Апельсины из Марокко



жүктеу 3.17 Mb.
бет13/21
Дата25.02.2019
өлшемі3.17 Mb.
1   ...   9   10   11   12   13   14   15   16   ...   21

Ты не бывал, а ну, согнись в поклоне.

Шарь, распрямись и вынеси на свет

Дрожащую крупицу на ладони.


*

Я был старателен, а все ж учится

Плохо

Не мог постичь я таинства наук.



И бабушка не сдерживала вздоха

И слез при мысли, чю бездарен внук


Я ж как рыбак, что ожидает невод,

Ждал дневника, когда же отдадут?

И плакал я, коль попадался «неуд»,

И радовался тихо, если «уд».


А бабка говорила, словно с другом,

Во тьме ночей — и голосок дрожал! —

С Христом самим, с оплотом «ни-

щих духом»,

К которым я тогда принадлежал...
Удивление
Как благодатно удивление! Как оно

безумно!


Как оно благотворно! Как прекрасен

удивляющийся человек, хотя

несколько и нелеп.

Удивление патетично.

Способность удивляться—это дар.

Не каждый достоин его. Оно геро-

ично.

Что может быть на свете лучше,



чем быть удивленным?

Оно в то же время и могуче:

Оно потрясает, как электрический

разряд.


Оно обильно, как тропический ливень.

Прихотливо, как ручей.

Сколько нужно наивности для того,

чтоб извлечь из удивления всю его

бесконечную мудрость?

Оно в каком-то смысле и трагично,—

Оно беззащитно.

Есть недруги удивления У них в

глазах мертвая роговица.

Они подстерегают удивление, чтобы

настигнуть и тут же на месте убить

его.


Есть иерархия удивлений!

Кто знает, может, мы живем для не-

коего Великого удивления?

Я удивляюсь — значит, я жив.

Слава богу, нет слава богу, я еще

способен удивляться.

О, мои удивленья! Я копил вас, как

скряга,


Я собирал вас. Я дрожал над вами.

Я ведь чувствовал, что когда-нибудь.

Раздавив ваши тяжелые и обильные

грозди,


Я добуду из них немного поэзии.
Сумасбродка
С трудом дотянувши до подбородка

Кашне, развеваемое сквозняком,

Я ей кричал:

— Вернись, сумасбродка,

Простудишься! —

И потрясал кулаком.

Пророк, я слова свои тратил даром,

Педант, я не смог свернуть с колеи.

Она разбивала одним ударом

Все сложные построенья мои.

И чудо! Весь мир оказался по сути

Другим совершенно. Он был иной!

Не жегся огонь, и не вел к простуде

Час, проведенный в воде ледяной.

Она неожиданно возникала

И, за руку взяв, кричала: — Бежим!

Характер, изогнутый, как лекало,

Был абсолютно непостижим.

Она всех дразнила, и кротость овечья

Моя ей тогда казалась смешна.

Лишь вечному духу противоречья

Была она, чуткая, подчинена.

И сам я поверил в ее поверья,

Что мир — это легкая кутерьма,

В которую входят звезды, деревья,

Книги, и дым, и она сама.


Привычки
Постепенно привычками я обрастаю.

Появилась вдруг этакая ленца:

Книга новая мне попадется —

листаю


Почему-то ее непременно с конца.

Стал я к целым пихать обгоревшую

спичку

В коробок.



Брови трудно поднявши к челу,

Навсегда приобрел за обедом

привычку

Хлебный мякиш ладонью водить по

столу.

Обрастаю привычками и ненавижу



Сам себя, что, усевшись, качаю ногой.

Если вдруг я задумаюсь, медленно

нижу

Скрепки в виде цепочки, одну за



другой...

Книги я расставляю в особом

порядке.

Все надежно налажено, как в

блиндаже.

Обрастаю привычками, вечные

складки

Образуются где-то глубоко — в душе.


Обыденщина
Обыденщина, ты была всегда

Врагом моим. От самого начала.

Мне помнится, глубокая вражда

Все больше между нами назревала...

Матрасы продавали в магазине.

Несут матрасы. До такси несут!

А на матрасах, словно на трясине:

Попробуй только ляг — и засосут.

Истома тут же победит тупая,

Забудешь все, хватаясь за края,

Вдруг засыпая, точно утопая,

И ртом хватая чад небытия...

Обыденщина! Как зловеще слово?

Дремучее. Не вытащишь ноги.

Обычен суп. Обычен запах крова.

Обычна смерть. Обычны сквозняки...

Обычное, твои могучи сети!

Их не порвать. Тебя не победить!

Тот счастлив только, кто на этом свете

Умел летать, но не умел ходить.


Неудачи
Не надо говорить

О своих неудачах.

Кому это интересно?

Когда их слишком много,

Это даже стыдно.
Сегодня удивительно

Неудачный день.

Видно, что-то случилось

С машиной, отмеривающей

Неудачи.
Что-то сломалось,

Они посыпались на меня так,

Как не сыпались никогда.

— Вам завернуть? —

Спрашивает меня продавщица.

— Да,— отвечаю я,— да.

Пожалуйста. Будьте добры! —

И горло мне что-то сдавливает.

Я выхожу на улицу. Осень.

«Вот уж, как говорится,

Не повезет, так действительно

Не повезет!— думаю я.—

А все же надо бы

Кому-то рассказать.

Не жаловаться, нет!

А просто так, снять трубку

И кому-то сказать:

— Знаете, а мне что-то

Все не везет.

Да, что-то все не везет

И не везет. Не везет — и только.

Просто до смешного!»

Осень. Иду, отражаясь

В мокрой мостовой

Каким-то коротконогим.

Опрокинутым головою вниз.

«Фу ты, черт,— думаю я,—

Вот право...»

Батон под мышкою размок.

Поднимаюсь по лестнице.

Открываю дверь английским ключом.

. В моей комнате

Никого нет.

Она холодная, пустая...

кЭто осень, Таня,

Да, осень. И невезенье».


Женский голос
Вот живешь ты покоен, приличен,

Но случается так иногда:

Женский голос поманит, покличет —

И уйдешь, не спросивши, куда.

Будет небо безумно за кленом,

Поплывут облака наугад...

Назовут тебя люди влюбленным

За тяжелый, опущенный взгляд.

А под вечер весенний, птичий,

Лишь осядет березовый дым,

Женский голос, певучий, покличет,

Позовет — и уйдешь за ним.


Познай себя
Познай себя!

Да, хорошо советовать!

Я готов себя вывернуть так,

Чтобы для самого себя стать

объектом.

Тогда меня будет двое.

Можно даже основать целую

дисциплину,

Которая называлась бы «Я».

Можно изучать ее, как всякую

другую науку.

Можно даже сдавать по ней зачеты

С риском провалиться и остаться на

второй год.

Вот мой рентгеновский снимок:

Легкие — как серебристая вуаль,

Печень — как крепкая репа.

Вот анализы. Вот дневник.

В нем описание семейных пережи-

ваний


И разные приходившие в голову

мысли.


Люди стесняются, что они не ангелы.

Они выходят из реки, обмотавшись

махровым полотенцем.

Потом они поют на лавочке романсы

С таким видом, будто у них нет

пищеварения.

Вот мой рентгеновский снимок.

Вот анализы. Вот дневник.

Я постигну себя второго.

Но как я постигну себя первого?..


Терпимость к слабости людской
Терпимость к слабости людской

Наступит, рад не рад...

— Ты зол,— мне часто,— ты такой

Недобрый! — говорят.

За желчную недоброту

Еще держусь пока.

Ударит час — приобрету

Улыбку добряка.

Морщинки побегут, хитры,

К ушам из-под очков.

Уже не до былой игры

Жестоких желваков!

Порвется тоненькая нить

От совести к уму:

Понять — не значит ли простить?

Я все и вся пойму!

Порезы станут заживать

Со временем, и вот

Вдруг что-то доброе жевать

Мой будет добрый рот.

Умильность выдавлю из глаз.

И, не причастный к злу,

Неужто все-таки хоть раз

Не стукну по столу?!


Моими глазами
Я весь умру. Всерьез и бесповоротно.

Я умру действительно.

Я не перейду в травы, в цветы,

в жучков. От меня ничего

не останется. Я не буду участвовать

в круговороте природы.

Зачем обольщаться? Прах,

оставшийся после меня,— это не я.

Лгут все поэты! Надо быть

беспощадьым. «Ничто» — вот что

будет лежать под холмиком

на Ваганькове.

Ты придешь, опираясь на зонтик,

ты постоишь над холмиком, под

которым лежит «Ничто»,

потом вытрешь слезу...

Но мальчик, прочитавший

мое стихотворение,

взглянет на мир

моими глазами.


К нашей вкладке
Виталий ГОРЯЕВ
Цветам—цвести!
Пожалуй, никогда еще Центральный выставочный зал столицы не предоставлял своих стендов для столь широкого показа произведений советских художников, как это было в конце 1962 — накале 1963 года. 1 ..' I Г Устроители выставки посвятили ее тридцатилетию Московской организации советских художников. Большинство включенных в экспозицию произведений живописи, графики, скульптуры по 1 своей тематике .охватило почти всю историю Советского государства. I Три десятилетия прошли, с -того момента, ногда наши художники - объединились, ' чтобы -развивать советское искусство, следуя плодотворному методу социалистического реализма. Из разрозненных обществ художников пришли.люди с.разным пониманием традиций, представители различных школ, объединенные единой целью — служить своим искусством народу, строящему коммунизм.

Все эти годы лучшие советские художники были нераздельно связаны с народом, были летописцами его деяний и выразителями его дерзновенных мечтаний, воплощенных в решениях его передового отряда — нашей Коммунистической партии.

Но в период культа личности Сталина творческие возможности многих художников сковывались. В ходу были помпезные, лакировочные произведения. И тем сильнее оказался рывок вперед, к подлинному искусству жизненной правды после XX съезда партии, разоблачившего культ личности и его пагубные последствия. Перед нами открылись новые возможности расцвета изобразительного искусства во всем многообразии его жанров и стилей. XXII съезд КПСС конкретизировал задачи построения коммунизма, поставил новые великие цели, вдохновившие работников I искусств, и обеспечил благоприятные условия для творческого подъема всех видов искусства в нашей стране.

К сожалению, мы имеем возможность показать на страницах журнала только немногое. Репродукция с картины П. Шухмина живо воскрешает романтику первых лет революции. Хорошо продумана композиция. Вы чувствуете, что изображенное на полотне — только часть большого события. Силуэты фигур на фоне белого снега создают определенное настроение. Вглядитесь в лица этих красноармейцев; вы их узнаете в пожелтевших от времени фотографиях ваших отцов и дедов.

Здесь немало картин, которые никогда не показывались на больших выставках. Если мы, взрослые люди, хорошо помним авторов многих из них, то молодежь знакомится с ними- впервые. Вот, например, "превосходный колорист К. Истомин. Он был несправедливо забыт в годы культа личности. Сегодня, его «Вузовки» зажили новой жизнью. Картина сделана отличными живописными средствами, и здесь дело, пожалуй, не только в самих портретах. Черно-зеленый, ко'лорит комнаты подчеркивает пейзаж заснеженной Москвы за окном, и вы способны прямо-таки физически ощутить запах морозного утреннего воздуха.' '

Другой живописец, А. Пластов, давно. известен своим умением через, казалось бы, примелькавшееся и привычное дать почувствовать зрителю большую тему. Никто, пожалуй, из художников лучше него не знает деревню и ее тружеников. На этот раз полотном «Весна» он позволил нам подсмотреть такой момент жизни, который, пожалуй, кое-кому из ханжески настроенных людей покажется малоподходящим для широкого показа. В то же время картина эта (целомудренна и чиста. А. Пластов, так же как и К. Истомин, очень умело пользуется контрастами; закопченная деревенская банька как бы подчеркивает свежесть здорового тела молодой матери, а вся картина полна уважения и любви к человену, к материнству.

Художнику А. Дейнеке больше чем кому-либо повезло на выставке. И не только потому, что в экспозицию включено много его картин, но и потому, что у него, пожалуй, наибольшее количество последователей, именно последователей, а не подражателей: все это разные художники, которые как бы заразились оптимистическим жизнеощущением А. Дейнеки. Его творчество за тридцать лет — это непрерывная пропаганда физической и духовной красоты. Глаза опытного художника не устали удивляться тому новому и необычному, что предлагает ему наша богатая событиями действительность. Картины А. Дейнеки всегда «в движении», а органически присущая им монументальность делает многие его полотна значительными произведениями.

Картины братьев А. и П. Смолиных только недавно начали появляться на наших выставках, но каждый раз привлекают своей мужественной суровостью и силой выражения. Персонажи их картин идут всегда как бы навстречу ветру. Произведения этих молодых художников тоже по-своему монументальны. Изображенные ими рыбаки вызывают чувство уважения к их суровому труду. Дело не только в образах людей, а во всем построении очень сдержанных по колориту полотен. Все детали как бы завязаны одним узлом: пейзаж, рыбы, лодка, складки на костюмах — все выполнено в едином ключе. Это то, что мы, художники, называем словом «пластика», для объяснения которого, может быть, нужна отдельная статья.

В мою задачу не входит искусствоведческий разбор произведений, представленных на выставке, но об одной стороне труда художников хотелось бы напомнить. Дело в том, что художники обладают одной профессиональной «тайной», без которой не может быть изобразительного искусства. Эта «тайна» — способность выражаться пространственно. Кое-что здесь, как говорят, «от бога», то есть от таланта, но очень многое — от умения, от знания своего ремесла. Только терпеливо освоив ремесло художника, и прежде всего владение пространством, можно передавать психологическое и поэтическое состояние изображаемого. Все это вместе и рождает подсознательную тягу к произведению истинного искусства, привлекает к нему и через наслаждение формой помогает постичь всю глубину содержания картины.

Дело тут не только в том, что картины «красивы». Красота — понятие относительное, и идеалы красивого менялись в различные эпохи. Художник — всегда открыватель красоты. Своим умением остановить внимание на проходящем и на первый взгляд малозначительном и терпеливо утверждать от картины к картине полюбившийся ему мотив художник как бы внедряет новое понимание красоты. Рождение подлинной нартины—длительный процесс: вот неприглядный росток, потом бутон, в котором краешком показался еще неизвестный цветок, и, наконец, этот бутон распустился, все радуются, признавая, что он прекрасен.

Бывает и так, что на грядку заносят чертополох. Среди неприглядных, одинаково зеленых ростнов его не сразу отличишь. Но, распустившись, он не приносит ничего, кроме уродливых колючек. Такой цветок не подаришь любимому человеку.

Коммунистическая партия, свято блюдя достоинство советского человека, любя его, неустанно предо-стерогает нас, художников, от появления такого чертополоха в произведениях искусства. Вот откуда наша общая непримиримость к каким бы то ни было проявлениям формализма и его крайнего выражения — абстракционизма в искусстве. Вот почему нашему искусству чужд и бездумный, бескрылый, ползу-, чий натурализм.

Критические'замечания, высказанные руководителями партии и правительства во время посещения выставки, принципиальный и душевный разговор с деятелями литературы и искусства при последующих встречах нацелили нашу творческую интеллигенцию, на решительную борьбу против формалистических извращений, воодушевили ее на создание новых произведений, отвечающих великим целям строительства* коммунизма.

Большинство художников, представленных на выставке, успешно осваивает сложный процесс создания художественного произведения, находя каждый раз свой особенный язык для выражения идеи.

Выставка убедительно показывает, как возросла потребность активного поиска новых монументальных решений, говорит о стремлении создавать искусство конструктивное, когда художник является не только иллюстратором происходящих событий, но и активным творцом, способным призывать людей к будущим героическим свершениям.
Александр Яшин
Босиком по земле
Босиком по земле

Солнце спокойно, будто луна,

С утра без всякой короны

Смотрит сквозь облачность,

Как из окна,

На рощу,


На луг зеленый.
Плывут облака,

Мельтешит река,

Я слышу ее журчание.

В ней те же луна, луга, облака,

То же мироздание.
Птицы взвиваются из-под ног,

Зайцы срываются со всех ног,

А я никого не трогаю:

Лугами, лесами, как добрый бог,

Иду своею дорогою.
И ягоды ем,

И траву щиплю,

К воде становлюсь на колени я —

Я небо люблю,

И землю люблю,

Как после выздоровления.


Бреду бережком,

Не с ружьем — с батожком.

Душа и глаза — настежь.

Бродить по сырой земле босиком —

Это ж большое счастье!
Лирическое беспокойство
Что-то мешает

Работать с охотой.

Все не хватает

В жизни чего-то.


Днем не сидится,

Ночью не спится.

Надо на что-то

Большое решиться!


С кем-то поссориться.

С чем-то расстаться.

На год на полюсе

Обосноваться?


Может, влюбиться?

О, если б влюбиться!

Что-то должно же

В жизни случиться.


Если б влюбиться,

Как в школе когда-то,

Как удавалось

В седьмом

И в десятом,—
До онеменья,

До ослепленья,

До поглупенья,

До вдохновенья!


Снова стоять

На морозе часами,

Снова писать

Записки стихами.

Может быть, в этих

Наивных записках

Вдруг обнаружится

Божия искра.


И превратятся

Мои откровенья

В самые лучшие

Стихотворенья.


Рябчики в снегу
Рябчики в снегу,

В сухом, пушистом.

Полем чистым,

Берегом лесистым

На лыжах бегу.
Ход замедляю,

Ружье снимаю:

Сейчас застрелю

Иль живого поймаю


Бьюсь,

Гнусь,


Крадусь,

Вышагиваю,

А наткнусь —

Вздрагиваю.


Снег взрывается —

Рябчик взвивается

И сразу за ель,

За березу скрывается.

Просто издевается!
Ведь ничего

Нет недоступного:

Хотя б одного,

Хотя бы некрупного!


Комочек пушистый...

А небо морозное,

Закат огнистый —

Время позднее.


Уже усталость

К ногам привязалась.

К дому тянет...
Рябчики в снегу,

Совсем как в сметане,

А взять не могу.
Андрей Вознесенский
ДВЕ ИТАЛЬЯНСКИЕ МЕЛОДИИ
Флорентийские факелы
Ко мне является Флоренция,

фосфоресцируя домами,

и отмыкает, как дворецкий,

свои палаццо и туманы.

Я знаю их, я их калькировал

для бань, для стадиона в Кировске.

Спит Баптистерий — как развитие

моих проектов вытрезвителя.

Дитя соцреализма грешное,

вбегаю в факельные площади.

Ты калька с юности, Флоренция!

Брожу по прошлому.

Через фасады, амбразуры,

как сквозь восковку,

восходят судьбы и фигуры

моих товарищей московских.

Они взирают в интерьерах,

меж вьющихся интервьюеров,

как ангелы или лакеи,

стоят за креслами глазея.

А факелы над черным Арно

невыносимы —

как будто в огненных подфарниках

уходят в прошлое машины!

— Ау! — зовут мои обеты.

— Ау! — забытые мольберты,

и сигареты,

и спички сквозь ночные пальцы.

— Ау! — сбегаются палаццо,

авансы юности опасны —

попался?!

И между ними мальчик странный,

еще не тронутый эстрадой,

с лицом, как белый лист тетрадный,

в разинутых подошвах с дратвой —

Здравствуй!

Он говорит: «Вас не поймешь,

преуспевающий пай-мальчик!

Вас продавщицы узнают.

Вас заграницы издают.

Но почему вы чуть не плакали?

И по кому прощально факелы

над флорентийскими хоромами

летят свежо и похоронно?!.»

Я занят. Я его прерву.

В 10.30 — интервью...

Сажусь в машину. Дверцы мокры,

Флоренция летит назад.

И, как червонные семерки,

палаццо в факелах горят.


Итальянский гараж
Б. Ахмадулиной
Пол — мозаика,

как карась.

Спит в палаццо

ночной гараж.

Мотоциклы — как сарацины

или спящие саранчихи.

Не Паоло и не Джульетты —

дышат потные «шевролеты».

Как механики, фрески Джотто

отражаются в их капотах.

Реют призраки войн и краж.

Что вам снится,

ночной гараж?

Алебарды?

Или тираны?

Или бабы


из ресторана?..

Лишь один мотоцикл притих —

самый алый из молодых.

Что он бодрствует? Завтра — святки.

Завтра он разобьется всмятку!

Апельсины, аплодисменты...

Расшибающиеся

бессмертны!

Алый, конченый, жарь! Жарь!

Только гонщицу очень жаль.

Мы родились не выживать,

А спидометры выжимать!..

...И склонятся над мальчуганом

фрески


скорбными

жемчугами.


статьи написаны по просьбе «юности»
ПРОПАСТЬ ИЛИ ЭСТАФЕТА?
В прошлом году Москву посетил известный американский писатель Митчел Уилсон. Его книги «Жизнь во мгле», «Брат мой, враг мой», «Дэви Мэллори» и последний роман «Встреча на далеком меридиане», действие которого развертывается в Советском Союзе, широко известны нашим читателям.

В дни своего пребывания в Москве Митчел Уилсон посетил редакцию «Юности» и согласился написать для нашего журнала статью, поделиться своими раздумьями о молодом поколении.

И вот статья написана. Мы предлагаем ее нашим читателям вместе со статьей видного советского драматурга, члена редакционной коллегии нашего журнала Виктора Розова.

Две статьи, две точки зрения на один вопрос. Публикацией этих статей мы хотим начать на страницах нашего журнала разговор об отцах и детях, о преемственности традиций, об эстафете поколений строителей коммунизма в нашей стране.


Митчел УИЛСОН
РАЗГНЕВАННЫЕ ЛИЦА В ЗЕРКАЛЕ
В один холодный зимний день моя шестнадцатилетння дочь попросила меня прочесть сборник рассказов, написанных ее одноклассниками. Она хотела знать, смогу ли я посоветовать им что-нибудь. Обрадовавшись предлогу остаться дома, я принялся за чтение. Оказалось, что я почерпнул из этих рассказов больше, чем мог дать их авторам.

В целом эти молодые люди не представляли особого интереса и не блистали талантами. Однако всем им была свойственна острая наблюдательность. Когда речь шла о них самих или их сверстниках, они превосходно знали материал. Даже при всей их неуклюжести и неопытности они, несомненно, передавали известную долю правды. Они знали своего сверстника, его облик и манеры, тревоги и опасения, стремления и чувства. В их рассказах не было сентиментальности. И только в тех случаях, когда на сцене появлялись взрослые — родители, учителя, наставники, соседи,— в рассказах звучали фальшивые ноты. Это объяснялось тем, что юные авторы этих рассказов не имели ни малейшего представления о том, что значит быть взрослыми. Если бы они писали о себе и своих сверстниках более условно, контраст не был бы столь разительным — все было бы фальшью. В данном же случае правда лишь оттеняла фальшь.

И только поразмыслив надо всем этим в тот серый полдень, я понял, в чем состоит мое открытие. Подводя итог, я обнаружил, что необходимые мне разъяснения я найду в своем собственном восприятии двух очень непохожих друг на друга романов. Я подумал, что роман Сэлинджера «Над пропастью во ржи» и «Отцы и дети» Тургенева — разные стороны одной и той же медали. Оба романа написаны с противоположных точек зрения, каждая из которых исключает другую. Оба произведения отмечены глубочайшей проникновенностью, ограниченной определенными рамками авторского кругозора. Когда я впервые прочитал роман Сэлинджера, он потряс меня, потому что книга эта затронула множество струн, касавшихся моей собственной юности. Я так же постоянно попадал в ситуации, из которых не находил выхода, в положения, от меня не зависящие. Мне так же некогда казалось, что обо мне и моих поступках складываются превратные представления, которые были так далеки от истины и настолько не укладывались в моем сознании, что я в конце концов отказался от всякой надежды найти когда-нибудь общий язык с окружающим меня миром взрослых. Движимый отчаянием и стремлением к самозащите, я пришел к заключению: самое правильное, что оставалось на мою долю,— это уйти в себя и быть наедине с самим собой.


Каталог: archive
archive -> Образ новгородцев в древнерусских текстах, отражающих новгородский поход Ивана III 1471 г
archive -> Синтаксические особенности перевода А
archive -> В. И. Карасик Игровая символика в поэтическом тексте
archive -> Революционная молодость
archive -> Александр Винклер – интерпретатор А. К. Глазунова Григорьева Надежда Вячеславовна
archive -> «Судьбы славянства и эхо Грюнвальда: Выбор пути русскими землями и народами Восточной Европы в средние века и ранее новое время»


Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   9   10   11   12   13   14   15   16   ...   21


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет