Ббк я 19-6 [Жданов] ж 42



жүктеу 5.04 Mb.
бет10/25
Дата03.04.2019
өлшемі5.04 Mb.
түріКнига
1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   ...   25

Литература

1. Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 8. С. 567.

2. Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 47. С. 559.

148


3. Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 23. С. 17.

4. Павлов И.П. Избр. произв. М.,1949. С. 473.

5. Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 26. Ч. 1. С. 282.

6. Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 21. С. 159.

7. Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 42. С. 241.

8. Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 16. С. 213.

9. Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 25. Ч. 2. С. 116.

10. Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 46. Ч. 2. С. 33.

11. Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 49. С. 110.

12. Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 19. С. 348-349.

13. Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 1. С. 112.

14. Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 7. С. 487.

15. Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 13. С. 9.

16. Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 6. С. 322.

17. Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 26. Ч. 2. С. 125.

18. Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 12. С. 175.

19. Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 11. С. 17.

20. Маркс К., Энгельс Ф. Из ранних произведений. М., 1956. С. 398.

21. Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 31. С. 266.

22. Гегель Г. Эстетика. М., 1971. Т. 3. С. 358.

23. Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 25. Ч. 1. С. 358.

24. Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 27. С. 483.

25. Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 17. С. 559.
1984 г.
СЛОВО О ЛОМОНОСОВЕ
При начале любого движения важнейшую роль играет точность избранного курса. Если в начале допущена ничтожная ошибка в выборе направления, то со временем обнаружится непоправимое отклонение от цели. М.В. Ломоносову принадлежит честь проложить верный курс русской науке, придать ей мощный импульс и точное движение. Это в первую очередь относится к химии, которую он стремился превратить из набора эмпирических рецептов в строгую научную дисциплину, связав ее с физикой и математикой. Непреходящую ценность имеет его стремление осуществить широкий научный синтез, связать теорию с практикой, соединить естествознание с философией, науки о природе с гуманитарным знанием.

Грандиозная фигура Ломоносова кажется неожиданной,

149

странной и случайной на фоне дел и лиц середины XVIII в. в России. Она никак не вписывается в салонный быт верхов русского общества, в кокетливые извивы барокко, гибридизированные с вопиющими чертами азиатского варварства, во многом сохранившимися в стране после недавних реформ, в политические условия дикого самовластия, маскируемого кокетничанием с Западом, в пучину невежества, прикрываемую внешними просветительскими аксессуарами.



Нельзя забывать, что первый в России учебник арифметики Л.Ф. Магницкого был издан спустя 16 лет после выхода «Начал» И. Ньютона, что жизнь текла во многом по «Домострою», когда уже вышли труды Т. Гоббса, Т. Мора, Ф. Бэкона, Д. Локка.

Тем не менее фигура Ломоносова – закономерное порождение того общественного поворота, который наступил в стране после петровского обновления государственного строя России. Характеризуя петровскую реформу, Г.В. Плеханов справедливо писал: «Москва покоряет татарские царства, приобретает Сибирь, присоединяет к себе половину южной Руси, но все-таки остается старой азиатской Московией. Является Петр и совершает «насильственный переворот» в государственной жизни России. Начинается новый, европейский период русской истории. Славянофилы ругали Петра антихристом именно за «внезапность» сделанного им поворота. Они утверждали, что в своем реформаторском рвении он позабыл об эволюции, о медленном «изменении типа» общественного строя. Но всякий мыслящий человек легко сообразит, что петровский переворот был необходим в силу пережитой Россией исторической эволюции, что он был подготовлен ею» [1].

Аналогичным образом можно рассматривать и явление Ломоносова. Оно рождено нуждами нового экономического быта, ковавшегося в ранее отсталой азиатской стране. В то же время оно стало событием в европейской, а следовательно, и мировой науке того времени. Этот прорыв к высотам современного ему знания, к синтезу достигнутого европейской наукой ощущается в самооценке, которую дал себе Ломоносов: «Меня за Аристотеля, Картезия, Невтона не почитайте. Если же вы мне их имя дадите, то знайте, что вы холопи...» [2]. Он одним великанским махом, личным примером показал,

150
Что может собственных Платонов

И быстрых разумом Невтонов

Российская земля рождать [3].


Но он не остановился на достигнутом уровне; как подлинно великий человек, он проникся общественными потребностями эпохи, общественной необходимостью, пониманием нужд страны и осуществил высший синтез знаний и культуры. В этом смысле Ломоносов не мифический, а реальный, исторический культурный герой. Как Прометей, как Дедал, но только не в легенде, а в действительности.

Ломоносов справедливо иронизировал по поводу того, что «крестьянин смеется астроному как пустому верхогляду». Но нельзя оставить без ответа другой острый вопрос: как сын помора из архангельской деревни Мишанинской стал астрономом, создателем и конструктором оптических приборов, первооткрывателем «знатной» атмосферы Венеры? Ситуация осложняется тем, что основные и самые многочисленные социальные слои России XVIII в. были абсолютно чужды научного знания. В.И. Вернадский в «Очерках по истории естествознания в России XVIII столетия» [4] справедливо отмечал, что поместное дворянство, купечество и духовенство в России были далеки от естествознания; тем более это относится и к угнетенному российскому крестьянству.

В каких же социальных слоях мог пробудиться интерес к естествознанию и технике? Развитие этих сфер знания в первую очередь стимулировалось общегосударственными интересами, требованием государственной политики. Открытие новых земель, развитие мореходства, создание армии, строительство городов, крепостей и каналов – все это требовало точных знаний в картографии и навигации, металлургии и корабельном деле, гидрографии и баллистике, астрономии и минералогии. Освоение новых земель на Востоке и Юге давало множество естественнонаучного материала, который требовалось осмыслить, систематизировать, объяснить.

В этом заключалась одна из важнейших культурных функций государственной политики Петра. Обращаясь к его памяти, Ломоносов писал: «Прозорливый разум свыше просвещенного сего монарха предусмотрел, что и в пространном сем государстве высокие науки изберут себе жилище и в российском народе

151

получат к себе любовь и усердие» [5]. Творчество Ломоносова явилось прямым откликом на призыв Петра европеизировать Россию. Эта тенденция, затухая и возрождаясь вновь, более уже не исчезала из русской истории.



Ломоносову не пришлось работать непосредственно при правительстве Петра. Последовавшую за ним историческую ситуацию грустно-иронически охарактеризовал А.К. Толстой в стихотворной сатире «История государства Российского...»:
Тут кротко или строго

Царило много лиц,

Царей не слишком много,

А более цариц.


И хотя Ломоносов испрашивал у власть предержащих царственных дам «Вашего высокоматерного попечения» о науках, но на смертном одре он признавался академику Я.Я. Штелину: «...теперь при конце жизни моей должен видеть, что все мои полезные намерения исчезнут вместе со мною» [6]. В российской истории подобная опасность была уготована не только ему.

И все-таки, как ни странно, Ломоносов в конечном итоге оказался неправ. Судьба его духовного наследия примечательна. Читающая и думающая Россия преемственно сберегла труды Ломоносова, касавшиеся исторических, филологических исследований, проблем просвещения и экономики. Что же касается его естественнонаучных взглядов, исследований в области химии, физики, астрономии, минералогии, то, на первый взгляд, они канули в Лету вместе со своим автором.

Здесь сказалось то «раздвоение образованного общества» России на преобладающую группу сторонников гуманитарного знания и традиции, с одной стороны, и немногих представителей естественно-технического крыла – с другой. В этой, последней, сфере традиция, заложенная Ломоносовым, прервалась. Но это не означало прекращения развития естественнонаучного знания в России. В.И. Вернадский весьма тонко заметил, что «не традицией и не преемственностью поддерживалась непрерывность хода научного развития в России» [4, с. 47], непрерывность поддерживалась общественной потребностью в развитии естествознания и техники; постоянно и неуклонно возникали новые ростки, которые заменяли вытоптанные и погибшие.

Временное, но длительное забвение научного наследства

152

Ломоносова постоянно волновало русскую общественную мысль, требовало разъяснения и оценки. Н.Г. Чернышевский посвятил этой проблеме немало страниц в знаменитых «Очерках гоголевского периода русской литературы». Он вскрыл одно важное противоречие в судьбе российских ученых и художников. Это противоречие, по его мнению, связано с необходимостью для русского общества решать две задачи: творческую и практически-просветительскую, поисковую и прикладную. Вот что он писал по этому поводу: «...Бэкон, Декарт, Галилей, Лейбниц, Ньютон, ныне Гумбольдт и Либих, Кювье и Фарадей трудились и трудятся, думая о пользе науки вообще, а не о том, что в данное время нужно для блага известной страны, бывшей их родиною» [7].



Ломоносов страстно любил науку, был великим ее деятелем, но шаг за шагом просветитель побеждал в нем ученого, и это было неизбежно. Его гениальные дарования, способности и научные идеи не могли непосредственно взойти на русской почве, поэтому его работы не оказали существенное влияние на европейскую и русскую науку его эпохи. Правда, этот вывод не может быть принят с полной категоричностью. А. Вольта прямо ссылался на Ломоносова как автора кинетической теории тепла и критика учения о теплороде. Г. Дэви повторил почти дословно идею Ломоносова в «Элементах химической науки» без ссылки на автора. С тех пор исследователи ссылались обычно на Дэви как на основателя молекулярно-кинетических представлений, упуская вклад русского ученого.

Автор «Что делать?» продолжал: «Со временем будут и у нас, как у других народов, мыслители и художники, действующие чисто только в интересах науки или искусства; но пока мы не станем по своему образованию наравне с наиболее успевшими нациями, есть у каждого из нас другое дело, более близкое к сердцу – содействие, по мере сил, дальнейшему развитию того, что начато Петром Великим… Русский, у кого есть здравый ум и живое сердце, до сих пор не мог и не может быть ничем иным, как патриотом, в смысле Петра Великого, деятелем в великой задаче просвещения русской земли. Все остальные интересы его деятельности – служение чистой науке, если он ученый, чистому искусству, если он художник, даже идее общечеловеческой правды, если он юрист, – подчиняются у русского ученого,

153

художника, юриста великой идее служения на пользу своего Отечества» [7, с. 577]. И вот Ломоносов вынужден сосредоточить свои силы на решение этой задачи. Отсюда – забота о написании грамматики, о развитии Академии наук, об университетском образовании, об организации лабораторий и экспедиций. Даже знаменитый «Гимн бороде» носит просветительски-антиклерикальный характер, даже льстивые оды имеют целью привлечь внимание царствующих особ к нуждам просвещения.



В.И. Вернадский в своих оценках еще более углубил наше понимание реальных противоречий, с которыми столкнулся в своей научной деятельности Ломоносов. Он видит в судьбе ученого три стороны, составляющие одно единое противоречие: «В истории науки еще больше, чем в личной истории отдельного человека, надо отличать научную работу и научное творчество от научного образования» [4, с. 48].

В судьбе Ломоносова тесно сплелись все эти формы научной деятельности: творчество, как поиск нового знания; применение накопленных сведений, как приложение известного, и просвещение, как распространение света знаний, образование и воспитание народа. Социальные условия России высоко подняли вклад Ломоносова в решение последней задачи, но задержали понимание его значения в научном творчестве.

Одной из проблем культурного развития человечества издавна является соотношение естественнонаучного и гуманитарного мышления. Она весьма обострилась в современном мире, на что обратил внимание Ч. Сноу в своем очерке «Две культуры». Сноу призвал слить воедино обе формы восприятия действительности в едином синтетическом миропонимании. Но в Новое время это не многим удавалось; среди них выдающееся и принципиально важное место принадлежит И.В. Гете, который известен не только своими литературными произведениями, но и работами в физиологии, ботанике, оптике. Однако еще до Гете удивительно полный и глубокий синтез естественнонаучного и гуманитарного знания был осуществлен в России Ломоносовым. Мы видим в нем преобразователя русского языка, основателя нового этапа в русской поэзии, филолога, историка и экономиста. Недаром Пушкин ценил в нем «величайший ум новейшего времени» [8].

Отметим, что внимание к социальным и природным пред-

154

метам не чередовалось внешним образом в занятиях Ломоносова, а органически сплеталось в его деятельности, порождая удивительные явления культурного синтеза. Очень тонко подметил Г.В. Плеханов в творчестве Ломоносова «дыхание космической поэзии» [9]. В истории человеческого духа «космическая поэзия» явление древнее, имеющее свою традицию. Еще народы Шумера и Аккада в поэтической форме рассказали миф об Этане, который на крыльях орла поднялся в космос и сумел увидеть разом всю Землю, затерявшуюся в пространстве. В эпоху Возрождения космические сюжеты вдохновляли музу Дж. Бруно, исполненную астральных устремлений, воспевшую множественность миров.



Навсегда живы ломоносовские строки, которыми он живописует красоту безбрежного неба:
Открылась бездна, звезд полна;

Звездам числа нет, бездне дна [10].


Эти слова и поныне звучат как поэтический эпиграф к нашему космическому веку, как мысленная нить, протянутая к мечтам Циолковского, к полету Гагарина.

Провидческим оком Ломоносов пытается представить, какие открылись бы картины, «когда бы смертным столь высоко возможно было возлететь». Вот что представилось его внутреннему взору, когда он мысленно поднялся к Солнцу:


Там огненны валы стремятся

И не находят берегов,

Там вихри пламенны крутятся

Борющись множество веков;

Там камни, как вода, кипят,

Горящи там дожди шумят [10, с. 118].


Единство научного и эстетического подходов было свойственно Ломоносову и в решающей области его творчества – в сфере химических исследований. Его, если можно так выразиться, «химическое мышление» охватывало и доступную науке того времени область минералогии, и технологию, и явления физические, и математические подходы. Подобное синтетическое восприятие предмета отражало универсальность, синкретизм способа постижения действительности, присущего Ломоносову. Пушкин недаром называл его нашим первым университетом [8, с. 191].

155


Универсальность Ломоносова действительно уникальна. Фактически она родственна духу Возрождения и в первую очередь вызывает по ассоциации образ Леонардо да Винчи. Как и у великого флорентийца, картину мира, которую рисовало воображение Ломоносова, можно в целом назвать механической. Эта форма движения материи была более всего исследована естествознанием, начиная от античных времен и плоть до XVIII в. В Новое время она нашла себе блестящее воплощение в гениальных трудах Галилея, Декарта, Ньютона. Ломоносов опирался на весь опыт механического естествознания и предпринял попытку распространить его представления на химические явления: «...если кто хочет глубже постигнуть химические истины, то ему необходимо изучать механику» [5, с. 75]. Следующая логическая ступень в рассуждениях Ломоносова такова: знание механики невозможно без овладения чистой математикой. Отсюда требование к химику – основательно изучать и знать математику.

Следует отметить, что Ломоносов, учитывая небольшой для своего времени объем применения математики в естественных науках (гидравлике, оптике, аэрометрии, астрономии), удивительно глубоко оценил роль математических методов для успешного решения химических задач. Без применения методов математики немыслимы термодинамика, статистическая физика, кинетика и, конечно, современная теоретическая химия, которая развилась на базе квантовой механики. Математика действительно сделала, как и предвидел Ломоносов, ясным, достоверным и очевидным то, что было в химической науке темно, сомнительно и недостоверно. Это в первую очередь относится к пониманию строения атома, природы химической связи, межмолекулярных взаимодействий. Сейчас назревает новый прорыв математических методов в сферу химического исследования. С одной стороны, он связан с моделированием химических процессов, протекания химических взаимодействий в реальных реакторах, в обширных природных системах, вплоть до глобальных. С другой – математика вторгается в самые интимные стороны химических превращений. Этому служат корреляционный анализ, теория графов, теория информации. Химики вынуждены привыкать к использованию метода Монте-Карло; им приходится иметь дело не только с геометрией, на чем настаивал Ломо-

156

носов, но и общей топологией. Решение современных химических задач совершенно невозможно без привлечения новейшей вычислительной техники, которая быстро захватывает область молекулярных исследователей. Нельзя не поражаться глубине прозрения Ломоносова, который писал: «Все, что есть в природе, математически точно и определенно; хотя мы иногда сомневаемся в этой точности, но наше незнание нисколько не умаляет ее...» [5, с. 149].



В афористически краткой форме Ломоносов писал: «Моя химия – физическая». Однако краткость формулировки не должна закрывать всей сложности поставленной здесь проблемы единства двух наук. В первую очередь коснемся того, как понимал Ломоносов физику. Вот его слова: «...блаженства человеческие увеличены и в высшее достоинство приведены быть могут яснейшим и подробнейшим познанием натуры, которого источник есть натуральная философия, обще называемая физика» [5, с. 535]. Нам никак не следует упускать из виду неоднозначного, двойственного понимания физики, как оно выступает в мировоззрении Ломоносова. Первое традиционно идет от Аристотеля, который понимал под физикой общее знание о природе. Но Ломоносов недаром неоднократно критикует Аристотеля, вычленяя в физике то, что мы ныне относим к физическим формам движения: теплоту, свет, тяготение. Тем не менее известный дуализм термина сохраняется.

Фактически Ломоносов поставил не одну, а две проблемы. Он не просто явился создателем физической химии в современном смысле слова, но и стремился понять место химии в общей системе наук о природе, в натуральной философии. Именно в последнем смысле слова употребляет Ломоносов термин физика, когда говорит предельно лаконично: «Химия есть правая рука физики, математика – глаза...» [5, с. 115].

Здесь химия понимается в широком мировоззренческом плане, как одна из важнейших сторон общего учения о природе. Такую оценку подтверждает следующее высказывание Ломоносова: «Изучение химии имеет двоякую цель: одна – усовершенствование естественных наук, другая – умножение жизненных благ. Последняя цель, к которой с большими денежными затратами и с огромным трудом стремились во все времена, особенно же в настоящем и предыдущем веках, достигла хороших

157


успехов; первая же, намеченная только несколькими любознательными людьми, почти что не обогатила философского познания природы» [2, с. 351]. Практическая сторона химии подробно описана Ломоносовым в знаменитом «Слове о пользе химии». Уже здесь автор выделяет два класса близких и в то же время противоположных по своей природе явлений, разделяя химические тела на естественные, порождаемые природой, и искусственные, изобретенные разумом и смекалкой. Сюда относится приготовление металлов и красок, пищи и напитков, лекарств и пороха.

Получение искусственных продуктов может основываться лишь на знании естественных химических закономерностей, общих принципов природы. Такова диалектика, которую подмечает Ломоносов: «Учением приобретенные познания разделяются на науки и художества. Науки подают ясное о вещах понятие и открывают потаенные действий и свойств причины; художества к приумножению человеческой пользы оные употребляют. Науки довольствуют врожденное и вскорененное в нас любопытство; художества снисканием прибытка увеселяют. Науки художествам путь показывают; художества происхождение наук ускоряют» [2, с. 351]. Приведенная здесь общая оценка взаимоотношений между наукой и практикой не вызывает возражения и в наше время.

Коснемся теперь беспокойства Ломоносова по поводу того, что современная ему химия «не обогатила философского познания природы», т.е. не нашла своего места в общей картине мира. Свыше двух столетий, протекших после того, как было высказано указанное беспокойство, существенно изменили картину. В первую очередь речь идет о том, что химизм предстал как определенная форма движения материи, универсальная для всего видимого мира и не сводящаяся к простым механическим взаимодействиям. Его специфика основывается на глубинных квантово-механических, электромагнитных свойствах атомных и молекулярных частиц. Химическая форма движения предстала в бесконечном многообразии своих конкретно-исторических, эволюционных форм: химизм межзвездного пространства, звезд, пылевых облаков, комет изучается космохимией; развилась химия планет, включающая геохимию; огромны успехи науки в познании химии живого – молекулярной биологии, биохимии,

158


палеобиохимии; биогеохимия, генетическая минералогия, гидрохимия, химия почв, химия атмосферы и океана – таков лишь краткий перечень современных разделов химического знания, изучающего процессы химического развития в природе.

Особую, принципиально важную роль занимает сейчас химическая технология, создающая новые материалы, трансформирующая естественные природные процессы с интенсивностью, превосходящей возможности самой природы. Техногенная эволюция обогнала естественную. Правда, не всегда во имя блага и блаженства людей, как надеялся в свое время Ломоносов, который видел в изобретении пороха средство более гуманного ведения войн. Жизнь и история показали, что химия не только вносит свой вклад в мировоззрение, но и испытывает на себе влияние различных мировоззренческих концепций. И если общество отравлено ядом социальных антагонизмов, то химик начинает синтезировать табун и зарин, бинарный газ и напалм; и если общество стихийно строит свои отношения с природой, то химическое производство отравляет водоемы, почву и атмосферу, превращает в пустыню обширные пространства Земли, вредит здоровью людей. Все это порождает социальные тенденции в химической науке, поскольку химическое производство воздействует на глобальную экологию, на самого человека, таит в себе опасности антигуманного применения достижений химии. Отсюда – необходимость планомерного и разумного использования данных химии в интересах всего человечества.

Великой заслугой Ломоносова является формирование основ физической химии как науки. В работе «Введение в истинную физическую химию» он пишет: «Физическая химия есть наука, объясняющая на основании положений и опытов физики то, что происходит в смешанных телах при химических операциях. Она может быть также названа химической философией, но в совершенно другом смысле, чем та мистическая философия, где не только скрыты объяснения, но и самые операции производятся тайным образом» [2, с. 483]. Следует подчеркнуть, что, отдавая весьма внешнюю дань господствовавшим в России XVIII в. религиозным представлениям, Ломоносов решительно отвергал любые попытки обсуждать научные проблемы с позиций религиозных догм и верований, буквально издеваясь над богословами. Его взгляды близки к деизму, что было прогресс-

159


сивным для своего времени.

В трудах Ломоносова фактически развито атомно-молекулярное учение о строении материи, которое предполагает существование химически неделимых частиц и построенных из них более сложных корпускул. Ломоносову принадлежит идея химического индивидуума. Эта идея лежит в основе понимания более сложных, систем: растворов, сплавов, а также агрегатных состояний веществ. Ломоносову было ясно, что лучшие микроскопы не помогут разглядеть мельчайшие частицы веществ и характер их организации; решение этой задачи под силу лишь химии, что отрицали многие исследователи еще в конце прошлого века. Он писал: «...химия показывает только материи, из которых состоят смешанные тела, а не каждую частицу особливо. На сие отвечаю, что подлинно по сие время острое исследователей око толь далече во внутренности тел не могло проникнуть. Но ежели когда-нибудь сие таинство откроется, то подлинно химия тому первая предводительница будет, первая откроет завесу внутреннейшего сего святилища натуры» [2, с. 353]. Так, собственно говоря, и произошло в истории науки: теория химического строения родилась из чисто химических представлений. В наши дни понятие химического строения приобрело качественное развитие; оно превратилось в учение о физико-химической организации материи, которое включает представление о структурных уровнях (атомы, молекулы, макромолекулы, межмолекулярные агрегаты, мицеллы, коллоидные частицы и т.п.), о способах организации пространства по принципам линейной, двумерной и объемной упорядоченности, наконец, о последовательности процессов во времени. Физико-химическая упорядоченность ныне лежит в основе построения многих макротел: композитных материалов, пленок, мембран, кристаллов с переменной структурой.

Идея химического конструирования в те далекие годы не могла быть осуществлена на молекулярном уровне; Ломоносов реализовал ее в макромасштабе – создавая мозаики из синтетически расцвеченных стекол.

Следует подчеркнуть, что Ломоносов был одним из первых академических ученых, лично внедрявших в практику химической технологии результаты своих исследований. Он разработал рецептуру цветных стекол, изобрел фарфоровую массу, зани-

160

мался анализом руд, солей, биологических продуктов.



Физическая химия Ломоносова исходила из представления о единстве форм движения материи. Опровергнув мнение «славного Роберта Бойля», Ломоносов обосновал закон сохранения материи и движения. Обращаясь к Леонарду Эйлеру, Ломоносов писал в 1748 г.: «Но все встречающиеся в природе изменения происходят так, что если к чему-либо нечто прибавилось, то это отнимается у чего-то другого. Так, сколько материи прибавляется к какому-либо телу, столько же теряется у другого, сколько часов я затрачиваю на сон, столько отнимаю у бодрствования, и т.д. Так как это всеобщий закон природы, то он распространяется и на правила движения: тело, которое своим толчком возбуждает другое к движению, столько же теряет от своего движения, сколько сообщает другому, им двинутому» [2, с. 183]. Характерен вывод Ломоносова о том, что без «выведывания внутреннего строения тел», без химии закрыт доступ к пониманию истинной природы электричества. Последующая история науки вскрыла тесную связь химизма и электричества, привела к развитию представлений об электронной природе химической связи, обогатила понимание природы и свойств электрона. В трубке Крукса электрон выглядит намного беднее и примитивнее, чем в органической молекуле с ее электронными перекрываниями и сдвигами, орбиталями, спиновыми характеристиками.

Ломоносов более чем на столетие опередил развитие взглядов в области механической теории тепла, кинетической теории газов. При этом он отверг распространенные в XVIII в. представления о многих невесомых жидкостях, ответственных за то или иное свойство материи, в первую очередь учения о звукороде, теплороде и в существенной, хотя и неполной степени, – о флогистоне. Последний чаще всего применялся при объяснении химических процессов жизни.

Устремленность Ломоносова к физическим методам обусловила широкое применение им измерительных приборов и физических воздействий при исследовании вещества. Он измерял температурные воздействия, тепловые эффекты, давление газов, объемы веществ, блеск, цветовые характеристики. Многое со­вершалось на наивном уровне, но в принципе указывало то направление развития химической науки, которое ныне вос-

161


торжествовало: от калориметров до фотометров, ЭПР-, ЯМР-спектроскопии, рентгеноструктурного анализа и нейтронографии. Ломоносов верно чувствовал тенденции научного исследования, методов познания в химии.

Когда восторгаются гением, опередившим свое время, то всегда существует опасность представить его как аномалию, как чудо и исключение, а его взгляды – как озарение и откровение, не имеющее почвы и недоступное другим. Но это не так. Чудес не бывает. Подобно тому как возможность появления Ломоносова была заключена в потребностях государственного, экономического и культурного развития России, так и его научные концепции были лишь последовательным развитием идеи, которая витала в сознании многих его современников, но не была в полной мере взята на вооружение как инструмент научного познания. Вот эта идея: в мире нет ничего, кроме движущейся материи; материя может лишь изменить форму своего движения; задача науки – познать законы смены и взаимодействия этих форм. А это – основной принцип неистребимого естественнонаучного материализма. Приверженность ему открыла Ломоносову путь к широким обобщениям и прогнозам в науке, к смелой постановке перспективных задач, к беспрецедентному синтезу знаний.


Каталог: page01
page01 -> -


Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   ...   25


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет