Библиотека MyWord ru



жүктеу 2.55 Mb.
бет13/17
Дата19.02.2019
өлшемі2.55 Mb.
түріКнига
1   ...   9   10   11   12   13   14   15   16   17

В другом случае разлука с матерью и беспокойство после посещений отца приводили к тому, что ребенок заоолевал, у него поднималась температура. Домашний врач аттестовал это так: посещения отца подвергают опасности здоровье ребенка, и су­дья, на основании этой аттестации, вынес частное определение, отменяющее посещения отца на полгода. Это типичный при­мер превышения компетентности врачей. Конечно, ребенок болел, но не из-за посещений отца, а из-за того, как родители эти посещения обставляли. Экспертиза, напротив, установила, что подобные болезненные картины возникают без органичес­ких изменений и, скорее всего, имеют основой психические на­грузки. Поэтому в таких случаях рекомендуется психологичес­кое обследование ребенка.

У более старших детей эта форма страхов не так сильна, но зато они легче впадают в конфликты лояльности. Например, Франц очень боялся ранить мать, выразив радость по поводу

154

встречи с папой, и уже вечером, когда мать напоминала ему о предстоящем посещении, начинал ныть: «А это обязательно?..». Точно так же, как Сузи, он громко протестовал, когда отец уво­дил его с собой. Однако, как только они с отцом удалялись из поля зрения матери, настроение ребенка быстро менялось. По­добных сцен также не происходило, когда отцу приходилось забирать его из детского сада. А вечером, когда отец приводил его домой, он точно так же не хотел расставаться теперь с ним.



Третьей причиной сопротивления детей является их силь­ное желание нового воссоединения семьи. Ребенку не хочется уходить с отцом, было бы лучше, чтобы папа остался здесь. Уход как бы цементирует разлуку и протест ребенка — это протест не против отца, а против разлуки.

Случается, конечно, что дети отклоняют отца как персо­ну. Например, когда ребенок в большой степени занимает сто­рону матери, а та открыто пренебрегает отцом. Или пережи­тая обида заслоняет потребность в общении. Бывает так, что ребенок всю свою ненависть — по отношению к матери и к себе самому — переносит на отца, бессознательно делая его «козлом отпущения». Или он ожидает наказания от него за свою любовь к матери. К страху расплаты может присоеди­ниться сильное чувство вины, вызванное разводом. Конфликт лояльности бывает настолько мучителен, что ребенок пред­почитает лучше вообще отказаться оттого из родителей, ко­торый представляется ему теперь менее важным. Все это нельзя оставлять без внимания. Если знать, в чем именно зак­лючается проблема ребенка, то можно найти множество ва­риантов ее разрешения. К сожалению, не всегда можно обой­тись без профессиональной помощи. Однако там, где она по каким-либо причинам невозможна, мы посоветуем одно — много и часто говорить с ребенком о разводе и о его страхах, давать ему возможность высказываться, облекая свои чувства в слова или другим способом выражать свои эмоции, а глав­ное, ребенок должен знать, что вы на него не сердитесь и не чувствуете себя раненой (раненым) его «неверностью», что вы понимаете и поддерживаете его, и не перекладываете на него ответственность, что вы полностью берете ее на себя, как это и полагается взрослому.

155

«РЕБЕНКА НАСТРОИЛИ ПРОТИВ МЕНЯ!»



А как реагируют родители на растерянное состояние детей? Чаще всего они усматривают в нем умышленное негативное вли­яние другой стороны. Конечно, такое порой тоже бывает, но го­раздо реже, чем это принято считать. Скорее всего, изменивши­еся жизненные обстоятельства приносят столько боли, вверга­ют в такое отчаяние, что ребенок просто вынужден искать свои способы реагирования, а родители, со своей стороны, слишком мало знают о комплексной динамике детских переживаний раз­вода. Иногда подобного рода подозрения вытекают из непра­вильного понимания детских высказываний. Так четырехлетний Якоб, однажды вернувшись от отца, капризничал, не реагиро­вал на замечания матери и в конце концов заявил: «Ты — плохая, ты не хочешь, чтобы папа жил с нами!». Мать от неожиданности отвесила ему шлепок: «Кто это сказал?». Тогда Якоб заревел: «Папа, бабушка и все остальные!». После этого мать обратилась за помощью к психологу в надежде получить подтверждение, что посещения отца вредят ребенку.

Но тот, кто имеет дело с детьми, хорошо знает, как часто дети приписывают другим свои «постьщные» или «опасные» мысли и поступки. Вероятнее всего, вопрос матери: «Кто это сказал?» — был как нельзя кстати, он не только помог переложить вину за сказанное на другого, но это еще и придало вес его словам. Одна­ко тут надо бы задуматься, почему мать спросила именно так, а не сказала, например: «Ты все еще сильно переживаешь оттого, что папа не живет больше с нами?» или: «Ты правда думаешь, что это была только моя вина?». А то и еще проще: «Иди сюда, я знаю, что ты несчастлив, но, поверь, все образуется». Это облегчило бы ребенку боль и сигнализировало бы понимание и надежду. Но мать уже как бы заранее убеждена в том, что это просто «ка­кой-то клеветник» использует ее ребенка, чтобы нанести вред ей. Конечно, может быть, отец и, правда, сказал нечто подоб­ное, чтобы защитить себя от упреков сына, но, что примечатель­но, мать даже не допускает и мысли о том, что сын и сам мог бы

156

упрекнуть ее в разводе. Нет, ей просто необходимо «поймать отца с поличным». И это не единичный случай. Очень многие отцы и матери и, правда, бессознательно ждут доказательства настраи­вания детей против них, словно им самим заранее этого хотелось бы, и не задумываются над тем, что это, может быть, обычное переплетение фантазии и реальности, столь свойственное детям. Однако мысли о настраивании детей против — это не просто про­блема родителей, такая версия выполняет и некоторые защит­ные функции. Так и мать Якоба призналась позже, что с самого начала считала решение суда о посещениях чересчур великодуш­ным, что было для нее невыносимо. Но теперь она получила, наконец, «педагогический аргумент», которого так ждала, — те­перь-то уж она непременно добьется отмены решения суда! В другом случае отец не желал мириться с тем, что воспитание дочери было доверено матери, и, как только девочка начала бро­сать ему упреки по поводу его новой подруги, желанное доказа­тельство дурного влияния матери на дочь было «получено».



Подобные обвинения помогают родителям снять с себя от­ветственность за растерянность, смену настроений и агрессив­ность ребенка, а также отрицать боль, которую приносит детям развод. Конечно, бывает и так, что отец умышленно пренебре­жителен к матери, обвиняет ее и т. д., но чего не понимают в этих случаях родители, так это того, что этим они, прежде всего, при­чиняют страшный вред своим любимым детям — они вселяют в них неуверенность, ввергая в конфликт лояльности. Редко быва­ет так, что это делает лишь один из родителей. Так и мать Якоба в дальнейшей беседе созналась, как «предметно» она беседует с сыном: «Ты еще узнаешь, что люди не всегда говорят правду». А когда мальчик заявил, что папа любит его больше, чем мама, она сказала: «Мой дорогой, твой папа вообще не любит никого, кро­ме себя самого!». Подумала ли мать в этот момент, что должен испытывать ребенок в ответ на ее слова? Для сравнения пред­ставьте себе, вы рассказываете своей близкой подруге, что вас любит один человек, который вам бесконечно дорог, а подруга отвечает скептически: «Ах, оставь, дорогая, я его знаю лучше, поверь, он не способен никого любить, кроме себя!». Что вы бу­дете при этом чувствовать? А переживания вашего и без того во всех отношениях зависимого ребенка еще тяжелее.

157


ЛЮБОВЬ РЕБЕНКА

К РАЗВЕДЕННОМУ СУПРУГУ

ПРИЧИНЯЕТ БОЛЬ И ВСЕЛЯЕТ СТРАХ

Фигдор спросил мать Якоба, как она считает, что за инте­рес отцу настраивать ребенка против нее, тогда она обрисова­ла такую картину: отец не может простить ей, что она путем развода освободилась от его деспотизма и теперь сын, кото­рым он так гордился, живет с нею; конечно, он ее за это нена­видит и хочет «отбить» у нее ребенка. Следует заметить, что это довольно типичная интерпретация, в которой замешаны остатки ненависти, желание мести, защита от чувства вины, потребность единолично владеть ребенком, а также страх по­терять его любовь. И, как правило, родитель (например, мать Якоба) даже не знает о том, что это он выставляет другого пе­ред ребенком в дурном свете; чаще всего он предполагает, что давно смирился со своим разочарованием и уж ни в коем слу­чае не перекладывает его на ребенка. Как правило, сознатель­но мать или отец придерживаются мнения, что ребенок дол­жен любить обоих родителей. При помощи психоаналитичес­кой консультации этим родителям удается обнаружить, что им лишь поверхностно удалось вытеснить свою ненависть, а также обиду и чувство вины. И только после этого они в состо­янии признаться себе в тайном желании единолично владеть любовью ребенка и они открывают в себе страх ее потерять. Мать, характеризуя чувства отца, обрисовала, по сути, свою собственную душевную позицию. Надо только чуть-чуть при­слушаться, чтобы услышать в ее высказываниях остатки ярос­ти по отношению к бывшему мужу и тайное удовлетворение оттого, что тот тоскует по сыну. Однако звучит в них также и страх, а вдруг ему все же удастся отнять у нее любовь ребенка? Так в «теории настраивания» раскрывается добрая часть «пси­хологической правды». Конечно, бывает и такое, что отцы или матери сознательно и целенаправленно пытаются восстано-

158

вить детей против другого родителя, но такое случается гораз­до реже, чем принято думать. Чаще это происходит бессозна­тельно и — как правило — с обеих сторон, что можно считать почти повседневным признаком послеразводных отношений. Агрессивные чувства против бывшего супруга, чувство вины, уг­рожающее чувству собственной полноценности, и страх после супруга потерять еще и ребенка спрессовываются в неспособность правильно реагировать на продолжающуюся любовь детей к дру­гому родителю, и любовь эта вызывает обиду, ревность и гнев. А уж о том, чтобы поддерживать эту любовь, не может быть и речи, хорошие отношения детей с другим родителем кажутся реальной угрозой, которой во что бы то ни стало следует избе­жать. А между тем борьба приобретает открытые формы. Что интересно, чем лучше родители проинформированы о важ­ности обоих родителей для ребенка, тем к более действенным, хоть и субтильным, методам они прибегают. В результате мать, например, считая себя готовой к кооперированию, всю вину и все ошибки приписывает отцу. И наоборот. И все это, за­метьте, без злого умысла!



Нам невдомек, что в этой борьбе мы являемся врагами не только детям, но и своим собственным интересам. Потому что, как мы уже говорили, чем реже видит ребенок не живущего с ним родителя, тем больше растет в нем тенденция к его идеали­зации. Это касается даже тех детей, которые сами по каким-либо причинам не желают поддерживать отношений с отцом. В этом случае идеализируется не конкретный, живой отец, а его место занимает идеал «совершенного» родителя, включающий в себя обоих — и отца, и мать, с которым, как вы сами понимаете, ни­какие реальные родители конкурировать не в силах. И чем ме­нее доступны ребенку тройственные отношения, тем более аг­рессивную окраску принимают его отношения с матерью. Ког­да мать и ребенок живут изолированно, отношения их неизбеж­но принимают садо-мазохистский характер: оба чувствуют себя чересчур зависимыми друг от друга и между ними разгорается мучительная борьба. С другой стороны, если отец отчаянно сра­жается с матерью за любовь ребенка, он подвергает себя опасно­сти, что ребенок из страха перед конфликтом лояльности мо­жет принять решение в пользу того, кто субъективно более ва-

159


жен для него, т. е. в пользу матери, и прекратит с отцом всякие отношения.

В редких случаях бывает, конечно, что отцу удается так настроить ребенка против матери, что тот отворачивается от нее, но если такое случается, то лишь при наличии и других факторов, уже не зависящих от влияния отца. Однако для того, чтобы прийти к такому решению, ребенку не остается ничего иного, как искоренить в своем сердце все то доброе, что озна­чала для него когда-то мать, вплоть до самого понятия мате­ри, а это ведет к совершенно катастрофическим последстви­ям для его развития. Кстати, этот фактор является также од­ной из причин, почему на ребенка нельзя возлагать ответствен­ность за решение, с кем он хочет жить после развода.

«У ОТЦА ЕМУ МОЖНО ВСЕ, А Я, ПОЛУЧАЕТСЯ, ЗЛАЯ!»

Эта проблема знакома почти всем матерям. В то время, как на их плечи ложится ответственность за детей, за их школьные успехи, а работа и домашние обязанности не дают возможности свободно и радостно общаться с детьми, к тому же ограниченный семейный бюджет не позволяет лишний раз «побаловать» себя и ребенка, «воскресный» или «отпуск­ной» папа имеет все преимущества. Он может баловать ре­бенка, предоставляя ему все, чего тот лишен в повседневной жизни. Мы уже знаем, что родители имеют в глазах ребенка две стороны: с одной стороны, они дают, радуют, удовлетво­ряют желания, с другой — ограничивают, запрещают. В ус­ловиях разведенной семьи получается так, что все бремя за­бот ложится на мать, а отец часто пользуется возможностью выступать в роли «идеального» родителя и порождает у ре­бенка иллюзию, что жить с ним было бы намного приятнее. Дети часто так и говорят. Например, семилетняя Барбель уверена, что «у папы мне не надо было бы ходить в школу», а Томми жалуется, что у мамы он не может выбирать, что ему есть, как он это делает у отца. Это действительно трудная проблема, и на нее существует несколько педагогических то­чек зрения, противоречащих друг другу. Что характерно, так это то, что матери часто опасаются таких различий уже за­долго до того, как появляются их первые признаки. Мать боится, что дети из-за баловства у отца ее будут любить мень­ше. Да и дети, со своей стороны, часто рассказывают, что у отца они могут неограниченно смотреть телевизор, долго не ложиться спать, что там во время дождя им не надо надевать куртку и т. д. Рассказы эти не всегда соответствуют действи­тельности и заключают в себе известную детскую стратегию утверждения своей воли путем сталкивания родителей друг с другом. В общем, это безобидные будни любой семьи. Но в «полной» семье мать не поверит рассказанному или погово-

11 — 3435

161


рит с отцом. В крайнем случае, один делает так, другой ина­че и в этом нет ничего страшного, пока соблюдаются извест­ные границы и родители не имеют предумышленного жела­ния, сделать что-то назло друг другу. Более того, Фигдор счи­тает, что различные воспитательные требования со стороны отца и матери совсем не обязательно вредны для ребенка, и об этом мы еще поговорим позже. Однако в условиях развода все осложняется. Матери и отцы становятся похожи на ад­вокатов, которые используют каждое слово в целях отягоще­ния вины другого. Это — своего рода оборонительная борь­ба, где каждый стремится разоружить другого, приписывая ему сознательное зло.

Безусловно, границы, устанавливаемые навещаемым от­цом, менее строги, но это и понятно. Один отец рассказывал: «Я вижу свою дочь Сенту всего раз в месяц. Естественно, я стараюсь эти выходные освободить от всяких других дел и по­святить их дочке. Так что ж такого, если я не требую от нее в субботу точно вовремя идти в постель, ведь в воскресенье у нее нет школы!». Но можно понять и то, что у матери после этого возникают новые проблемы. Здесь трудно дать единый педагогический совет. Фигдор пишет о детях, которые эти от­носительно свободные дни, проведенные у отца, используют для того, чтобы заполнить дефицит свободы у матери и извле­кают из этого большую пользу, вплоть до улучшения отноше­ний с матерью. А у других, напротив, та же ситуация приво­дит, выражаясь языком психоанализа, к расщеплению репре­зентации родительского образа, т. е. все хорошее, что несут в себе родители, приписывается одному, а все плохое — другому.

Но существует и другой аспект, который заключается не только в так называемой свободе, а включает в себя индивиду­альные различия в воспитательных взглядах матерей и отцов. Например, мать придает решающее значение неукоснительно­му воспитанию вежливости, но отец смотрит на это легче. Или отец требует определенных манер за столом, но мать сглажи­вает эти требования. Матери, например, как правило, боят­ся конфликтов и всяких проявлений агрессивности (в пси­хологическом смысле слова), но отец показывает пример бес­страшия в проявлении собственной воли и т. д. Однако и здесь

162


есть дети, которые беспроблемно переходят от одного режи­ма к другому и даже извлекают для себя пользу из таких раз­личий, поскольку приобретают гибкость и навык поведения с различными людьми. Но есть такие, которые теряются в этих различиях, впадают во внутренние конфликты, и их от­ношения с обоими родителями обременяются дополнитель­ными проблемами. Но в любом случае здесь очень много за­висит от характера отношений между родителями. Отец и мать, которые в состоянии обсуждать друг с другом воспита­тельные проблемы и удерживать в рамках обоюдное недове­рие и соперничество, имеют большие шансы помочь и себе, и детям. Например, отцу и матери Сенты удалось достигнуть такого взаимопонимания. Во-первых, отец объяснял дочке, что это исключение, что ей можно у него позже идти в по­стель, и он находит правильным, что в будни у матери она должна ложиться спать вовремя, и, во-вторых, мать согласи­лась с тем, что дочка у папы не обязана соблюдать в точности те же правила, что и дома. Таким образом, желая дочери при­ятных выходных у отца и показывая ей свою радость по это­му поводу, она как бы незримо принимала участие в этих чу­десных выходных. Нои отец, со своей стороны, не пренеб­регал некоторыми правилами, которые мать считала важны­ми: он по просьбе матери не позволял дочке есть сладости перед обедом и требовал, чтобы та непременно чистила зубы по вечерам.

«ПЕДАГОГИЗИРОВАНИЕ» ОТНОШЕНИЙ МАТЕРИ И РЕБЕНКА ПОСЛЕ РАЗВОДА

Но у матери Сенты были и другие проблемы, выходящие за пределы ситуации «разведенной матери». Они основывались на ее чисто индивидуальных честолюбивых педагогических представлениях. В ходе психоаналитической консультации вы­яснилось, что она подвержена чрезмерному страху перед шко­лой. Она боялась, что если дочь потерпит неудачу, то вся вина ляжет на нее. Итак, девочка должна была заботиться не только о своих успехах, но и о «педагогическом» самочувствии матери. Фраза «Смотри, не принеси мне двойку!» содержит очень глу­бокий смысл — мать переживала отметки дочери как оценку своих материнских способностей, чем, с одной стороны, ока­зывала на ребенка непомерное давление, и, с другой — ее хоро­шее самочувствие становилось полностью зависимым от доче­ри. Получалось, что дочь должна была добиваться успехов не для себя, а для матери. В ответ девочка, бессознательно чув­ствуя свою власть, училась пользоваться ею в борьбе с матерью. С другой стороны, Сенте, по сути, было отказано в том, чтобы рассматривать школу как свое собственное дело. И еще, мать верила, что ребенок может сам придерживаться раз и навсегда установленных правил, без напоминаний и без сопротивления. Но дети устроены так, что они этого не умеют! Каждое «наруше­ние» дочери превращалось в драму для матери. В то время, как отец просто напоминал: «Дорогая, сними, пожалуйста, туфли и надень тапочки!», мать начинала возмущаться: «Ну, сколько можно повторять, что дома не ходят в уличной обуви?!» Она видела в проступке ребенка агрессивный акт, направленный лично против нее, что обижало, раздражало и даже злило мать. Тогда Сента начинала жалобно плакать: «Я никогда не могу тебе угодить!». Когда матери с помощью психоаналитика удалось понять, что ее требования к дочери завышены, она стала давать той «больше воздуха» и позволять быть ребенком.

164


Создается впечатление, что матери, в одиночку воспи­тывающие детей, вообще склонны «педагогизировать» свои отношения с детьми. Здесь большую роль играют школа, мнение других, далеко идущее осуждение проявлений агрес­сивности и то значение, которое придается «образумливаю­щим» беседам и «благоразумным» соглашениям. А между тем эти матери все свои интересы концентрируют на ребенке, и ребенок, таким образом, приобретает больше прав, чем ему полагается по возрасту и по его положению (ребенка) в се­мье, что часто приводит к тяжелым последствиям. «Величе­ственные» ожидания и «благие» педагогические воззрения матери в большой степени лишают ребенка всего того, что ему так необходимо, а именно: права время от времени быть эгоистичным, а порой и злым, оказывать сопротивление, не боясь больно ранить мать или причинить непоправимый ущерб их отношениям. Педагогические представления о ребен­ке таких матерей, как мать Сенты, имеют нечто общее с пред­ставлением о гуманисте-миротворце или о толстовском идеа­ле непротивления злу насилия. И они ожидают от ребенка, что­бы тот уже сейчас соответствовал этому образцу, забывая о том, что он всего лишь ребенок. Однако принуждение не име­ет ничего общего с настоящим воспитанием. Открытое, спо­собное к любви существо воспитывается, прежде всего, на ос­нове добрых отношений, удовлетворенных потребностей в люб­ви и усвоенной науки самоутверждения, а также на основе про­цессов идентификации с объектами, то есть с родителями, по­дающими в этом отношении добрый пример. И родители долж­ны воспринимать чувства и запросы ребенка с уважением, уде­лять им должное внимание, независимо от того, возможно ли удовлетворение этих запросов.

Конечно, и в нормальных семьях тоже встречается такое «педагогизирование», но у многих женщин развод часто ведет к отказу от «взрослого модуса отношений», и им временно не остается ничего, кроме роли матери, в которой она видит един­ственный шанс своего дальнейшего самоутверждения. Еще одна причина заключается в известном нам чувстве вины по поводу того, что разводом, может быть, нанесен ребенку не­поправимый вред. Кроме того, «педагогическая» концентра-

165

ция на ребенке бессознательно отвлекает мать от чувства по­ражения.



Огромную роль играет также и социальное давление, ока­зываемое обществом на разведенных матерей. Они вынужде­ны доказывать окружающим, себе и прежде всего бывшему мужу, что развод не повредил ребенку и что «я могу и сама». Школьные проблемы или нарушения поведения, которые встречаются и в «хороших» семьях, для разведенной матери таят в себе опасность скрытой дискриминации и не только со стороны окружающих, но и со своей собственной.

Требования к ребенку, чрезвычайно возрастающие в ре­зультате «педагогизированного» отношения к нему, имеют ярко выраженный агрессивный налет, и агрессивность эта про­исходит из самой обычной (нормальной!) амбивалентности родительского отношения к детям. Бывает, мать сознательно или бессознательно приписывает ребенку вину за крушение брака. Или она переносит на ребенка чувства, направленные, собственно, на его отца. Такое случается довольно часто, ког­да ребенок, особенно если это мальчик, постоянно чем-ни­будь — внешностью, поведением или своей любовью к отцу — напоминает матери бывшего супруга. Сходство может усили­ваться и тем, что сын идентифицирует себя с отцом, но ведь и действительно, он своим существом является как бы частью отца. С этим обстоятельством следует смириться и ни в коем случае не причинять ему невыносимой боли попреками за его сходство с «папашей».

Педагогические представления многих матерей связаны с жесткой непримиримостью ко всякого рода проявлениям аг­рессивности, которая напоминает им, может быть, об агрес­сивности, некогда пережитой со стороны бывшего супруга. Но отсюда может также проистекать осуждение конкуренции, энергичности, честолюбия и т. д. Однако в определенных об­стоятельствах и на определенных стадиях развития эти черты вполне нормальны и даже необходимы. Особенно они важны для мальчиков в той ситуации, когда те и без того лишены по­стоянного мужского примера и им не на ком развивать свою мужскую идентификацию. В подобных случаях сопротивле­ние или самоутверждение может навсегда оказаться связан-

166


ным со страхом потерять привязанность любимых людей. Но может случиться и такое, что мальчик, став взрослым, будет следовать грубому идеалу «мужественности», в котором ему было отказано в детстве. Девочкам в этом отношении несколько легче: во-первых, отсутствие агрессивности соответствует со­циально приемлемому женскому облику, и, во-вторых, они могут удовлетворять свою потребность в самоутверждении из других источников — из красоты, шарма, и, наконец, иденти­фикация с «могущественной матерью» придает им часть так называемой бесконфликтной силы.

Однако человеческая психика — устройство довольно слож­ное. Нередко за сознательной враждебностью по отношению к агрессивным проявлениям прячется тайное желание чувство­вать себя пострадавшей теперь от ребенка, как некогда она стра­дала от его отца. Это — обычная субтильная форма, в которой некоторые одинокие матери бессознательно выражают стрем­ление в ребенке найти замену партнера. Они зачастую практи­чески провоцируют детей вести себя агрессивно, т. е. именно так, как, согласно сознательным установкам, они вести себя не должны. Это «приглашение к агрессивности» носит, с одной стороны, мазохистский характер, а с другой — характер бессоз­нательного самооправдания: «Раз ребенок ведет себя по отно­шению ко мне так отвратительно, то и у меня нет необходимо­сти чувствовать себя виноватой!». Такая раздвоенность приво­дит детей к тяжелым внутренним конфликтам и усилению пред­расположенности к развитию неврозов.




Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   9   10   11   12   13   14   15   16   17


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет