двигались они

равномерно, так как поблизости не было берегов. Я изучил законы их движения

и знал заранее, что шестая или седьмая волна поднимет меня на такую высоту,

откуда передо мной откроется линия горизонта. Поэтому я просто считал волны,

не отрываясь от зрительной трубки секстанта, и, когда меня подхватывал

седьмой вал, бросал взгляд на горизонт. В этот момент нужно было успеть

совместить нижний край солнечного диска с линией горизонта, описывая

секстантом круговое движение, чтобы удержать солнце на этой касательной.

Интересно, что если в начале плавания я ошибался при определении широты на

десять и более миль, то примерно через неделю я уже научился делать расчеты

с точностью до одной мили.

После полудня наступает самое трудное время: часы тянутся бесконечно,

солнце беспощадно печет, и нет никакой возможности от него укрыться. Эти

тяжкие часы я посвящаю медицинским наблюдениям и умственной работе. В два

часа - полное медицинское самоосвидетельствование: кровяное давление,

температура, состояние кожных покровов, волосяных покровов, ногтей,

слизистой. Затем - метеорологические наблюдения: я отмечаю температуру

воздуха, температуру воды, состояние атмосферы. Потом приступаю к

"субъективному исследованию" моей психики и умственных способностей. Делаю

упражнения для тренировки памяти. И лишь после всего этого наступает очередь

развлечений: музыки, чтения и переводов.

Когда солнце уходит за парус, я использую передышку для вечернего

медосмотра: измеряю мускульную силу, отмечаю количество мочи, стул и т. д.

Затем подвожу итог своим наблюдениям за день: как клевало, сколько и какой

рыбы я выловил, как я использовал улов, сколько собрал планктона, каков был

его вкус и состав, каких птиц я видел.

Наступающая ночь приносит желанный отдых, и после ужина я, наконец,

позволяю себе послушать часок-другой радио.

Днем все время приходится думать об одном и том же: как бы мне

устроиться поудобнее? Сидячее положение становится для меня уже мучительным.

Я могу сидеть на бортовом поплавке, свесив ноги внутрь, но так они затекают

и вспухают у лодыжек. Тогда я усаживаюсь на дно, положив ноги на поплавок.

Но очень скоро боль в чрезмерно поднятых ногах, которые к тому же ударяются

о весла, заставляет меня изменять позу. Наконец я укладываюсь на дно. Однако

я сильно похудел и чувствую каждой костью деревянный настил, поэтом и такое

положение быстро становится невыносимым. Стоять в лодке практически

невозможно. Остается единственная поза, наиболее близкая к вертикальному

положению: подогнув ноги в коленях, навалиться грудью на поплавок и так

полулежать, ничего не видя, кроме бесконечных волн. Для верности я в таких

случаях привязывал к своему поясу 25-метровую веревку, прикрепленную другим

концом к основанию мачты. Конечно, лодка очень устойчива, но достаточно мне

шевельнуться, как она начинает колебаться, и, чтобы сохранить равновесие,

мне приходится хвататься за что попало. К счастью, я не испытывал ни

килевой, ни бортовой качки. И тем не менее я не могу отделаться от жуткого

чувства, что достаточно одной волны и все будет кончено. Гигантские валы с

грохотом обрушиваются вокруг меня, когда вздыбленные массы воды теряют

равновесие от собственной тяжести. Если один такой вал рухнет на "Еретика",

это может стать концом моего опыта и моей жизни.

28 октября я записываю в дневнике: "Добрый знак: у меня нет

"гастрономических галлюцинаций". Это лучшее доказательство того, что я не

голоден, ибо голод выражается прежде всего в постоянном желании есть. А я,

право же, ничего не желаю".

29 октября я впервые ощутил весь трагизм своего положения. Это "большое

плавание" отличается от предыдущих этапов даже не столько своей

длительностью, сколько роковой неотвратимостью: я уже не могу остановиться,

не могу вернуться, не могу обратиться к кому-либо за помощью. Я всего лишь

пылинка, затерянная в просторах океана, где теряют смысл все привычные

человеку понятия о расстояниях. От этих мыслей меня пробирает мороз по коже.

Вот уже несколько дней я не видел ни одного корабля. Зато вчера я увидел

первую после Канарских островов акулу: она быстро промчалась мимо лодки. Что

касается дорад, то к ним я уже привык, о них мне придется упоминать не раз,

потому что это мои единственные друзья. Просыпаясь по ночам, я любуюсь

красотой этих рыб: они плывут рядом с лодкой, оставляя позади себя

фосфоресцирующие борозды - сияющий след в ночном океане.

Однажды меня одолело любопытство: я решил посмотреть, как будут

реагировать рыбы на электрический свет. Зажигаю фонарь и направляю его луч в

глубину. Рыбы тотчас же собираются вокруг яркого снопа света. Я залюбовался

их гибкими движениями, которые я направляю куда хочу. Внезапно сильный

толчок заставляет меня схватиться за борт лодки, и прямо подо мной

появляется акула. Она огромна, верхняя часть ее хвостового плавника много

больше нижней, и она уже переворачивается на спину, чтобы броситься на меня.

Все ее зубы сверкают в луче электрического фонаря. Живот у нее белый. Раз за

разом она тычется мордой в дно лодки. Может быть, она хотела ее укусить? Не

знаю. Я только слышал, что когда акула бросается на свою жертву, она всегда

переворачивается на спину. Единственное, в чем я совершенно уверен, так это

в том, что я перепугался неимоверно: к подобному обхождению я еще не привык.

До сих пор мне довелось видеть на пути от Касабланки к Канарским островам

лишь одну акулу, которая просто плыла за мной на почтительном расстоянии. Но

эта! Должно быть, она родилась вдали от всех берегов и потому вела себя так

невоспитанно.

Я сейчас же погасил фонарь, надеясь, что акула оставит меня в покое. Но

еще долго вокруг лодки слышатся всплески ее хвоста, напоминающие щелканье

кнута; каждый такой удар обдает меня брызгами с головы до ног. Время от

времени я снова замечаю ее живот - белое пятно среди фосфоресцирующих струй.

Наконец, акула, которой надоела моя неподвижность, уплывает. По-видимому,

она все-таки хотела вцепиться в лодку. Но попробуйте-ка укусить футбольный

мяч! Я знаю, что это совершенно немыслимо, и мало-помалу успокаиваюсь. Тем

не менее я желаю от всей души, чтобы подобные гости избавили меня от своих

визитов. А себе я даю клятву, что больше никогда не стану освещать океанские

волны.


Начиная с этого дня я перестал зажигать по ночам даже сигнальный

фонарик на мачте: пароходы больше не встречались, и к тому же мне хотелось

сберечь керосин.

Настроение у меня все еще неплохое, хоть я и страдаю от ночного холода,

неподвижности и поистине мучительной постоянной сырости. Все это начинает

сказываться на здоровье. В дневнике появляется запись: "У меня выпал ноготь

на мизинце правой ноги, а на внешней стороне кистей появилось странное

раздражение, очевидно вызванное соленой водой. Панически боюсь, как бы у

меня не начался фурункулез; я знаю, какая это будет адская боль! Но все же я

заранее решил не лечить его, пока хватит терпения, чтобы сделать как можно

больше наблюдений, необходимых для моего опыта. У меня, конечно, есть с

собой антибиотики, но если я ими воспользуюсь, те, кто в будущем может

оказаться жертвой кораблекрушения, справедливо возразят мне, что у них то

этих медикаментов не будет! Поэтому я и решил прибегнуть к лекарствам лишь в

случае самой крайней необходимости".

Под влиянием гнетущего одиночества и усталости в дневнике начинают

появляться записи, в которых я сравниваю свое теперешнее положение с прежней

нормальной жизнью:

"Нет, это поистине слишком дорогая плата за прекрасные дни, прожитые на

земле!"


Но я все еще полон оптимизма и рассчитываю, что мне остается плыть от

двадцати пяти до сорока дней.

Забавно наблюдать (в те дни это было скорее печально), как путь,

отмеченный на карте, все больше приобретает характер сухопутной дороги. Вот,

например, еще одна запись из моего дневника:

"Когда я доберусь до 21o северной широты, я сверну направо и

пойду по 255o компаса вместо 230o".

Здесь даже цифры выглядят так, словно это проселочные дороги У меня

действительно было ощущение, что на первом же перекрестке я просто поверну

направо. Безграничный океан для меня стал полон примет, как какой-нибудь

город, потому что я иду через него по определенному адресу.

"Я увлекся записями в дневнике и пропустил час определения широты. Ну

что ж, подожду до завтра, времени у меня хватает.

На подобный же переход Колумб, плывший в это же время года, затратил

двадцать два дня. Я полагаю, что у меня уйдет дней тридцать пять - сорок.

Однако нужно научиться жить созерцательной растительной жизнью, потому что с

тех пор, как я начал много думать, время тянется гораздо медленнее".

Спрашиваю себя:

- А что если бы я был не один? Было бы мне легче? Думаю, что да. О

Джек, ну почему тебя здесь нет?! Но сожаления теперь не помогут. Господи,

как ярится этот пассат! Пусть, лишь бы парус выдержал - скорее доплыву. Но я

промок насквозь".

В четверг 30 октября мною овладел настоящий приступ необузданного

оптимизма. Записываю дословно следующее:

"Осталось еще 23 дня!" Это означало, что я доплыву до земли 23 ноября.

Хорошо еще, что ниже я приписал: "Если только ничего не случится".

Многих удивит такой оптимизм, а кое-кто даже скажет, что подобные

записи появились в моем дневнике уже после путешествия. При этом маловеры

будут ссылаться на то, что я сам предусмотрел значительно большие сроки

своего плавания. Да, я назначил самые большие сроки, но сделал это для того,

чтобы мои близкие волновались как можно меньше. Ведь если бы я сказал, что

доплыву за 35 дней, все мои родственники и друзья переполошились бы уже на

20-й день. Но я назначил срок в 60 дней и мог надеяться, что хотя бы дней

30-40 никто волноваться не будет.

"Какой чудесный выдался денек: спокойный, без всяких неприятностей.

Впрочем, и ночь была такой же. Я размечтался о своей коллекции граммофонных

пластинок, когда прямо надо мной пролетел самолет. Меня, конечно, не

заметили. Я по-прежнему страшусь даже самого легкого трения".

Последняя фраза вызвана происшествием с моей маленькой спасательной

лодкой-одиночкой, которую я уложил на носу "Еретика", чтобы в случае

катастрофы успеть ее быстро накачать и спустить в воду. Нижний край паруса

слегка задевал за нее, и прикосновения материи за одну ночь протерли в

резине здоровенную круглую дыру. Это означало, что даже самый легкий предмет

может за одну ночь протереть насквозь прорезиненную ткань моей посудины. Я

получил хороший урок. И выводы из него были самые неутешительные. Прежде

всего, теперь в случае несчастья с "Еретиком" мне уже не на что было

рассчитывать.

Правда, моя спасательная лодчонка была так мала, что в ней мне вряд ли

удалось бы спастись. Это была обыкновенная, рассчитанная на одного человека,

надувная лодочка, какие употребляются для оказания помощи утопающим в

непосредственной близости от берега. Я не думаю, чтобы мне удалось на ней

пересечь Атлантический океан. Но раньше я хотя бы мог спустить ее на воду и,

плавая на буксире за "Еретиком", фотографировать моего красавца, идущего под

парусом посреди Атлантического океана. А теперь я был лишен этого

удовольствия. Силой обстоятельств мое положение становилось все более

сходным с положением потерпевшего кораблекрушение. Как и он, теперь я мог

рассчитывать лишь на свою посудину: это была моя последняя и единственная

надежда, последний шанс на жизнь.

"Берегись, Ален! Ты слишком часто считаешь дни, а они от этого тянутся

еще медленнее. Надо быть осторожней!"

Поклевки стали заметно реже, но зато рыба крупнее. Теперь я могу каждый

день просто делать в рыбе надрезы и пить ее сок. А раньше мне приходилось

резать мой улов на мелкие кусочки, класть их в рубаху и отжимать из них

жидкость.

Четверг 30 октября. Погода стоит превосходная. Молодой пассат начинает

успокаиваться, стареть: теперь это просто хороший попутный ветер, который

гонит лодку в нужном направлении. Я нахожусь на 21o северной

широты и 28o западной долготы. Все идет примерно так, как я

рассчитывал.

Лишь много позже я узнал, что в тот день я находился всего лишь на 18

или 19o западной долготы. Я тогда думал, что уже проплыл четверть

пути и что мне осталось пройти всего 35o на запад и 4o

на юг, то есть примерно 1800-1900 миль. К чему это привело - будет видно

позднее.


В пятницу 31 октября записываю в дневник: "За ночь ветер, к счастью,

немного окреп, и сейчас лодка снова движется. Надо мной пролетел

великолепный "водяной стриж". С вожделением вспоминая о его собрате, который

попался на крючок в день моего рождения, я пытался поймать и этого, но, увы,

без всякого успеха".

Вчера я провел восхитительный вечер: по радио передавали Седьмую

симфонию Шуберта. Удивительное дело - все мое плавание проходит под знаком

этой симфонии! Как правило, ее исполняют довольно редко, но за 65 дней,

проведенных мною в океане, я слышал ее шесть раз.

Все-таки я неисправимый оптимист! В этот же день в дневнике появляется

запись: "Начиная с субботы 22 ноября я уже могу увидеть землю".

В действительности я увидел землю и высадился на нее только 23 декабря,

то есть на месяц позже. Но уже тогда я начал сомневаться в своих штурманских

способностях. В четыре часа пополудни записываю:

"Навигация совсем не такое простое дело. Нужно все время учитывать это

чертово склонение и вносить поправки, а на моей штурманской карте

Атлантического океана склонение не указано. Все дело в том, что я не знаю,

правильно ли я держу курс по компасу, действительно ли я плыву, отклоняясь к

западу, или просто увеличилось отклонение стрелки компаса. В последнем

случае я окажусь гораздо южнее, чем нужно. Точное определение широты могло

бы разрешить мои сомнения, но скорость лодки так трудно измерить, что я

практически не могу прокладывать предположительный курс. Я исхожу из того,

что "Еретик" проходит по восемьдесят миль в день (позднее я узнал, что это

было совершенно бредовое предположение), но, должно быть, я плыву быстрее (а

это был уже абсолютнейший бред), так что самое главное - держаться между 17

и 18o северной широты. Если я иду правильным курсом, завтра я

достигну 20o20' северной широты. Какой чудный пассат! Я очевидно

нахожусь на 26o40' западной долготы (в действительности это было

не так: я находился на 18o западной долготы). Значит, мне

остается пройти на запад еще 33o, или около 1700 миль. 1700-1800

миль, деленные на восемьдесят миль, которые я прохожу в день, дают двадцать

два или двадцать три дня".

И ниже я прибавляю: "Если ветер продержится, так оно и будет. В

сущности, как мореплаватель, я ничем не хуже Христофора Колумба".

Одиночество! В тот день, когда я сделал эту характерную запись, ты

начало меня тревожить не на шутку. Я прекрасно понимаю разницу между

одиночеством и изолированностью. В нормальных условиях я всегда могу

покончить с изолированностью самым простым способом: достаточно выйти на

улицу или позвонить по телефону, чтобы услышать голос друга. Изолированность

существует лишь до тех пор, пока ты этого хочешь. Но одиночество! Полное

одиночество невыносимо. Горе тому, кто одинок! Мне кажется, что одиночество

наваливается на меня со всех сторон непомерное, бескрайное, как океан,

словно сердце мое вдруг стало центром притяжения для этого "ничто", которое

тогда казалось мне "всем". Одиночество... В день отплытия из Лас-Пальмаса я

думал, что могу с тобой справиться, что мне нужно только привыкнуть к твоему

присутствию в лодке. Но я был слишком самонадеян! В действительности не я

принес тебя с собой в океан - разве я или моя лейка могли тебя вместить?! Ты

пришло само и овладело мной. Ничто не в силах разорвать кольцо одиночества;

сделать это труднее, чем приблизиться к горизонту. Время от времени я

начинаю громко говорить, чтобы услышать хотя бы свой голос, но от этого

только чувствую себя еще более одиноким, терпящим бедствие в океане

молчания.

"Сегодня 1 ноября. Я достиг 20o северной широты и повернул

направо. Теперь я иду на запад с небольшим отклонением к югу. Но отклонение

все же есть. Постараюсь подняться на несколько градусов вверх. Я сменил

галс: это означает, что парус переместился с правого борта на левый. Если

ничего не случится, он останется в этом положении до конца плавания".

Должен сказать, что я действительно больше к парусу не притронулся и

вообще перестал управлять лодкой; я укрепил руль так, чтобы мой курс

соответствовал показаниям компаса, и уже не прикасался к нему ни днем, ни

ночью. Лишь время от времени, примерно каждые два часа, нужно слегка

выправлять лодку, которая начинает постепенно отклоняться от курса.

Мне приходится спать в вечной сырости: даже если днем стояла солнечная

погода, ночью от этого не становилось суше. Но все равно я сплю по

двенадцать часов в сутки. Как мне удавалось столько спать в таких условиях?

Это было возможно прежде всего потому, что я доверял своей лодке: я знал,

что она устоит перед осаждающими ее волнами, я знал, что даже если

какой-нибудь страшный вал обрушится на нее, опасность будет, конечно,

немалая, но "Еретик" не перевернется. Я исходил из примитивной, но зато

утешительной логики: если со мной ничего не случилось днем, почему я должен

бояться, что со мной что-то случится ночью?

Голову я по ночам никогда не закрывал. Натянув до самого подбородка

брезент вместо одеяла и выставив лицо наружу, я засыпал под бесчисленными

звездами. Такого звездного неба, как в океане, я больше никогда не видел.

Время от времени мне светил небесный ночник - луна.

Пассат дует спокойно и ровно. Я не решаюсь долго читать, боясь, что мои

батареи откажут и тогда мне вообще нечего будет делать. А они заметно

слабеют. Приходится себя ограничивать.

Каждый день в свободные часы я заново произвожу все те же расчеты и

каждый раз получаю самые радужные результаты, которые мне говорят: числа

23-го ты достигнешь земли, числа 23-го ты достигнешь земли, числа 23-го ты

достигнешь земли. По моим предположениям, я нахожусь уже на

27o30' западной долготы. Количество птиц заметно уменьшается,

рыбы тоже попадаются немного реже. Приходится тратить на ловлю рыбы больше

времени: от двух до двух с половиной часов в день. До сих пор я еще не

встречал саргассовых водорослей. Впрочем, это понятно: ведь я для того и

спустился южнее, чтобы с ними не встречаться. Моя широта заметно меняется:

теперь я лучше всего слышу французскую радиостанцию Дакара. Долгота тоже:

начали прослушиваться американские радиостанции. Но вообще-то в эфире над

Атлантическим океаном господствуют две нации - англичане (Би-Би-Си) и

русские.

Воскресенье 2 ноября. Вряд ли я когда-нибудь позабуду это воскресенье!

Я только что совершил непростительную неосторожность. "Мог ли я поступить

по-другому?" - спрашиваю я в дневнике. Вне всякого сомнения.

За последние дни здоровье мое ухудшилось. Непривычная пища и вечная

сырость привели к тому, что у меня на коже появились мелкие и крайне

болезненные прыщи. Чтобы не бередить их, я старался всегда опираться на мою

единственную надувную подушку. И вот из-за какого-то неосторожного движения

эта подушка упала за борт, и я это заметил лишь тогда, когда она оказалась

уже в нескольких сотнях метров позади. Тотчас же, спустив парус и бросив

плавучий якорь, я нырнул и поплыл к ней. Плаваю я хорошо, так что через

несколько минут подушка была у меня в руках. Но каково же было мое изумление

и ужас, когда я поплыл обратно: лодка убегала от меня и мне не удавалось к

ней приблизиться. Плавучий якорь, этот водяной парашют, почему-то не

раскрылся и болтался на волнах, как мокрый флажок. Ничто не удерживало

лодку, и ветер уносил ее все дальше. Догнать беглянку я уже не мог, у меня

не хватало на это сил. Еще немного, и "Еретик" продолжал бы свой путь без

меня...


В 1951 г., когда я тренировался перед заплывом через Ла-Манш и был в

хорошей форме, я мог плыть без отдыха двадцать один час, но теперь, ослабев

после стольких лишений и стольких дней почти полной неподвижности, я бы не

смог долго продержаться на воде. Поэтому, бросив свою надувную подушку, я

пошел кролем, напрягая все силы. Даже во время состязаний в Лас-Пальмасе с

Буато-отцом я наверняка не показывал такой скорости! Вначале мне удалось

сократить расстояние между мной и лодкой, но дальше у меня хватило сил лишь

на то, чтобы не отставать. Догнать ее я был не в состоянии...

И вдруг "Еретик" замедлил ход. Я доплыл до него и с трудом перевалился

через борт. Оказалось, что стропы плавучего якоря каким-то чудом распутались

и мой водяной парашют сработал. Я был настолько измучен физически и

морально, что тут же поклялся больше не плавать до конца путешествия.

Отношения с моими морскими соседями постепенно налаживаются. Меня

сопровождает довольно симпатичная семейка, состоящая из пяти-шести дорад и

одной кочурки-буревестника, которая ненадолго прилетает ко мне каждый день в

четыре часа. Это маленькая, величиной с обыкновенного воробья черная птичка

с белыми пятнами на хвосте. При виде ее я каждый раз себя спрашиваю, как

ухитряется эта пичужка преодолевать такие расстояния, чтобы где-то посреди

океана добывать себе пищу. Она всегда приближается к лодке со стороны кормы

и начинает бегать по волнам - эта птичка умеет ходить по воде. А когда

солнце садится, она улетает.

Что касается дорад, то они проявляют гораздо больше постоянства и не

покидают меня круглые сутки. Я их всех легко узнаю: в первый день, пытаясь

их загарпунить, я нанес им раны, которые все еще не затянулись. Любопытно,

кстати, отметить, что в морской воде раны заживают одинаково плохо как у

людей, так и у рыб. У одной дорады осталась на спине ближе к хвосту открытая

овальная язва величиной с монету в сто су, у другой - рана под боковым

плавником. Так я различаю пять или шесть рыб, каждой из которых я дал имя.

Самую крупную зовут Дора. Она все время плывет рядом с лодкой, но держится

настороже, чтобы я не зацепил ее второй раз. Время от времени Дора заплывает

под лодку или, переворачиваясь на бок, смотрит вверх; при этом она всегда

поглядывает и на меня.

Когда ветер стихает и "Еретик" замедляет ход, мои дорады устремляются

под лодку и начинают шлепать хвостами по резиновым поплавкам, словно

спрашивая, что это я так тащусь. К моим старым знакомым каждый день

присоединяются новые рыбы; их-то я и ловлю. Для этого достаточно нацепить на

тройник одну из летучих рыб, подобранных утром в лодке, и спустить ее в воду

на тонком шнуре. Я тяну за собой наживку так, чтобы она прыгала по самой

поверхности, словно живая летучая рыба, которая вот-вот нырнет. Дорады

тотчас же накидываются на нее, "как нищета на бедняков", и - гоп! - одна уже

бьется на крючке. Все новички попадаются на мою удочку, но зато старые

знакомые даже внимания не обращают на мои уловки: они меня знают слишком

хорошо!

В ночь на 3 ноября в черной воде вспыхивает целый фейерверк, и я



вытаскиваю из глубины настоящее чудовище: рыбу-змею со страшными клыками, с

которых в темноте сочится белесый яд. Любопытно, что она отчаянно билась,

пока была в воде, но едва я ее извлек из родной стихии, сразу замерла,

словно мертвая. Обычно пойманные рыбы долго еще бьются и прыгают в лодке, а

у этой - ни одной конвульсии! Наверное, это объясняется тем, что выловленное

мною страшилище - обитатель больших глубин. У него огромные по сравнению с

головою глаза и невероятно длинные зубы. Что это за рыбина, я не знаю. До

сих пор я просто не видел ничего похожего. У нее тело с медным отливом, она

вцепилась в мой спальный мешок и перемазала его липкой и, по-видимому,

ядовитой слюной. Все это не внушает мне доверия. Осторожно приподнимаю

страшную добычу за хвост и выбрасываю обратно в море.

Лишь позднее я узнал, что в ту ночь мне попалась так называемая

змеевидная макрель, или гемпилус. Точно такое же страшилище прыгнуло прямо в

спальный мешок к одному из членов экипажа "Кон-Тики". Должно быть, спальные

мешки чем-то привлекают рыб этой породы, ведь моя тоже вцепилась в спальный

мешок! С этой ночи я стал им пользоваться с величайшей осторожностью. Стоило

мне вспомнить об органических ядах, которыми индейцы Южной Америки отравляют

свои стрелы, как при одном взгляде на мешок меня охватывал ужас.

В этот же день около одиннадцати часов милях в десяти от меня прошло

судно. Никто меня не заметил.

"Потерпевший кораблекрушение! Помни, бедняга, если хочешь спастись,

рассчитывай только на себя! Я оказался между судном и солнцем, и вот меня не

заметили. Какая обида! Ведь судно остановилось для определения координат и

стояло минут десять, не меньше! Я мог бы успокоить родных, послать им

весточку. Этот пароходик держит курс на северо-восток, должно быть, идет из

Америки к Азорским островам". [1]


1 Не следует забывать, что я думал, что нахожусь гораздо западнее, чем

было в действительности. Так что скорее всего этот пароход шел от островов

Зеленого Мыса к Канарским островам.
Если бы я знал в тот момент, что готовит мне будущее!

В мои расчеты вкралась еще одна ошибка. В морском справочнике

указывается час захода солнца для данной широты при нулевой долготе.

Нормально меня должно сносить на 4' на каждый градус. Это относится также и

ко времени восхода и захода луны. Но вот беда! Моя предполагаемая долгота,

совершенно не совпадающая с долготой, которую мне дает солнечный полдень и

время захода солнца, в то же время абсолютно точно соответствует долготе,

которую мне дает заход луны. Лишь позднее я узнал, в чем дело: один офицер

военно-морского флота объяснил мне, что это явление было вызвано рефракцией,

неправильным преломлением лучей в воздушных слоях различной плотности.

Чтобы убить время, я теперь развлекаюсь головоломками, например делаю

упражнения для укрепления памяти. Раньше я был совершенно равнодушен к

математике, зато теперь целыми днями произвожу в уме тщательные вычисления

своей средней скорости, затем также в уме делю две тысячи семьсот миль,

которые мне нужно пройти, на среднее число миль, проходимых за сутки, чтобы

узнать, сколько дней мне еще предстоит провести в океане. Варьируя среднюю

скорость, я делаю эти расчеты: седьмой, восьмой, девятый раз.

В довершение всего мною постепенно овладевают суеверия - обычные

спутники одиночества. Если я не нахожу свою трубку сразу же, когда хочу

закурить, - это дурная примета. Маленькая куколка, которую мне подарили

друзья перед отплытием с Канарских островов, превратилась для меня почти в

живое существо. Я смотрю на нее и уже заговариваю с ней, сначала односложно,

а потом во весь голос, рассказывая ей обо всем, что собираюсь делать. Ответа

я не жду: пока еще это не диалог. Отвечать она начнет мне позднее. А сейчас

я просто испытываю необходимость говорить, чтобы знать, что я действительно

существую. Не менее забавен другой предрассудок - со спичками. У меня еще

есть несколько сигарет, и время от времени я курю. И вот я решил, что каждая

спичка - это один день: сколько лишних спичек я истрачу для того, чтобы

прикурить, столько дней мне и придется плыть сверх назначенного срока. Я

исходил из того, что в лучшем случае достигну земли 23 ноября. А дальше шел

такой подсчет: если я прикурю с первой спички, значит, доплыву до земли

23-го, если со второй - 24-го, и так далее. Легко представить, куда это

могло меня завести!

Но в действительности ничто не могло завести меня слишком далеко,

потому что я не терял надежды. Дурные приметы я просто забывал, зато хорошие

всегда помнил. В моем положении это было самое лучшее.

Я совсем освоился с лодкой и теперь прекрасно чувствую ее ход. Когда

ветер не слишком силен, я определяю скорость по степени натяжения шкота. Два

дня ветер был слабый, но теперь подул с новой силой. Сейчас иду со средней

скоростью в четыре узла. Это превосходно! Если бы и дальше так, то уже через

двадцать дней...

Вторник 4 ноября. Определил долготу по луне. От моей предполагаемой

долготы она отличается на 3o, а от того, что показывает солнце, -

на целых девять! Я уже больше ничего не понимаю. Мой приемник "садится":

теперь я могу кое-что разобрать лишь вечером, в часы наилучшей слышимости.

Буду ориентироваться на предполагаемые координаты, внося максимальную

поправку по луне. Держу курс прямо на запад.

Вчера я находился на 18o58' северной широты. А пять месяцев

назад мы плыли в виду берегов Менорки и собирались сделать первую остановку.

Сколько пройдено с того дня!

Уже 18 часов, а я еще не поймал ничего. Это раздражает меня тем более,

что вокруг лодки буквально кишат рыбы-лоцманы. В 19 часов я, наконец, выудил

свой обед. Укладываться натощак мне не придется. Рядом с лодкой ныряют в

волнах дельфины и великолепная белая чайка. Небо чистое, волны без гребня,

ветер средний. Как раз такой, какой нужно: "Еретик идет полным ходом. Если

бы так было подольше!

Моя моча в полной норме.

Я сравниваю свое теперешнее положение с последней неделей, проведенной

на земле. Какой горький контраст! Но если бы я только знал, что настанет

время, когда я точно так же буду сожалеть вот об этом дне!

Все оказалось гораздо труднее, а главное, гораздо длительнее, чем я

думал. Что поделаешь! Все же через двенадцать дней, если ничего не случится,

я вместо теперешней карты разверну подробную карту Карибского моря. Тогда

мне останется проплыть лишь шестьсот миль, как от Касабланки до

Лас-Пальмаса. Пустяк!

Я уже давно не зажигал по ночам сигнальный фонарь и сейчас начинаю об

этом жалеть: а что если я из-за этого упустил возможность послать весточку

родным? К тому же мне нечего больше читать. Перед отплытием я столкнулся со

старой проблемой: какие книги взять с собой, учитывая, что других уже не

увидишь в течение долгих месяцев? Чтобы у меня были все жанры, я взял том

Мольера, полное издание Рабле в одном томе, Сервантеса, том Ницше, драмы

Эсхила на двух языках, Спинозу, избранные произведения Монтеня, а из

музыкальных партитур - "Страсти" Баха и квартеты Бетховена.

"Я уже не верю, что смогу встретить какое-либо судно. Океан пуст,

безлюден, я совсем один. Начну зажигать сигнальный фонарь на 50o

западной долготы, то есть дней через десять (!), если только корабли не

начнут появляться раньше".


Каталог: 2014
2014 -> Қазақстан Республикасы Білім және ғылым министрлігінің бұйрығы
2014 -> Біз Жалпыұлттық идеямыз – Мәңгілік Елді басты бағдар етіп, тәуелсіздігіміздің даму даңғылын Нұрлы Жолға айналдырдық. Қажырлы еңбекті қажет ететін, келешегі кемел Нұрлы Жолда бірлігімізді бекемдеп, аянбай тер төгуіміз керек
2014 -> Бағдарламасы қазақстан Республикасы Білім және ғылым министрлігі
2014 -> «Қостанай таңының» кітапханасы Сәлім меңдібаев
2014 -> Қрдсм «Оңтүстік Қазақстан мемлекеттік фармацевтика академиясы» шжқ рмк
2014 -> Ќазаќстан Республикасы Спорт жјне дене шыныќтыру
2014 -> Қазақстан республикасының


Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   14   15   16   17   18   19   20   21   ...   27


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет