Ася Волошина в аду: сезоны


Цитата 6. Полагаю, что тип Рембо вытеснит в будущем тип Гамлета и Фауста. Генри Миллер, писатель. Верлен



бет3/4
Дата13.03.2018
өлшемі0.56 Mb.
#20601
1   2   3   4

Цитата 6. Полагаю, что тип Рембо вытеснит в будущем тип Гамлета и Фауста. Генри Миллер, писатель.

Верлен. Нет, нет, остерегись: это больно, мой мальчик, мой несчастный мальчик!

Священник. Мужайтесь, сын мой, это бесы вами крутят. Вы кайтесь, кайтесь.

Верлен. Святой отец, не говорите фраз, лучше законопатьте мне уши.

Священник. Всё хорошо, всё скоро кончится. Вы только кайтесь, сильнее кайтесь.

Вместо того, чтобы каяться, Верлен умирает.

Скульптор. Мсье Поль!..

Священник. Всё, кончено, он очень хорошо каялся, он умер, как христианин.

Раздаётся крик агонии в тёмной части сцены.

Скульптор. Что это?

Священник. Видимо, умер ещё один человек.

Один. Проклятье!

Священник. На всё воля божья. Это отделение для безнадёжных.

Один. Я всё же пойду посмотрю. (Надевает халат доктора, отходит.)

Другой. Ну, сходите, сходите. Поль Мари Верлен. Поэт. Раб божий. Дата смерти 8 января 1896 года.

(Формально; пафосно; скороговоркой.)

Третий. Он был великий поэт.

Другой. Властитель дум.

Третий. Питомец муз.

Медсестра. Надо сделать посмертную маску, надо послать за скульптором.

Скульптор. Не надо!

Другой. Что это вдруг?

Третий. Чего это вы?

Скульптор. Не надо, я уже здесь.

Другой. Как кстати! В зале есть скульптор? (Смеётся шутке.)

Скульптор. Не беспокойтесь. Я сделаю посмертную маску поэта Поля Верлена.

Один (с другого края сцены). Сестра, принесите больничную книгу. Надо записать. 10 ноября 1891 года умер купец... негоциант Артюр Рембо.

Действие останавливается. Где-то пролетает чайка. Смеётся. Все толпящиеся над кроватью Верлена переходят к кровати Рембо.

2.

Другой. Купец?



Медсестра. Надо же… по виду дашь все пятьдесят, если не все шестьдесят...

Другой. По виду он вылитый азиат. Весь черный и в морщинах.

Один. А если нет ошибки в анамнезе, он прожил всего 37.

Священник. Пути господни...

Входит госпожа Рембо.

Г-жа Рембо (читает письмо сына). «Это ад. В этом месте ни деревца, мама, ни щепотки земли. Кратер вулкана, заполненный морским песком. Повсюду, повсюду только лава и песок, без жизни. И ходят кругами измождённые, иссохшиеся люди. Стены кратера закрывают нас от воздуха, и мы жаримся, как в печи. Я умираю, я горю от жажды, но почему-то меня беспокоит лишь одно: чтобы никто не похитил мой старый набрякший пояс, от которого ещё тяжелей». После твоей смерти, Артюр, какие-то твои друзья (показывает на присутствующих) или уж я не знаю, кто, приезжали в Шарлевиль и пытались выхлопотать для тебя памятник. Уж видно, что от унижений меня может избавить только моя собственная смерть. Мэр был очень смущён и спрашивал, как можно ставить памятник человеку, который занимался таким низким ремеслом. (Кому-то из присутствующих.) Господин мэр, вы спутали его с братом, который, как известно, мне назло стал продавать газеты. Но и слава богу, что вы так благоразумны, а то с этих молодчиков ещё сталось бы водрузить что-нибудь. Не обралась бы позора.

Рембо. Мама! Мама, куда они дели мой пояс?

Г-жа Рембо. У этих людей нет ни капли стыда.

Рембо. Меня совершенно замучили острые боли в пояснице; тянущие боли и в левом бедре. Пульсирующие боли в левом колене...

Третий. Ногу-то ему отрезали...

Рембо. ...ноющие в правом плече; волосы у меня совершенно седые. Долго я здесь не задержусь: места у меня нет, и все очень дорого. Мне придется отправиться в Судан, в Абиссинию или Аравию.

Священник. Здесь его письмо. Последняя воля.

Третий. Дайте-ка. «Останки поставить на бак уходящего на Восток корабля с выставленной из гроба и указующей путь к Эфиопии рукой». Беллетристика какая-то.

Один. Ахинея!

Другой. Чудачество!

Рембо. Быть может, я поеду в Занзибар, откуда можно совершать долгие путешествия в Африку, быть может, в Китай, в Японию.

Один. Или в Москву. В Москву-у...

Рембо. Проклятье! Где мой пояс?

Г-жа Рембо. Подумать только, я посвятила своим детям всю себя, я воспитывала их в таком благочиньи и строгости, а между тем, один сын у меня из протеста торгует газетами, а другой... (кому-то.) ...как вам это понравится?.. видите ли, поэт.

Рембо. Я не поэт.

Г-жа Рембо. И мне не дают забыть об этом и напоминают каждую минуту.

Рембо. Я не поэт, с девятнадцати лет я не написал ни единой строчки.

Г-жа Рембо. Земля не пахана, я вдова, я выбиваюсь... А он поэт.

Рембо. Я не поэт. Я перечеркнул всю эту блажь столько раз, что она почернела, как от гангрены. И всё же даже родная мать не может сделать мне одолжение и перестать называть меня поэтом.

Г-жа Рембо. Впрочем, даже до Шарлевиля теперь доходят сведения о том, что в Париже твои так называемые книжки пользуются популярностью.

Рембо. Я не поэт. Я чрезвычайно устал. Я боюсь потерять то немногое, что имею. Представь себе, я все время ношу зашитыми в пояс около шестнадцати с лишним тысяч франков в золотых монетах; это весит около восьми килограммов.

Г-жа Рембо. Всё-таки этот мир свихнулся с катушек. Поднимать такой шум из-за писулек семнадцатилетнего мальчишки, который даже дома усидеть не мог, как человек. Хотя я думаю, что если бы ты смог приехать и привести в порядок эти дела, из них можно было бы извлечь какую-то выгоду. Эта твоя литература...

Рембо. К свиньям литературу! Плевать на литературу. Дерьмо! Не трогайте пояс! Эй вы, вы слышите?

Один (участливо). Нет никакого пояса, вы его отправили бандеролью.

Рембо. Ах, да, я и забыл. Фантомная боль. Да, мама, мама, я отправил тебе шестнадцать тысяч франков, я заработал их, когда был надсмотрщиком за рабочими в Хараре. Положи их в банк.

Г-жа Рембо. На твои шестнадцать тысяч я купила кусок земли.

Рембо. Что? Повтори! Телеграфируй! Дерьмо. Мои деньги! Подумать только… Это всё, что у меня есть, всё, чего я добился…

Г-жа Рембо. Земля надёжнее банков.

Рембо. Что мне прикажешь с ней делать? Ложиться в неё?

Г-жа Рембо. На выходные в Шарлевиль опять приезжали молодые люди с дурными манерами. Они глазели на наш дом и тыкали пальцами в окна. Что вы глядите? Чего вы не видели здесь? Бездельники! Всё это наводит меня на две мысли. Первая – что дети загонят меня в могилу, вторая – что тебе следовало бы вернуться и постараться хотя бы вынести из всего этого выгоду.

Рембо. Да подавись ты этой выгодой. Ты и мой дебильный братец, и… Я хочу свободы. Я хочу плевать из-за парчовых штор. Но я не стану покупать свободу за деньги от поэзии. Это всё испортит! Поэзия – это то, за что я чуть не расплатился свободой. Моя худшая сделка: свободой за дерьмо!

Священник (буднично). Вообще-то, он почти помешанный.

Рембо. Она, поэзия, водила меня обезьяной на поводке и ржала над моими ужимками. Я был готов сжечь всего себя абсентом, чтоб получить озарение и подарить ей горстку образов. Прокурить своё нутро опиумом, чтобы воскурить ей фимиам...

Медсестра (с интонацией и восторгом служанки Жюли). Вы говорите, как поэт.

Рембо. Тьфу! (Прямо плюёт в неё.)

Все картинно вскрикивают.

Рембо. Что вы кричите? Следующие восемнадцать лет я работал, как каторжный, и жил на хлебе и воде, я ждал момента, когда смогу плюнуть поэзии в лицо. Из-за кремовых парчовых штор. Я не умру и не успокоюсь, пока не сделаю этого. Мама! Мама.

Один. Госпоже вдове Рембо. «С прискорбием сообщаю, что 10 ноября 1891 года от тотального истощения организма в больнице Непорочного зачатия и материнства в возрасте 37 лет скончался ваш сын Жан Николя Артюр Рембо, купец, не-го-цант».

Верлен. Нет!

3.


Верлен вскакивает с постели, срывает маску, разбивает на части. Фантомы рассеиваются. Он подбегает к кровати, на которой лежит Рембо. Лихорадочно целует его, срывая бинты, обмотки, возможно, стирая старящий его грим.

Верлен. Нет! Мой, мой поэт, мой мальчик, мой смуглый угрюмый эфеб, мой пылкий безбожник! Ты здесь. Без гангрены, без рака. С целой ногой. С головой! Со мной сейчас что-то вроде удара было, когда я поднимался по этой треклятой лестнице. Обветренные, обветренные твои губы... Почему ты смеешься? Что ты смеешься? Что смешного? Ты не вставал? И не стыдно? У меня сегодня уже два урока. Я так истощен, а ты...

Рембо продолжает почти истерически смеяться.

...ты что курил без меня гашиш? Ну, это уж, ты знаешь, переходит все границы. Ты...



Рембо. Поль...

Верлен. Тебе бы тоже пора подумать о том, чтобы хоть что-то заработать, а не...

Рембо. Поль... ты меня прости, конечно, но... Ты выловил ее в Темзе? В Темзе-сэр?

Верлен. О чем ты говоришь? Ты свихнулся?

Рембо. Я не могу: ну, до чего же комедийно ты смотришься с этим!

Верлен видит, что прижимает к груди большую жирную рыбу. Рембо не может остановиться и катается по комнате со смеху.

Верлен. Я купил её, чтоб тебе было, чем набивать брюхо. Я работал!..

Рембо. Ты говоришь, что ходишь на уроки, а сам, должно быть, стоишь с удочкой у Темзы. Видела б тебя твоя матушка! И какая вонь!

Верлен. Не трогай мою бедную мать!

Рембо. Такой домашний, такой хозяйственный... Ты совсем обабился, Поль. О, погоди-ка. Рыба! Это ведь символ Христа. Ты что теперь маскируешься под Деву Марию, старина? Обнимаешь рыбу, как младенца.

Верлен. Я думаю о том, что ты будешь есть!

Рембо. Но я не ем детей! И потом: кто же подумает о поэзии, пока ты обнимаешься сардиной? Не пора ли написать что-то? Что-то достойное питомца муз, любимца Гюго и всей прогрессивной Франции?

Верлен. Ублюдок! Я тебя...

Рембо. Ах, не трогайте меня, сударыня, я не настолько порочен, чтоб посягать на честь Мадонны. Ай! Господа присяжные, прошу занести это в протокол как попытку нападения и изнасилования богоматерью. И не стыдно, сударыня?

Верлен прекращает преследования и кричит, нелепо и уродливо размахивая рыбой (а может, хлещет ей Рембо).

Верлен. Я ненавижу тебя. Я ненавижу тебя. Ублюдок! Ты расколошматил мою жизнь!

4.

Скульптор. Вы кривитесь.



Верлен. Что?

Скульптор. Господин Верлен, вы сегодня очень кривитесь. Я никак не могу ухватить... Вам нехорошо? Быть может, кофе?

Верлен. Нет! Со времён моей тюрьмы я не переношу кофе. Там мне давали его сортировать. Эти зёрна бессониц, зерно за зерном, одинаковые, как тюремные чёрные дни и, как дни бесконечные... Простите, мой друг, простите. Я обещаю: я попробую еще раз.

Верлен входит с цветком. Рембо лежит на кровати.

Верлен. Еще раз. Знаешь... сегодня я писал. Я пошёл на урок и... не пошёл. Я сел на берегу Темзы и стал писать. И написал тебе... Так быстро — прямо как прежде. Быстро! Как будто моей рукой водили — как тогда! Я поэтому и пришёл рано. Не знаю, что мы будем сегодня есть, но зато... вот: «Мне нега и проклятье мне! / Я окружен чужим дыханьем, / О, ужас! Parce, Domine! / О, эта чудо-лихорадка / И эта двойственная роль, / Ведь я холоп и я король...». (Прерывается.) Тебе не нравится? Почему ты так смотришь на меня.

Что-то падает за ширмой.

Верлен. Что чёрт возьми... Что там за дьявол? «Крысы»??

Рембо. Нет. Это художник. Я попрошу не багроветь.

Верлен. Какой ко всем чертям?...

Рембо. Молодой художник. Если угодно, Джеф Росман. Он пишет мой портрет. Портрет раненного Рембо. В постели. Довольно известная картина, повесят в музее — ты разве не видел? А почему ты не в тюрьме?

Верлен. Что?

Рембо. Ты же стрелял в меня, и тебя заключили в тюрьму. Забыл? Совсем весь мозг проспиртовал полынью. Ну, вспомнил? Давай возвращайся.

Верлен. Я? В тебя?

Рембо. В тюрьму!

Верлен. Я стрелял в тебя?

Рембо. Ну, конечно! (Показывает перебинтованное запястье). И, естественно, промахнулся. По всем законам, свойственным судьбе, ты должен был прострелить мне ладонь, чтоб была стигмата. Но промазал... Неудачник.

Верлен. Я.. я сейчас! Я ещё раз, я...

Рембо (испугавшись). Эй-э!..

Верлен роется в карманах, делает Рембо поспешные знаки уйти.

Верлен. Я, я ещё раз. Я сумею. Я попробую ещё.

5.

Находит в карманах клочок бумаги. В этой сцене Верлен особенно неприятен, ну а Рембо так просто смешон.



Верлен. Простите. Все не то. Всё не то абсолютно. Но я ещё раз. Я знаю, надо написать жене. Написать жене и всё поправить. Ещё раз, ещё раз.

Рембо подходит к нему со спины и пытается чаровать словами и прикосновениями.

Рембо. Тебе надо написать что-то совсем другое.

Верлен. «Дорогая Матильда, я потрясён...»

Рембо. Первое, что должен достичь тот, кто хочет стать поэтом, - это полное самопознание; он отыскивает свою душу, ее обследует, ее искушает, ее постигает. А когда он ее постиг, он должен ее обрабатывать! Надо сделать свою душу полностью уродливой. Представь человека, сажающего и взращивающего у себя на лице бородавки.

Верлен. Послушай, я обязательно этим займусь на досуге! Обещаю. Но ты хоть на минуту можешь использовать своё исполинское воображение, чтоб представить: что будет, если она выполнит свою угрозу. Нам надо сделать всё, чтобы это предотвратить. Вот, послушай: если я напишу так: «Когда я узнал, что ты подаёшь на развод и будет суд, я не поверил ушам. Меня покрыл холодный пот. Умоляю, подумай, как на всем, в том числе, маленькому Жоржу, навредит скандал?»

Рембо. Поль, ты вообрази: бородавки!

Верлен. «Вовремя же ты вспомнил о сыне» - ответит она. Артюр, погоди! Мне проще сейчас представить сумму, которую требует Матильда на воспитание ребёнка. А трудней - вообразить, где я возьму её.

Рембо. Поль, но всё это ерунда. Всё это бредни. Просто надо стать ясновидцем. Вот и всё.

Верлен. Послушай, ну, хватит ребячества, ты пойми: я в отчаянии. Ты пойми: разбирательство и сплетни на весь Париж. И все скажут... ты ведь воображаешь себе, что все скажут.

Рембо. Ну и хорошо. Это испытание. Поэт превращает себя в ясновидца длительным, безмерным и обдуманным приведением в расстройство всех чувств. Приведи себя в расстройство чувств, Поль! Поэт идет на любые формы любви, страдания, безумия. Поль, пойди на любые формы! Он изнуряет себя всеми ядами, он всасывает... Неизъяснимая мука делает его самым больным из всех, самым преступным, самым проклятым.

Верлен. Мне грозит долговая тюрьма.

Рембо. Пусть. Ибо ты обязан достичь неведомого. И пусть в своем взлете поэт околеет от вещей неслыханных и неизречимых. Следом придут новые труженики; они начнут с тех горизонтов, где предыдущий пал в изнеможении...

Верлен. С какой стати такая нежность?

Рембо. Поль, я должен научить тебя ответственности! Поэт отвечает за человечество! И даже за животных. Поэт приносит оттуда... О, к чему говорить: это так очевидно. Надо быть более мертвым, чем ископаемое, чтоб иметь силу совершенствовать словарь...

Верлен. Артюр...

Рембо. Ну, что, ну, что? Ну, отвлекись! Ну, неужели тебя всё это не волнует?

Верлен. Волнует-волнует, просто...

Рембо. «Просто?»...

Верлен. Просто позавчера — до того, как моя бедная мать прислала нам содержание ещё на две недели, — ты говорил совсем иначе. И совсем о другом.

Рембо. К чорту, к чорту, как мелочен ты умеешь быть! Ну, послушай, ну, мне нужна твоя помощь. Я написал стихи и мне нужен твой совет.

Верлен. Это слишком грубо, Артюр. В такое грубое враньё я не поверю. Я уже вполне свыкся с тем, что ты смотришь на меня с презрением и свысока. Не надо лживых перемен. Мой совет! Оставь меня. Я должен написать жене. Пойми, пожалей, я в отчаянии. Мой единственный шанс не сойти с ума — вновь сойтись с Матильдой.

Рембо. А зачем тебе не сойти с ума?.. Что за пошлость?! И потом: разве мы не проходили этого уже сотню раз? Ты опять заставишь меня уехать?

Верлен. Я никогда тебя не заставлял — так было надо.

Рембо. Опять быть изгнанным. Ты изгонял меня из Лондона, Брюсселя, Парижа... Ещё раз? Потом получать твои жаркие письма, потом всё сначала, опять. Мы столько раз начинали сначала, Поль, (ещё раз, ещё раз!) что от начала уже ничего не осталось.

Верлен. Так мне когда-то говорила Матильда.

Рембо. Что???

Верлен. Так говорила Матильда когда-то. Я и так в тупике. Не мучай меня, пожалуйста. Пойми же, наконец, что от тебя одна только мука.

Рембо. Что??

Верлен. Одна мука — я откровенен...

Рембо. Мука — дерьмо! Муку к чорту. Ты сравнил меня со своей женой!?

Верлен. Артюр, я...

Рембо. Ты сравнил меня с этой лупоглазенькой малюткой, с этим ангелом чаепитий, скучнотелой самочкой, боязливо высовывающей усики из раковинки корсета. И застенчиво прячущей свои маленькие миленькие рожки всякий раз, когда речь заходит о любви.

Верлен. Послушай!.. ну не переходи ты границ! Я просто сказал, что с ней тоже много раз пытался начать...

Рембо. Дерьмо! Дерьмо, дерьмо, Поль, ты дерьмо! У тебя дар, а ты из кожи вон лезешь, чтоб променять его на стылую овсянку. Уж если продавать душу, то дьяволу, а не булочнику, не обойщику, не торговцу сервизами. Не находишь? Ты бы мог служить поэзии и открывать новые горизонты языка, переправлять сюда образы оттуда — как через Стикс - левой-правой-левой-правой. А вместо этого забил себе черепную коробку кружевными юбками дуры, на том лишь основании, что она требует с тебя алименты. Ты жалок, Верлен. И я плюю на тебя. Ты жалок, потому что отступаешься от поэзии.

Верлен. Будь проклят со своей поэзией. Со своими безднами и со своим одурительным пафосом. Я Поль Верлен! И я должен слушать упрёки шелудивого мальчишки? Я уезжаю, слышишь? Хватит этого морока. Я немедленно и неукоснительно от тебя уезжаю.

Рембо. Дерьмо!

Верлен. Представь себе, дерьмо!

6.


Верлен (с пистолетом и кальяном, из которого он курит опий). Ещё раз. Вот так, прямо в рот. Нет, ещё раз. (Вытаскивает изо рта пистолет и затягивается кальяном). К виску. И всё разом. Всю эту поэзию из головы — пых! (Не замечает, что подносит к виску не пистолет, а наконечник кальянной трубки). А может, ещё можно поправить? Ещё раз? Может, добровольцем в испанский легион? Четыре дня назад написал: умру, если не приедешь. И что? Где? Еще раз, еще раз. Нет жалости ни капли. Я сказал: умру.

Голос Рембо. «...И поскольку я любил тебя безмерно, хочу заверить тебя, что если через три дня не воссоединюсь с женой, то пущу себе пулю в лоб. Три дня в гостинице, револьвер, это все стоит денег. Последняя же моя мысль будет о тебе, хоть ты и обзывал меня каменным, а встречаться я больше не хочу, потому что мне предстоит сыграть в ящик. Ты хочешь, чтобы я целовал тебя подыхая?». Вот дерьмо.

Голос Матильды. «... и если ты не приедешь в течение трех дней и не захочешь прильнуть губами ко лбу своего несчастного заблудшего супруга, то пуля пронзит эту исстрадавшуюся голову».

Коридорный. К вам посетитель.

Верлен. Ты?

Входит женщина.

Верлен. Ты, ты, ты???

Г-жа Верлен. Сынок!

Верлен. Мама, мама, если бы ты знала, как я измучился.

Г-жа Верлен. Она простит, вот увидишь, она простит. Я была у неё.

Верлен. О, ты мой ангел.

Г-жа Верлен. Она плакала. Она читала мне твоё письмо. Она приедет — вот увидишь! Ты очень хорошо написал. Что всё, чего ты хочешь, это воссоединиться с ней и быть хорошим мужем. Что ты в тоске, что осознал и жаждешь вернуться к семейному очагу... О, Поль, если б это и вправду было так... Я привезла тебе немного денег.

Верлен. Ты одна меня спасаешь. Всегда спасаешь. Знаешь, мама, ему снился сон, что я долго сидел в тюрьме. А потом я вышел, и ты одна встречала меня… я спросил его: «а где будешь ты?», а он смеялся и говорил, что пока его башмаки подбиты ветром, один чорт знает, где будет он.

Г-жа Верлен. Поль, Поль, ну, что ты! Не говори таких ужасных вещей: «тюрьма»...

Верлен. Я весь, всегда в тюрьме. Если б ты знала, как иссушает меня моя кожа. Кожа, которая жаждет влаги и огня, жара прикосновений. И не получая их, ссыхается, сдавливает, превращает меня в мумию. Я сохну, я бальзамируюсь изнутри. Я в плену у тех клеток моей кожи, которые не испытали прикосновений. Клетки, клетки, клетки, повсюду клетки.

(Во время этих слов несколько раз затягивается из кальяна. (Там опий))

Г-жа Верлен. Но разве ты в любой момент не можешь получить избавления?

Верлен. Да, лишь об избавлении я и мечтаю. Я даже купил пистолет!..

Г-жа Верлен. О, господи, я совершенно не о том. Ведь стоит тебе только поманить, только сделать движение пальцем и...

(Мать начинает расшнуровываться).

Верлен. Мама? Что ты делаешь, мама, ты с ума сошла? Или я? Ма... Матильда? Матильда, это ты? Матильда, как я счастлив. Иди же ко мне. Нет!


Сгущение морока.

Нет, злополучная морковная фея, Принцесса Мышь, вы сотворили такое! Из-за вас я едва не убил сердце моего друга! Я возвращаюсь к Рембо, если он согласится принять меня после предательства, которое вы заставили меня совершить! Я возвращаюсь к Рембо — не раздевайтесь. Нет! Подождите-ка, ещё раз, ещё раз, Артюр??



(Мать снимает часть одежды и к этому моменту становится видно, что это переодетый мужчина).

Артюр, любимый, это ты! Теперь, когда ты пришёл насовсем, мы не расстанемся — я обещаю. Когда я обещаю — так оно и есть. Подними же вуаль, зачем она. Подними же..



Подходит с закрытыми глазами и целует его.

Верлен. Тьфу! Усы?

«Г-жа Верлен». Тьфу! Мужеложество.

Без вуали она оказывается полицейским.

Именем закона вы арестованы за порочное поведение и за попытку покушения на убийство гражданина Франции Жана Николя Артюра Рембо.




7.

Входит судья и второй полицейский. Полицейские здесь становятся как будто адвокатом и прокурором, но фактически оба они — обвинители.

Судья. 10 июля 1873 года в Брюсселе гражданин Франции Поль Мари Верлен дважды выстрелил в гражданина Франции Жана Николя Артюра Рембо, легко ранив его в руку. Вызывается пострадавший Жан Николя Артюр Рембо. Это вы?

Каталог: uploads -> plays
uploads -> Қазақстан Республикасы Қорғаныс министрінің 2016 жылғы 22 қаңтардағы №35 бұйрығымен бекітілген тиісті деңгейдегі білім беру бағдарламаларын іске асыратын Қазақстан
uploads -> 2018 жылға арналған Жарқайың ауданы бойынша айтақты және естелік күнтізбесі 24 маусым
uploads -> «Бекітемін» С. Ж. Асфендияров атындағы
uploads -> Ақмола оато үшін есікті қайта сатып алуды жүзеге асыру туралы хабарландыру 2016 жылғы 11 қазан Астана қ. Тапсырыс берушінің атауы мен пошталық мекенжайы «Ұлттық ақпараттық технологиялар»
uploads -> «Қостанай қаласы әкімдігінің білім бөлімі»
plays -> Одноименного рассказа Максима Горького


Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3   4




©kzref.org 2022
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет