Ббк я 19-6 [Жданов] ж 42



жүктеу 5.04 Mb.
бет11/25
Дата03.04.2019
өлшемі5.04 Mb.
түріКнига
1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   ...   25

Литература

1. Плеханов Г.В. Соч. Т. 3. М., 1928. С. 51.

2. Ломоносов М.В. Полн. собр. соч.: В 10 т. М.-Л.,1950–1959. Т. 2. С. 259.

3. Ломоносов М.В. Полн. собр. соч. Т. 8. С. 206.

4. Вернадский В.И. Очерки и речи. Пг.,1922.

5 Ломоносов М.В. Полн. собр. соч. Т. 1. С. 421.

6. Цит. по: Меншуткин Б.Н. Жизнеописание Михаила Васильевича Ломоносова. М.-Л., 1947. С. 270.

7. Чернышевский Н.Г. Избр. филос. соч. Т. 1. М., 1950. С. 575.

8. Пушкин А.С. Путешествие из Москвы в Петербург // Полн. собр. соч. Т. 7. Л., 1979. С. 191.

9. Плеханов Г.В. Соч. Т. 21. М.; Л.,1925. С. 149.

10. Ломоносов М.В. Полн. собр. соч. Т. 8. С. 120.
1986 г.

162
Д.И. МЕНДЕЛЕЕВ И СОВРЕМЕННОСТЬ


Несколько лет тому назад мне представилась приятная возможность принимать известного американского исследователя советской науки и философии, профессора Массачусетского технологического института Лорена Грэхэма. Когда я поинтересовался его дальнейшими научными планами, он ответил одним словом: «Менделеев». И пояснил, что Б.М. Кедров успел сделать лишь часть работы по изучению наследства Менделеева, связанного с периодическим законом, что впереди огромная работа по изучению ленинградского архива ученого и других источников. Увы, о значении «великого русского химика», как назвал его Грэхэм, мы вспоминаем обычно лишь при упоминании знаменитой Таблицы. Но уже давно художественная интуиция поэта Александра Блока увидела другое: «Твой папа вот какой, – писал поэт 15 мая 1903 г. своей супруге, дочери великого ученого, Любови Дмитриевне, – он все знает, что бывает на свете. Во все проник... При нем вовсе не страшно, но всегда неспокойно... Это всепознание лежит на нем очень тяжело. Когда он вздыхает и охает, он каждый раз вздыхает обо всем вместе. Ничего отдельного или отрывочного у него нет – все неразделимо» [1].

В методе Менделеева мы обычно подмечаем единство аналитического и синтетического подходов. Действительно, такое единство – коренная черта теоретического мышления Д.И. Менделеева. Это проявилось и в его работах в области метрологии, и в установлении фундаментальных законов природы. Но подобная констатация не исчерпывает всей глубины его научного метода. Гениальная интуиция Блока бьет в точку: у Менделеева «все неразделимо». Ему в высшей степени было присуще универсально-синтетическое, системное понимание окружающего мира, природы и общества.

Без преувеличения можно сказать, что периодический закон является высочайшим воплощением системного принципа в естествознании. Исторически он впитал достижения системного подхода биологов, в первую очередь Линнея, учение о гомологических рядах органических соединений Жерара. Но растения и животные, все химические вещества, звезды и межзвездная

163


пыль, галактики и планеты, кометы и метеориты в основе своего вещественного фундамента имеют таблицу Д.И. Менделеева. Таблица является не просто перечнем рядоположенных химических элементов, но их закономерно организованной системой, тотальной целостностью материи.

При этом уже не масса, не тяжесть, не атомный вес, а место в системе определяют качественную специфику элемента; отсюда кажущиеся сбои в таблице (теллур – йод, торий – палладий).

Величие и грандиозность менделеевской системы открыли путь к ее генетической интерпретации, к предсказанию и созданию новых химических элементов.

При этом периодический закон выступает в двух ипостасях: как основа внутренней систематики элементов и как организующий принцип их бытия в Космосе, на Земле, в геохимии, биохимии, химической технологии, т.е. как внешняя рама мироздания.

К сожалению, недостаточно оценен вклад Д.И. Менделеева в понимание системной природы движения и обмена веществ на планете. А ведь именно на этой основе возникло современное учение о биосфере, экология окружающей среды. Именно здесь велик вклад Вернадского.

Таблица неожиданным образом освещает проблемы экономики, позволяет определить научно-технический потенциал страны, выступает критерием ее развития. Так, В.И. Вернадский отмечал [2], что из 61 элемента, которые использует человечество, в России дореволюционной добывался 31, а в реальных количествах использовалось лишь 17. За время социалистических преобразований не только резко возросло число используемых элементов, но были созданы ранее не существовавшие: жолиотий, резерфордий, курчатовий, нильсборий. Таков был революционный скачок в развитии страны по сравнению с тем временем, когда Вернадский возмущенно восклицал: «Глину привозят из-за границы!»

Менделеев стремился целостно рассматривать весь процесс обмена веществ между обществом и природой. Отсюда его внимание к проблемам сельского хозяйства и перерабатывающей промышленности, водной и лесной мелиорации, циклическому использованию отходов производства. Его волнуют проблемы

164


роста населения в сопоставлении с потенциалом биосферы, перспективы перехода человечества к автотрофному питанию: «Как химик, я убежден в возможности получения питательных веществ из сочетания элементов воздуха, воды и земли помимо обычной культуры, т.е. на особых фабриках и заводах, но надобность в этом еще очень далека от современности, потому что пустой земли еще везде много... и я полагаю, что при крайней тесноте народонаселения раньше, чем прибегать к искусственному получению питательных веществ на фабриках и заводах, люди сумеют воспользоваться громадной массой морской воды для получения массы питательных веществ, и первые заводы устроят для этой цели в виде культуры низших организмов, подобных дрожжевым, пользуясь водою, воздухом, ископаемыми и солнечной теплотой» [3]. Получение белка из углеводородов дрожжевым методом ныне стало реальностью.

Менделеева смело можно причислить к когорте основателей глобалистики – науки об общих закономерностях развития человечества, о мировом рынке, демографических тенденциях, межнациональных и межгосударственных отношениях. Поле его интересов охватывает глобальную экономику и политику. В системе мировых взаимодействий он анализирует исторические судьбы России.

«Как принципиально убежденный реалист, я принадлежу к числу уже немалочисленных ныне противников всяких войн, всяких международных столкновений. Но это вовсе не значит, по моему мнению, что разоружение страны можно было бы ныне уже начать, даже такой многоземельной страны, какова Россия. Она лакомый кусок для соседей Запада и Востока, потому именно, что многоземельна, и оберегать ее целость всеми народными средствами необходимо...» [4]. Вряд ли Менделеев разделил легкомысленные восторги по поводу расчленения великой державы на нежизнеспособные осколки под лживые и демагогические крики о «возрождении» и «суверенитете» России. Резко писал он, что русскому народу надо «сплотиться с молодым пылом для защиты всяких попыток отнять у нас хоть пядь занятых там – на Тихом океане – берегов» [5].

Ученый прозорливо настаивал на установлении прочнейшего, теснейшего политического, таможенного и иного союза с Китаем, полагая, что такой союз станет предтечей общего мирного

165

союза человечества.



Менделеев удивительным образом подхватил фундаментальные идеи глобальных тенденций развития мировой экономики и политики. «Я давно говорил, что Тихий океан – Средиземное море будущего», – так высказывался еще Герцен [6]. Аналогичную позицию занимал другой мудрый человек, Карл Маркс. Вот что он писал: «И тогда Тихий океан будет играть такую же роль, какую теперь играет Атлантический океан, а в древности и в средние века Средиземное море – роль великого водного пути для мировых сношений, а Атлантический океан будет низведен до роли внутреннего моря, которую теперь играет Средиземное море» [7].

Глобальное понимание судеб родины толкало Менделеева на смелые предложения осваивать Северный морской путь, полнее раскрывать богатства Сибири. «Страна-то, ведь, наша особая, стоящая между молотом Европы и наковальней Азии, долженствующая так или иначе их помирить» [8].

Решение исторических проблем родины соединилось у Менделеева в одной мечте: развитие производительных сил страны, в первую очередь промышленности. Необходимо знамя, говорил ученый, под которое могли бы собраться работники русского технического развития. И, по его мнению, это знамя – индустриализация. «Больше фабрик и заводов», – восклицал он. Это знамя было подхвачено политикой индустриализации, провозглашенной партией большевиков. В последующем оно позволило превратить Россию во вторую промышленную державу мира, отстоять независимость страны в величайшей войне, разбить фашизм. К сожалению, под модную болтовню о постиндустриальном, информационном и еще невесть каком обществе ныне идет растаскивание индустриальной мощи страны, ее деиндустриализация.

В свое время другом и единомышленником Менделеева был граф С.Ю. Витте – министр финансов, некоторое время председатель Комитета министров. Вот что он писал: «Вообще вопрос о промышленности в России еще не оценен и не понят. Только наш великий ученый Менделеев, мой верный до смерти сотрудник и друг, вопрос этот понял и постарался просветить русскую публику» [9].

Однако властвующая элита тех времен не признавала ни

166


Менделеева, ни Витте. «Российская или только императорская Академия наук?», – гневно и публично вопрошал Бутлеров, узнав об организованном правящей кликой провале кандидатуры Менделеева на выборах в Академию. Витте был смещен со своего поста упомянутой кликой, о которой светлейший князь не очень изящно высказался: «Кучка дегенератов, которые, кроме своих личных интересов и удовлетворения своих похотей, ничего не признают».

Именно по вине этой «кучки» Россия потеряла Аляску, половину Сахалина, Курильские острова, фактории в Калифорнии, на Гавайях.

В связи с модными в наши дни разговорами об обществе потребления принципиальный характер носят размышления Менделеева о народном благе. «Благо народное, все его богатство и все будущее определяются не столько развитием потребления, сколько ростом производства ценностей и потребностей или полезностей... Потребительство, доводимое подчас даже до истребительства, свойственно и животному, и всему начальному быту людей, умеющему истощать, обирать и все требовать» [5, с. 317]. Утверждая, что производительная часть деятельности много важнее потребительской для «блага народа», Менделеев отнюдь не провозглашает аскетический идеал; его задача – развить творческие, конструктивные, созидательные начала в народе. Отсюда его призывы прокладывать железные дороги, организовать воздухоплавание, сооружать нефтеперегонные заводы, производить химические удобрения, орошать сухие степи юга России, создавать лесные полосы, строить каналы и плотины, развивать Сибирь, Донбасс, Кавказ. Для этого надо «подчинить интересы частные государственным и только через них человеческим» [10]. Полезно бы об этом помнить нашим радетелям общечеловеческих интересов, предающих ради этого интересы государственные.

Менделеев крайне резко выступил против «крепостной зависимости» России от Европы. «Как «азиат», во-первых, считаю Европу лишь малой частью того материка, на котором совершается развитие человечества, а во-вторых, не забываю истории дремлющих еще, но, быть может, долженствующих проснуться народов Азии» [11]. При этом ученый не отрицает, что «можно и большому народу внести кое-что в историю, а потом

167

стушеваться или сойти на дальний план, даже личность потерять народную» [11, с. 76].



Менделеев чувствовал, что кому-то хочется, чтобы замерло развитие России; но «замереть России – гибель!» – предупреждал он.

Подобно великому художнику земли русской Льву Николаевичу Толстому, Менделеев много думал над проблемами и судьбами русского крестьянства, и выводы обоих гигантов удивительно совпали.

Социально-производственную структуру сельского хозяйства России Д.И. Менделеев связывал, в первую очередь, с общинной традицией землепользования: «Артельно-кооперативный способ борьбы со злом капитализма, со своей стороны, считаю наиболее обещающим в России, именно по той причине, что русский народ, взятый в целом, исторически привык к артелям и общинному хозяйству» [12]. Артельное начало он считал крайне перспективным и в организации переработки сельскохозяйственного сырья (сыроварение, консервирование, винокурение и др.). Агроиндустриальные объединения, общинные фабрики, заводы, рудники – об этом мечтал Д.И. Менделеев.

В связи с этим коснемся отношения Менделеева к капитализму вообще. Ученый считал его неизбежной, но временной стадией экономической жизни. Понимая характер первоначального капиталистического накопления, он отмечал, что «богатство можно приобрести грабежом». Замечательно глубоким является суждение Менделеева, что капитал есть материализованная история людского труда, т.е. прошлый овеществленный труд.

Тем не менее, завоевав весь мир, капитал «потеряет свое современное значение, уступая и теперь напору труда, соединенного с наукой» [13].

Напор труда, соединенного с наукой, – боевой девиз и нашего времени. Вся история человечества и его современные беды, кризисы и конфликты свидетельствуют в пользу менделеевского вывода: «Но материальность и возможность уничтожения капитала, сравнительно с духовностью и неуничтожимостью наук, внушает уверенность, что значение и величина капитала ограни­чивается некоторым пределом во времени уже ныне достигнутым, а для наук, очевидно, нет предела» [13].

168

Нет, не утратили мысли и идеи Д.И. Менделеева своей актуальности в наш век, как не утратил своего значения периодический закон. Союз мощного промышленного потенциала, просвещения, труда, науки и образования, духа общинности и артельности, патриотизма и гуманизма – об этом мечтал великий мудрец. Эти принципы неколебимы.


Литература

1. Александр Блок. Письма к жене // Литературное наследство. Т. 89. М., 1978. С. 130.

2. Вернадский В.И. Очерки и речи. Т.2. Пг., 1922. С. 65.

3. Менделеев Д. И. Работы по сельскому хозяйству и лесоводству. М., 1954.

4. Менделеев Д.И. Соч. Т. 24. С. 257.

5. Менделеев Д.И. Заветные мысли. М.,1995. С. 202.

6. Герцен А.И. Былое и думы. М., 1947. С. 136.

7. Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 7. С. 233.

8. Менделеев Д.И. Соч. Т. 21. С. 385.

9. Витте С.Ю. Воспоминания. М., 1960. Т. 2. С. 505.

10. Менделеев Д.И. Соч. Т. 19. С. 187.

11. Менделеев Д.И. Соч. Т. 20. С. 75.

12. Менделеев Д.И. Границ познанию предвидеть невозможно. М., 1991. С. 74.

13. Менделеев Д.И. Соч. Т. 16. С. 323.


1984 г.
СВЕТ РАЦИОНАЛИЗМА
«Старейшиной физиологов мира» – Princeps physiologum mundi – был провозглашен Иван Петрович Павлов на Всемирном физиологическом конгрессе в 1935 г. До Павлова подобного звания в своей области был удостоен лишь великий немецкий математик Карл Гаусс, труды которого оказали решающее влияние на развитие теории чисел, алгебры, геометрии, математической физики, астрономии, теории магнетизма и электричества и даже геодезии. Два гения соприкоснулись, формируя общее поле рациональной мысли.

Разумный подход к действительности, рациональное отношение ко всем многообразным сторонам и проявлениям как

169

внешнего мира, так и внутренней природы человека, – идеал, к которому всегда стремились лучшие умы человечества. Достижение этой цели – длительный и сложный исторический процесс, связанный с борьбой и преодолением противоположных тенденций. Сколько пророков предрекало бессилие разума, его неспособность познать мир и овладеть его тайнами. Сколько было, да и до сих пор сохраняется пережитков неточного, ненаучного мышления, поклонников и проповедников невежества, религиозного мировоззрения, мистических поисков. Не перевелись спириты, столовращатели, охотники за аурой, сторонники телекинеза.



Одним из самых беззаветных борцов за идеи рационализма был великий русский физиолог Иван Петрович Павлов. Именно о нем можно сказать словами Гегеля: кто разумно смотрит на мир, на того и мир смотрит разумно.

Научный подвиг Павлова состоял в том, что он взял на себя решение самой трудной, самой сложной задачи: выяснить законы работы мозга. Он начал реализацию программы, четко и ясно сформулированной В.И. Лениным как выразителем передовой философской мысли: «Нельзя рассуждать о душе, не объяснив, в частности, психических процессов; прогресс тут должен состоять именно в том, чтобы бросить общие теории и философские построения о том, что такое душа, и суметь поставить на научную почву изучение фактов, характеризующих те или другие психические процессы» [1]. Задача заключалась в том, чтобы проследить превращение энергии внешнего раздражения в факт сознания.

Решить такую грандиозную задачу лобовой атакой было невозможно. Нужно было найти ту элементарную клеточку, которая в простейшей и вместе с тем концентрированной форме составляет физиологическую основу поведения, высшей нервной деятельности. Такой клеточкой стал условный рефлекс. Учение о рефлексах ведет свою историю со времен Декарта, оно было возрождено Сеченовым в середине прошлого века, но ему долго не хватало необходимой экспериментальной физиологической и теоретической основы. Ее сформулировал Павлов.

Трудно представить, сколько нужно было смелости и силы, чтобы резко и вдруг прекратить традиционные исследования по физиологии пищеварения и кровообращения, исследования, по-

170

лучившие мировую славу. Тем не менее такой шаг был сделан Павловым во имя нового, во имя неизведанного и неизвестного.



Некоторые его сотрудники считали это научным самоубийством. Немецкий коллега, узнав о переключении Павлова на условные рефлексы, кричал: «Это не физиология!» Но, сконцентрировав весь свой блестящий опыт предшествующих исследований, виртуозность экспериментальных методик, мощь ума, Павлов пошел на решительный штурм твердыни.

Свою знаменитую речь «Естествознание и мозг» Павлов начал словами: «Можно с правом сказать, что неудержимый со времени Галилея ход естествознания впервые заметно приостанавливается перед высшим отделом мозга, или, общее говоря, перед органом сложнейших отношений животных к внешнему миру. И, казалось, что это недаром, здесь действительно критический момент естествознания, так как мозг, который в высшей его формации – человеческом мозгу – создавал и создает естествознание, сам становится объектом этого естествознания» [2]. С гениальной силой был проявлен Павловым столь высоко ценимый Марксом дух ни перед чем не останавливающегося теоретического исследования.

Павлов отвергает попытки судить о внутренних процессах у животных по образцу человеческих субъективных состояний и выдвигает материалистическое требование объективного изучения поведения животных, строго научного сопоставления взаимодействия внешнего мира и ответных реакций животного организма. Он указывает, что животный организм находится в непрекращающемся взаимодействии и относительно уравновешенном состоянии с внешним миром благодаря наличию определенных реакций на внешние и внутренние раздражения. Эти реакции осуществляются нервной системой в виде рефлексов.

«Что такое рефлекс физиологов? – спрашивает И.П. Павлов. – Здесь есть три главных элемента. Во-первых, непременный внешний агент, производящий раздражение. Затем определенный нервный путь, по которому внешний толчок дает себя знать рабочему органу. Это – так называемая рефлекторная дуга, цепь из воспринимающего нерва, центральной части и центробежного, или относящегося, нерва. И, наконец, закономерность: не случайность или капризность, а закономерность реакций» [2, с. 341].

171

Изучение условных рефлексов позволило Павлову установить основные формы движения нервных процессов: раздражение и торможение. Растекание и распространение этих процессов по коре, их концентрация в тех или иных пунктах, взаимные переходы лежат в основе работы головного мозга.



На основе павловской теории развилась наука о физиологии органов чувств, способных воспринимать и разлагать воздействия внешнего мира. Метод условных рефлексов позволяет устанавливать пределы, вплоть до которых тот или иной орган чувств может анализировать падающие на него раздражения. Таким путем удалось установить, например, что собака слышит звуки, недоступные для человеческого уха. Помимо анализаторов, воспринимающих воздействия внешнего мира (глазной, ушной, кожный, ротовой и др.), надо признать в больших полушариях существование особых анализаторов, которые имеют целью разлагать огромный комплекс внутренних явлений, происходящих в самом организме. Так были заложены основы учения о связи коры головного мозга с внутренними органами.

Павлов твердо установил ведущую и координирующую роль больших полушарий мозга в жизнедеятельности организма, установлении правильных взаимоотношений между организмом и средой. Он учил, что «чем совершеннее нервная система животного организма, тем она централизованней, тем высший ее отдел является все в большей и большей степени распорядителем и распределителем всей деятельности организма, несмотря на то, что это вовсе ярко и открыто не выступает» [2, с. 318–319].

Этот вывод ученого имеет существенное значение и для теории культуры. Он направлен против попыток представить человека в качестве раба инстинктов, унаследованных от животной стадии развития форм поведения, против утверждения определяющей роли древних мозговых структур, ответственных за регулирование простейших вегетативных функций. Существенной роли древних подкорковых центров, врожденных инстинктов Павлов и не отрицал. Суть в том, что функционирование этих систем берется под контроль со стороны эволюционно самого молодого и прогрессивного образования – новой коры, задача которой, подчеркивал Павлов, приводить работу органов в соответствие с социальными требованиями окружающей об-

172


щественной среды, уравновешивать внешние и внутренние реакции организма.

Развившиеся физиологические механизмы позволяют осуществить гармоничную реакцию организма соответственно требованиям и нормам культуры. Если этого не происходит, то виновны не гены, не инстинкты, не подкорковые слои клеток, а ненормальные, уродливые, извращенные условия существования. Их-то и следует изменять, а не начинять мозг допингами, транквилизаторами, седативами, возбуждающими или угнетающими, но всегда истощающими нервную систему.

Учение об условных рефлексах, созданное гением Павлова, позволило ответить на многие вопросы: каким образом возникают новые связи организма со средой, как они анализируют внешнее раздражение, что такое гипнотическое состояние и сон, как возникают нарушения нервной деятельности, неврозы. Павлов, обогащенный результатами своих работ над животными, обратился к изучению высшей нервной деятельности человека. Он подчеркивал, что было бы большим легкомыслием непосредственно переносить на человека все закономерности, обнаруженные при изучении физиологии животных. Нельзя третировать человека во время опыта, как собаку, – таков его принципиальный запрет.

Одновременно Павлов установил общие физиологические закономерности высшей нервной деятельности человека и животных и содействовал развитию научной психологии. Выдвинув концепцию второй сигнальной системы, он особое внимание уделил значению слова, как физиологического возбудителя деятельности организма: был открыт путь к уяснению, каким образом оно вызывает двигательные, вегетативные реакции. Серьезное значение для эволюционной и сравнительной физиологии имеют выводы Павлова о типах нервной системы.

В современной ему психологии Павлова не удовлетворяло отсутствие объективных научных законов, отражающих мир психических явлений. Посещая клиники нервных болезней, он с глубоким удовлетворением отмечал, что физиологическое понимание неврозов не есть фантазия, что установленные им закономерности работы нервной системы, коры головного мозга полезны для психологов и психиатров. При этом он искал источник «поломок» нервных механизмов в чрезмерных перегрузках

173


и срывах, которыми полны жизненные ситуации, искал их социальную обусловленность.

В начале своей научной работы Павлов, казалось бы, и не ставил перед собой в явной форме задачи познания тайн высшей нервной деятельности, законов функционирования мозга. Вся мощь его научного интеллекта, изощренность в постановке опытов и разработке методик были подчинены одной цели: установить закономерность работы внутренних органов у животных, поставить на рациональную основу способы терапевтического воздействия при тех или иных заболеваниях. При постановке самых специализированных опытов на животных Павлов всегда имел перед собой некоторую сверхцель, которая была подлинной внутренней пружиной всей его кипучей творческой жизни, а именно: что дает данное исследование для понимания человека? Высшая цель, или, используя термин Станиславского, сверхзадача, в конечном итоге определяла направленность действий и мышления великого физиолога, строгую, железную и вполне диалектическую логику развития мысли.

В речи при получении Нобелевской премии, которая как бы подводила черту под целым периодом напряженнейшей научной работы в области физиологии пищеварения, Павлов говорил, характеризуя акт пищеварения, что он «олицетворяет собой жизненный процесс во всем его объеме, от элементарнейших физических свойств организма, как Закон тяготения, инерции и т.п., вплоть до высочайших проявлений человеческой натуры» [2, с. 115].

Это очень важная мысль. Ход ее, кстати, роднит Павлова с немецкой классической философией, натурфилософские проявления которой он с такой иронией отвергал, характеризуя шеллингианские увлечения русского физиолога Велланского. А ведь Гегель отмечал: «Легко различают, животным или человеческим образом удовлетворяет человек свои потребности. Человеческое – это тот аромат, который распространяется на всю его деятельность. Кроме того, у человека есть не только содержание простой жизненности, но в то же время бесконечный круг высших проявлений, деятельностей и целей, само содержание которых является бесконечным, всеобщим... Собственно, физиология должна была бы понять человеческий организм, человеческий облик как единственно соответствующий духу; в этом

174

отношении она сделала еще весьма мало» [3].



Понять соответствие человеческого облика и человеческого организма природе его духа – задача, родственная искусству, эстетическому восприятию действительности. Вспомним галерею образов репинских бурлаков или рембрандтовские портреты: на этих полотнах каждая деталь изображенного человеческого тела говорит о судьбе, о душе, о характере человека. Древние индусы в «Законах Ману» рекомендовали дипломатическим послам постигать скрытый смысл непроизвольных и тайных движений, мимики, жестов собеседников для выяснения их истинных намерений. Но и эта рекомендация основана на представлении о целостной природе индивида.

Заслуга Павлова состоит в том, что от эстетических прозрений, догадок и представлений обыденного сознания он сделал важный шаг к разумному, рациональному пониманию чудовищной сложности процессов, совершающихся в организме. Каждое представление, переживание, мысль, понятие в каждом конкретном случае есть особое, отдельное состояние организма в целом, всех его органов и тканей в частности, особый способ их функциональной связи.

Нельзя, однако, с молитвенным благоговением останавливаться перед этой целостностью и единством организма. Разум требует его аналитического познания, выявления законов, способов формирования, взаимных зависимостей в форме числа и меры, в форме власти над явлением. Из изучения субстрата физиологических процессов, в том числе и мозга, не понять, почему механику Ньютона сменила механика Эйнштейна, почему академик Павлов перешел от исследования процессов пищеварения к решению проблем высшей нервной деятельности. Но на основе строгих физиологических, биохимических, биофизических методик можно понять, как воспринимают внешнюю энергию раздражителей анализаторы, как движутся в нервной системе процессы возбуждения и торможения, как возникают в коре больших полушарий определенные фазовые состояния, как взаимодействуют те или иные участки, складываясь в функциональную мозаику удивительного мыслящего тела, отражающего бесконечность всех возможных форм.

В творчестве Павлова на физиологическом объекте реализован закономерный процесс оборачивания метода познания –

175

именно так характеризовал это явление Маркс в своих математических рукописях.



На первом этапе Павлов исследовал некоторый элементарный физиологический процесс (работа слюнной железы и пр.) с точки зрения того, как он детерминирован внешними условиями: формой, силой, сменой, характером внешних раздражителей. Это позволило установить основные закономерности протекания рефлекторного акта, нервного процесса. На следующем, принципиально новом этапе понятые им закономерности физиологического феномена условного рефлекса Павлов использует для вскрытия способа отражения, восприятия, анализа этих условий в мозге животного, а затем – и человека.

Павлов подмечает постоянное участие психики даже в самом элементарном процессе выделения желудочного сока и сразу же перебрасывает свои наблюдения к специфике человека: нельзя понять аппетита, процесса принятия пищи, не учитывая социально детерминированных вкусов и привычек, социальных условий жизни людей – таков вывод Павлова. Поэтому он требует при анализе процесса принятия пищи учитывать и влияние таких факторов, как сервировка стола, застольная беседа, звучащая музыка и даже ритуальное благословение пищи.

Нет, не прост был наш великий физиолог, отлично понимал он все богатство и сложность человеческой натуры. Но только знал он и то, что сложное можно понять лишь исходя из первоначального вычленения элементарного.

Павлов понимал, что исследует законы работы мозга, а не перипетии человеческой культуры, не социальный феномен. Но ему было ясно, что специфика работы мозга – носителя, субстрата идеального – детерминирована формами человеческой культуры. Он шаг за шагом приближался к пониманию того, как же реализуется эта детерминация, стремился истолковать разумное человека в его целостности, в единстве сердца и разума, чувственного и рационального. К этому он тяготел на протяжении всей своей жизни. Конечно, не все он смог и не все успел, но намеченный им путь был плодотворным.

Начав научное изучение высшей нервной деятельности, Павлов закономерно встретил бурную реакцию со стороны тех, кто от века эксплуатировал человеческое невежество в этой самой сложной и деликатной сфере. Борясь с идеалистами всех

176


мастей, он отстаивал и развивал материалистическую точку зрения, которую воспринял у русских революционных демократов прошлого века, у И.М. Сеченова. Как не вспомнить здесь и рационалиста Гегеля, который об агностиках говорил, что их страх перед заблуждением следовало бы признать скорее страхом перед истиной.

С присущей ему остротой Павлов подметил, что у психологов и физиологов, стоящих на идеалистических позициях, дуалистов и анимистов, как он их называл, «имеется желание, чтобы их предмет оставался неразъясненным, вот какая странность!». Он бросает им бичующее обвинение во «вредном, ... паскудном стремлении уйти от истины...» [2, с. 473, 475].

Критикуя в своих выступлениях на знаменитых «средах» буржуазных психологов и физиологов, Павлов вскрывает корни их ошибок. По его же выражению, ведет жестокую борьбу, воюет с психологом Кёлером, который стремился увести науку в дебри мистики и агностицизма, утверждал, будто наш ум не имеет отношения к нашему мозгу.

Павлов затратил немало сил на борьбу с распространенным в его эпоху агностицизмом. В конце XIX в. в европейской философии и естествознании все громче раздается призыв: «Назад к Канту!» Назад – от хитрой гегелевской диалектики, таящей в себе выводы революционные; назад – от материализма, который взят на вооружение рабочим классом. Эта реакция коснулась и широких кругов естествоиспытателей. Именно в то время физиолог Дюбуа Реймон выступил с кличем «ignorabimus!» («никогда не узнаем!»). Он объявил непознаваемыми проблемы, связанные с сущностью жизни, природой сознания. Этот, по выражению Тимирязева, «восторг невежества» захватил многих ученых, в том числе физиологов. Наступление агностицизма на науку было встречено в штыки всем фронтом рационалистической мысли, которая следовала тезису, провозглашенному еще Гегелем: «У скрытой и замкнутой в начале сущности вселенной нет силы, которая могла бы противостоять дерзанию познания» [4]. С критикой агностицизма выступил прогрессивный немецкий ученый Эрнст Геккель, который издал в противовес теориям Дюбуа Реймона книгу «Мировые загадки». И разве мог остаться в стороне от этой борьбы Павлов! В своих лекциях по физиологии, прочитанных в 1912–1913 гг., он бросается в бой: «Надо

177

прежде всего сказать, что эти ignorabimus'bi теперь уже не в моде. В свое время это выступление Дюбуа Реймона произвело чрезвычайное впечатление. Было время, когда человеческое знание накоплялось очень медленно. Тогда частенько у людей была манера ставить границы силе человеческого ума. Говорили: «Вот это ты, ум, узнаешь, ну а дальше, господин ум, не пойдешь». Почему-то даже находили какую-то отраду в том, что человек всего не узнает. Я считаю наоборот, мне гораздо приятнее сознавать, что я все могу узнать. За последние полстолетия естествознание идет вперед так быстро, что привычки – ставить пороги человеческому знанию – исчезают. Сколько уже было провалов тех господ, которые хотели поставить границы человеческому уму» [5].



Но темные силы не оставляли Павлова в покое и вели против него планомерную борьбу не только научными, но и всякими иными методами. Чтобы подорвать авторитет Павлова и его учения, был пущен слушок: «А материалист-то ваш ходит в церковь, верует в бога – вот и вся ему цена». Эта клевета сопровождалась ссылками на то, что не он первый, не он последний – есть верующие ученые. Такие ученые действительно были и встречаются сейчас. Но Павлов к ним отношения не имел.

В своих автобиографических заметках Павлов рассказывает, как он, сын священника, выросший в религиозной среде, порвал со сложившимися в семье взглядами и под влиянием литературы 60-х гг., в особенности Писарева, все свои умственные интересы обратил в сторону естествознания. Впоследствии Павлов заявил: «Я сам рационалист до мозга костей и с религией покончил». В письме к священнику Е. Кондратьеву (1928 г.) Павлов вполне определенно писал: «Я сам неверующий», и далее приводил следующий эпизод: «Вы спрашиваете, есть ли большие ученые верующие? Конечно, были и есть. Я хорошо помню, в каком неловком положении я оказался, когда несколько лет тому назад, стоя рядом со знаменитым английским химиком Рамзеем во время службы в Вестминстерском аббатстве по случаю 250-летнего юбилея Лондонского королевского общества, вздумал развлекать его какими-то посторонними замечаниями, а он так молитвенно был настроен». Павлов неоднократно говорил, что религиозная вера порождена страхом первобытного человека перед могущественными силами природы; он счи-

178

тал, что в современном обществе религия – удел слабых характеров, способ самозащиты от социальных трудностей, и, как физиолог, настаивал на осторожном подходе к таким людям, чтобы их не сломать. Нет, он не одобрял грубых, наезжательских методов «борьбы» с религией, полагая, что религиозные предрассудки должны быть сами собой постепенно изжиты.



Более тонкие критики павловского учения делали упор на то, что условными рефлексами не объяснишь всей сложности психических явлений. «Как понять все свершения духа с помощью собачьих рефлексов?» – вопрошали оппоненты. Павлов неоднократно заявлял, что учение об условных рефлексах лишь первый шаг на пути познания невероятно сложной задачи исследования высшей нервной деятельности. Наблюдая за орудийной деятельностью обезьян, за тем, как они манипулируют предметами, Павлов отмечал, что уже здесь нельзя ограничиваться рефлексом, поскольку у обезьяны возникает новое качество в поведении – понимание взаимоотношений предметов внешнего мира, формирование знания, уловление нормальной связи вещей.

На основании лишь условных рефлексов так же мало можно понять сложное поведение животного, как на базе марксова учения о товаре нельзя понять непосредственно деятельность транснациональной капиталистической корпорации. Но и в том, и в другом случае мы имеем дело с элементарной исходной клеткой познания, восходя от которой можно постепенно понять и воспроизвести явления неизмеримо более сложные.

Чтобы проиллюстрировать то, насколько был Павлов далек от упрощенческого, вульгарного понимания человеческой деятельности, стоит рассказать, со слов слушателей его лекций, какие требования он предъявлял к культуре мышления, умственной, познавательной деятельности.

«Я с юношества и до сих пор провел жизнь в лаборатории. Там я наблюдал работу ума. Передо мной прошли сотни ученых и учеников. В лаборатории я имел уголок действительности. Там я имел возможность наблюдать изменения действительности, действующие на ум. Микроскопы, телескопы изменяют действительность, и последняя может представиться в искаженном виде. Слова могут иметь различный смысл, и выводы могут быть часто ошибочны. Задача ума – представить все ясно. Что-

179

бы работа ума была плодотворна и цель достигнута, ум должен постичь действительность и найти способ управления этой действительностью.



Первое свойство ума – чрезвычайное сосредоточение мысли. Только через сосредоточение мысли можно прийти к знанию, к пониманию истины так, как она есть на самом деле. Отличительная черта гениальных умов – сосредоточенность, а не беготня, подвижность мысли. Подвижность мысли – слабость ее, сосредоточенность – ее сила.

Второе свойство ума – беспристрастие. Необходимо полное беспристрастие в суждении о действительности. Ум не должен быть в плену у привычки. Нужно быть, с одной стороны, внимательным, а с другой – спокойным.

Третье свойство ума – абсолютная свобода мысли. Без свободы нельзя увидеть ничего истинно нового.

Четвертое свойство ума – познавательность. Мысль стремится войти в соприкосновение с действительностью, никакой промежуточной среды не должно быть, последняя может исказить действительность. Путем упорного труда, долгих наблюдений приближается ученый к «осязанию» действительности. Отчетливо нужно сознавать, чего не понимаешь. Смелость признания своего непонимания – признак ума. Некоторые удовлетворяются полупониманием, и только великие умы стремятся к полному пониманию, к ясному осознанию истины.

Пятое свойство ума – привязанность к идее, которой ум интересуется. Необходима ревность ума в области достижения истины, радость истине. При испытании надо уметь отказаться от идеи, если она неверна.

Шестое свойство ума – детальность мысли. Ум стремится к познанию всех частей действительности. Действительность выражена разнообразно: мерой, весом, степенью, числом. Необходимо вычисление, проверка. Иногда маленькое явление опрокидывает вверх дном все своей подробностью.

Седьмое свойство ума – простота мысли. Простота и ясность – идеал ума. Ум стремится к правильному, ясному видению действительности.

Восьмое свойство ума – смирение. Если истина достается с большим трудом, то человек научается смирению. Великие умы всегда отличаются скромностью».

180

Только бесстыдное лицемерие и зависть могли приписать человеку, так глубоко анализирующему умственную деятельность, мысль, будто ее всю можно свести к слюнным собачьим рефлексам. Зато вновь приходят на память слова другого рационалиста, Гегеля: «Разум – это высшее соединение сознания и самосознания, т.е. знания о предмете и знания о себе» [6].



Павлова особенно коробит, раздражает и возмущает способ мышления, когда, оперируя словами, понятиями, категориями, не в состоянии связать их с действительностью, с реальным миром. Это какие-то специалисты слов! Это какая-то особенная порода людей, твердит он непрерывно и требует: «Если ты хочешь употреблять слова, то каждую минуту за своими словами разумей действительность».

Великий физиолог был врагом иррационализма, интуитивизма, мистики в любых формах и проявлениях: не откровение, не интуиция, а разумное познание – вот путь к истине. В этой связи к методу Павлова полностью применимы ленинские слова: «разобраться – хотя бы ценою неимоверных усилий, но разобраться» [7].

Нередко нашего физиолога обвиняли в эмпиризме, поскольку он требовал снимать шляпу перед «господином фактом». Однако весь его научный подвиг свидетельствовал о том, что всю жизнь он последовательно руководствовался девизом: когда нет теории, то не видишь и фактов. К чести Павлова и русского естествознания в целом, ему принадлежит заслуга в разработке широчайших теоретических представлений.

Но если отбита атака на методологию Павлова, то нельзя ли его скомпрометировать политически, отсечь от народа, лишить Родины? Недоброжелатели нашей страны, недоброжелатели Павлова, воспользовавшись трудностями первых лет советской власти, разрухой и голодом, нехваткой средств и оборудования для научной работы, стали соблазнять ученого неограниченными возможностями шведских лабораторий. В создавшуюся ситуацию решительно вмешался Ленин. Шведскому Красному Кресту за подписью Ленина был послан ясный ответ: «...в настоящее время Советская Республика вступила в период интенсивного хозяйственного строительства, что требует напряжения всех духовных и творческих сил страны и делает необходимым эффективное содействие и сотрудничество таких выдающихся ученых, как профессор Павлов» [8]. Декрет Советского пра-

181

вительства о создании условий для научной работы Павлова, подписанный Лениным, подчеркивал «совершенно исключительные заслуги академика И.П. Павлова, имеющие огромное значение для трудящихся всего мира» [9], большую культурную ценность ученого для нашей страны.



Ленин, как никто, понимал историческую роль Павлова, поставившего на научную основу изучение психических процессов, в работах Павлова он видел крупную и важную победу материализма в сфере, которую идеализм тысячелетиями считал своей надежной вотчиной. Ленин понимал, что открытия Павлова в области физиологии имеют огромное практическое значение для создания подлинно научной культуры, быта, отдыха миллионов трудящихся, для успеха многих областей медицины.

Наследник передовой материалистической мысли страны, разночинец и демократ, Павлов живо интересовался общественными проблемами, откликался на все события жизни. В первые месяцы революции, в условиях разрухи и разорения, он думал о том, как совместить нарождающуюся свободу и социальную ответственность, самодисциплину граждан. Основная мысль высказана Павловым в одной из лекций: культура связана с равновесием двух половин жизни, т.е. равновесием между свободой и дисциплиной. Ну что же, для нас эта мысль, как одна из черт, характеризующих момент культурной деятельности, вполне приемлема. А вот написанные им в ту пору строки:


«Где ты, свобода, вечная пленительница человеческих существ – от звероподобной натуры до совершеннейшего образца человеческого духа? Где ты, настоящая и подлинная? Когда придешь и останешься между нами навсегда? Увы, мы обречены ждать тебя лишь в конце твоей беспрерывной борьбы с твоей неотлучной соперницей – уздой. Борьбы в семье, школе, обществе, государстве, целом человечестве и в нашей собственной душе. Борьбы изначала, временами и местами доселе свирепой и кровопролитной, всегда и всюду тяжелой. Борьбы только изредка и недавно то там, то здесь смягчающейся, облагораживающейся, облегчающейся. Борьбы, в которой побеждала то ты, то она, так чередуясь много, много раз...

Ты придешь, замиренная и прекрасная, и останешься неразлучно с нами в самом конце этой, такой томительной для нас борьбы. Ты придешь тогда, когда вы – ты и она – соперница,

182

подадите друг другу руки мира, когда дружески обниметесь в единое целое.



И этот момент будет началом периода высшей человеческой культуры, высшего человеческого счастья».
Так мечтал Павлов о переходе из царства необходимости и принуждения, стихийности и борьбы в царство свободы и самодисциплины. Павлов был ярым врагом всякой безответственности, несобранности, расхлябанности, анархической стихийности, разгула своеволия; в этом его идеал совпадал с мечтой Энгельса о том, что в будущем обществе станут трудиться свободные и сами себя дисциплинирующие люди.

Высокие нравственные принципы Павлов изложил, обращаясь к молодежи. Сдержанности и терпения, скромности и страсти требовал он от молодежи, посвятившей себя науке, а главное – беззаветного служения Отечеству.

Павлов был страстным патриотом. «Что ни делаю, – читаем мы его слова, – постоянно думаю, что служу этим, сколько позволяют мне мои силы, прежде всего моему Отечеству» [2, с. 57]. Успехи отечественной науки наполняли его чувством гордости. В письме Ленинградскому обществу физиологов им. И.М. Сеченова он писал: «Да, я рад, что вместе с Иваном Михайловичем и полком моих дорогих сотрудников мы приобрели для могучей власти физиологического исследования вместо половинчатого весь нераздельно животный организм. И это – целиком наша русская неоспоримая заслуга в мировой науке, в общей человеческой мысли» [2, с. 49].

Погруженный в научную работу, Павлов не отрывался oт жизни нашей страны. Он внимательно следил за социалистической перестройкой и мечтал увидеть плоды этой великой созидательной работы. Его глубоко волновали и радовали успехи науки и культуры.

Отвечая на приветствие при посещении г. Рязани в августе 1935 г., Павлов подчеркивал: «... у нас теперь чествует науку весь народ. Это я видел и сегодня утром, и при встрече на вокзале, и в колхозе, и когда приезжал сюда. Это не случайно. Я думаю, что не ошибусь, если скажу, что это – заслуга правительства, стоящего во главе моей страны» [2, с. 56].

И в том же году, чувствуя приближающиеся сроки, Павлов высказывает свой прогноз о судьбе родного дела: «Хочется долго жить потому, что небывало расцветают мои лаборатории. Советская власть дала миллионы на мои научные работы, на

183

строительство лабораторий. Хочу верить, что меры поощрения работников физиологии, а я все же остаюсь физиологом, достигнут цели, и моя наука особенно расцветет на родной почве» [10].



Мысль И.П. Павлова работала в том магистральном направлении, вектор которого был определен еще Ломоносовым. Составляющие этого вектора: универсально-синтетический и исторический подход к объекту исследования, подлинно диалектическое, фиксирующее противоречие восхождение от элементарного, абстрактного к конкретному, целостному в ходе познания, материалистический реализм, отвергающий пустую шелуху «специалистов слов» (Павлов).

Это магистральное направление включает в себя труды Лобачевского и Докучаева, Менделеева и Жуковского, Циолковского и Вернадского. Его глубинная сущность высказана Павловым как императив: «сделать нашу жизнь все более и более сознательно самоуправляющейся, иначе сказать, научно рассчитанной, и, стало быть, все более целесообразной и счастливой» [11]. Эта же мысль лежит в основе учения В.И. Вернадского о ноосфере.

Аналогичных взглядов придерживается борец против всякой мистики и «фитопсихологии» К.А. Тимирязев, которого Павлов называл товарищем по оружию.

Всемирное уважение к Павлову достигало забавных форм. Так, великий биохимик Эмиль Фишер изъявлял готовность выполнить любое поручение Павлова. Другой великий биолог прошлого Джулиан Гексли подчеркивал, что условные рефлексы являются для физиологии тем же, чем теория относительности Эйнштейна для физики.

Гениальный Нильс Бор в дни торжества в Германии фашизма обращается к Павлову: «В дни глубокой озабоченности мы испытываем огромное воодушевление, когда думаем о примере такого человека, как Вы, никогда не теряющего мужества». И Павлов отвечает Бору письмом, значение которого в наши дни имеет принципиальное и невероятно острое звучание: «Особенно сейчас наука является противоречивой, работая одновременно для счастья человечества и для его гибели. Будет ли этот вопиющий контраст когда-нибудь разрешен? Уничтожит ли когда-нибудь наука этот позор для человеческой мысли?»

Знаменитый английский фантаст Герберт Уэллс восклицал,

184

что Павлов – это звезда, которая освещает мир и еще ярче будет светить через столетия. Правда, Уэллс, видимо, не учел предостережения Гегеля о том, что «посредственное длительно существует и в конце концов правит миром» [12]. Посредственное пыталось набросить на учение и имя Павлова вуаль забвения, а то и пресловутого «культа». Но гений выше этого.



В наши дни обращение к Павлову неизбежно не только для физиологов высшей нервной деятельности. В мире, где торжествуют «ложь, бред, иллюзии» (Э. Фромм), оживают мистика, колдовство и магия, необходим светлый луч павловского рационализма. Невропатологи и психиатры, социологи и культурологи, клиницисты и валеологи найдут в трудах Павлова массу подсказок и генераторов мысли.

Весьма существенен вклад Павлова в понимание бессознательного. Великий физиолог именно с этого и начал, если не утверждать, будто собаки, кошки и обезьяны обладают сознанием. Научный подход к бессознательной высшей нервной деятельности животных открыл возможность понимания сознательной деятельности.

Дело не в том, совершаются ли в организме несознаваемые, бессознательные, подсознательные процессы; таких процессов великое множество, начиная от соединения основания с кислотой. Дело в ином: можем ли мы их познать? Шаманы иррационализма, мистики и лженауки утверждают: не можем. Рационалист стоит на противоположной позиции: такие процессы имеются и шаг за шагом могут быть поняты.

Учение Павлова о динамике нервных процессов, о соотношении возбуждения и торможения, о фазовых состояниях коры, о типах нервной деятельности и сигнальных системах еще должны обогатить многие направления индивидуальной и социальной психологии в наш критический век нервных сшибок, срывов, стрессов, неврозов и психозов. В нем – один из путей нормализации человечества.


Каталог: page01
page01 -> -


Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   ...   25


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет