Благовествование никодиму бальве



бет2/14
Дата07.03.2018
өлшемі2.62 Mb.
#20202
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   14
Хор школьников великолепно исполнил неко­торые строфы из старинного гимна, написанного в несть священного венчания на царство Николая Первого, - «Колена Россы преклоните» и гимн в честь Крестителя Руси, князя Владимира - «Верою Рус­ской свободна незыблема наша Держава».

В спальне особняка Ляпина, цесаревич разоб­лачаясь опочивать, по-приятельски говорил князю Барятинскому:

- За столом я выглядел весьма смешным. Я по­терял дар речи. Сидит рядом со мной эдакий не­бесный ангел и на чистом французском языке об­ращается: «Ваше высочество, вы не находите, что наши места не уступают Швейцарии?» Я молчу, мои уста не подвластны мне. А она?! Кокетливо улы­баясь, повторяет свой вопрос на английском. О Боже! А голос, словно серебряные колокольчики... Владимир Анатольевич, почему не запланирова­ли танцы?
- Ваше высочество, Николай Александрович, мы проехали в санях почти триста вёрст. Разве я мог думать, что вы после такой длительной дороги способны будете ещё и на мень+.

- Ах, Владимир Анатольевич, почему среди на­ших придворных фрейлин нет такой красавицы, как Александра? - Князь пожал плечами. - Вы об­ратили внимание, какой у неё изысканный слог! А манеры! Она элегантна и умна. Вы узнали, какова её степень родовитости?

- Ваше высочество, она дочь мастерового Бориса Вершинина.

- Гм...


- Окончила Егорьевскую заводскую школу и, как наиболее способная, была рекомендована в Бар­наульское горное училище...

- Вот как...

- После окончания училища служит в заводской школе учителем, - закончил князь.

- Мила, мила дочь мастерового. А начальник за­вода Ляпин - шельма. Подготовьте благодарст­венные телеграммы на имя Ляпина и Александры Борисовны. Мы их отправим из Томска. Вы свободны.


Никодим, в те вечерние часы, когда вы с Алек­сандрой, многократно повторяя одно и то же, об­менивались впечатлениями о прожитом дне, вспоминали фразы, реплики и курьёзы, време­нами - целуясь, Николай Александрович лежал в роскошной кровати, читал рассказ Льва Толсто­го «Поликушка», часто откладывал книгу, улыбал­ся самому себе; он уходил ко сну в самом бла­женном настроении.

...Ох, как скованно себя чувствуешь, будучи це­саревичем.

Рано утром следующего дня Николай Алексан­дрович покинул Егорьевск и отправился в Томск. Многие крестьяне сопровождали цесаревича до Коурака, иные ещё дальше.

--------


+ Мень - пляска с песнями.
Когда в Индии вице-король маркиз Лэнсдоун, забыв, на время, о своём положении индийского полубога, выехал в парадной форме с генералом Робертсом и с высшими чиновниками из Каль­кутты на станцию Флоурах навстречу великому князю цесаревичу, в этот день из Томска в Гуто- во, а там на Коурак и через Салаирский кряж в Егорьевск вёз губернаторский почтовый чинов­ник пакет с большой предосторожностью, ибо инструктировал его сам губернский почтовый начальник о секретности и особой важности до­кумента. В Егорьевской заводской школе чинов­ник пригласил Александру в пустой зал, и, вы­сказывая тысячу извинений, попросил распи­саться в собственноручном получении пакета.

Ты помнишь, Никодим, в каком трепетном вол­нении вы вместе с Александрой распечатали па­кет. Ты вынул из него открытку с видом центра го­рода Владивостока и бухты Золотой Рог.

На обратной стороне открытки прочитали:
«Спешу известить вас, Александра Борисовна, о своём восхи­щении вами. Выражаю особое уверение в самых дружественных чувствах.

Н.»
Спустя несколько дней, в середине февраля тысяча восемьсот девяносто первого года, тот же чиновник передал Александре новый пакет. И опять была открытка: падога в несколько этажей и белые колокольчики по карнизу. Цесаревич писал:

«С чувством глубокой симпатии помню о вас.

Н.»
Для тебя, Никодим, это был самый торжествен­ный день. Его Преосвященство епископ Макарий рукоположил тебя во священники.

«Забавно», пройдёт всего несколько десятков лет и в России будут писать и говорить, что Николай Второй был и слабохарактерным, и ума недалёко­го, и самый жестокий...

В тот же день, когда ты впервые надел ризу, на голову тричастный клобук, - в Бомбее произошёл «смешной инцидент»: Бомбейский генерал-губер­натор всячески старался оказаться как бы слу­чайно по правую сторону от великого князя и по­стоянно забегал вперёд, заступая ему дорогу... На­следник был достаточно умён, чтобы обращать на это внимание. Дело дошло до Лондона и кончи­лось внушительной встряской генерал-губерна­тору, слишком ревниво оберегающему свой пре­стиж 4 в ущерб обязанностям гостеприимства и вежливости.

...Не буду я тебя, Никодим, отвлекать рассказом о покушении на цесаревича в Японии, в городе Отсу, но одну депешу князя Барятинского из города Киото напомню: «Сегодня, во время проезда по го­роду, полицейский нижний чин из самураев уда­рил цесаревича саблей по голове; рана около двух дюймов длины, кожа рассечена до кости. Опасно­сти нет. Вернулся в Киото. Чувствует себя весьма удовлетворительно, весел, не ложился, желает продолжать путешествие. Цесаревич привёл всех в восторг своим хладнокровием и добротой по от­ношению к японцам, которые в полном отчаянии, как власти, так и народ. Сам император приезжает завтра из Токио».

А в Петербурге императрица Мария Фёдоровна, жена Александра Третьего, урождённая принцес­са Мария-Дагмара-Датская, дочь короля Христиана Девятого, в волнении и беспокойстве за сына, получила дюжины телеграмм от султанов и шахов, президентов и Папы, простого люда, с вы­ражением скорби и симпатий. Среди них была од­на самая трогательная, воистину её послала мать. Но всех придворных она привела в тупик. Теле­грамма была подписана: «Наriсо». Кто это? Знатоки утверждали: это «Нariсоt!» - фасоль. Дипломаты от­вергли. «Наriсо» - это имя царствующей императри­цы Японии. А в переводе оно звучит поэтическим словом «Весна».

Ты, Никодим, я вижу по твоим глазам, готов спросить: а какова судьба преступника по имени Туда? Он был приговорён японским судом к по­жизненной каторге, что является высшей мерой наказания за покушение на частное лицо. А мог ли он быть приговорён к смерти? Нет. По японским законам к смерти приговаривается тот, кто поку­шается на члена императорской семьи Японии.

И прибыл цесаревич Николай Александрович во Владивосток тремя неделями раньше срока. И была великая суета. Уже фрегат «Память Азова» входил в бухту Золотой Рог, а матросы, рискуя разбиться, развешивали на домах транспаранты и гирлянды из живых цветов.

Вот и день наступил, что войдёт в память не только русского народа, но и всех чад господних. Высочайший рескрипт, рождённый устами Импе­ратора Александра Третьего семнадцатого марта девяносто первого года, извещал всех жителей Сибири и Дальнего Востока: всех. И ты, отец Ни­кодим, я помню, в этот день в храме Чудотворца Николая, по просьбе мирян троекратно читал его. Не забыл? Я дословно напомню тебе.



«Ваше Императорское Высочество.

Повелев ныне приступить к постройке сплошной, через всю Сибирь, железной дороги, имеющей соединить обильныя дара­ми природы сибирские области и сетью внутренних сообщений, я поручаю вам объявить таковую волю мою, по вступлении вами вновь на русскую землю, после обозрения иноземных стран вос­тока. Вместе с тем возлагаю на вас совершение во Владивостоке закладки разрешённого к сооружению на счёт казны и непосредственным распоряжением правительства уссурийского участ­ка великого сибирского пути.

Знаменательное ваше участие в начинании предпринимаемого мною сего истинно народного дела да послужит новым свиде­тельством душевного моего стремления облегчить сношение Си­бири с прочими частями империи и тем явит сему краю, близкому моему сердцу — живейшее моё попечение о мирном его преус­певании.

Призывая благоволение Господне предстоящий вам про­должительный путь по России, пребываю искренне вас любящий

Александр».
...Да, Никодим, время уходит, а за ним и дела че­ловеческие, но не у всех. Чадо господнее, если це­нит пращуров своих, дорожит и любым начинани­ем их, а особенно, если это дело для Отечества было задумано и для него свершалось. И писал отец сыну:
«Ваше Императорское Высочество.

Прибыв после дальнего плавания в пределы земли русской, вы, согласно повелению моему, положили во Владивостоке, в 19 день мая 1891 года, начало сооружения предначертанного мною, сплошного сибирского железнодорожного пути.

Ныне, назначая вас председателем комитета сибирской же­лезной дороги, я поручаю вам привести это дело мира и просве­тительной задачи России на восток к концу.

Да поможет вам Всевышний осуществить предприятие, столь близко принимаемое мною к сердцу, совместно с теми предполо­жениями, который должны способствовать заселению и про­мышленному развитию Сибири. Твёрдо верю, что вы оправдаете надежды мои и дорогой России.

Искренне и от души любящий вас

Александр».

На обратном пути в Санкт-Петербург, с треть­его по шестое июля тысяча восемьсот девяносто первого года, цесаревич Николай Александрович был в Томске.

...Никодим, горю я желанием обстоятельно рас­сказать тебе об этих днях, но не время. Только о двух маленьких эпизодах не могу умолчать.

Четвёртого июля, во время завтрака, Его Высо­чество изволил сидеть за столом между супругой начальника губернии по правую сторону и Его Преосвященством Макарием по левую сторону.

Всё помнил епископ из прошлой встречи, и ор­кестр играл те пьесы, что с трепетом воспринимал цесаревич в Егорьевске, но видел Макарий:

не волновали Николая Александровича они в этот раз. «Видно от усталости длительного путешест­вия», - подумал Его Преосвященство. Но когда хор певчих запел гимн в честь князя Владимира - «Ве­рою Русской свободна незыблема наша Держава», Его Высочество повернулся к Епископу и тихо спросил:

- Как поживает дочь мастерового Александра Борисовна Вершинина?

- Она на пути пред рождением первенца.

Красиво пел учитель Никодим...

- Ещё в феврале рукоположил я его во священ­ники.

- Благодарю вас, Ваше Преосвященство, за те минуты радости. Я их всегда буду помнить. - Це­саревич умолк, отпил из фужера глоток вина. - Вечно будет Русь благодатной, имея таких краси­вых чад господних, - произнёс он как бы себе, а вновь повернувшись к епископу, шепнул: - Многое я бы отдал, чтобы ощутить в себе то истинно рай­ское волнение, любуясь её необычайной красотой и вслушиваясь в её голос. Но не мне и не вам это дано, Ваше Преосвященство.

Пятого июля цесаревичу Николаю Александро­вичу были представлены депутации города Каинска купец Лучшее, из города Колывани купец Жернаков, из Кулунды купец Андрей Фёдорович Пороков - твой дядя, Никодим.

- Не поверю! - возразил Никодим. - Это, знать, мо­его отца Каллиника родной брат. Да не было и нет у моего отца брата. Ну, Николай Чудотворец, ты так договоришься, что и в свите, которая сопро­вождала цесаревича, есть мои родственники.

- В свите, что сопровождала Николая Алексан­дровича, твоих родственников нет. А вот при дво­ре императорского величества имеются... Но об этом чуть позже.

-Жалею, очень рано покинула свет Божий мать твоя, матушка Фёкла. Не поласкала она тебя, не долюбила батюшку Каллиника. И он, вдовый, после её смерти, много лет был вне прихода. Потом окреп.

...Слышу я его бормотание через стену. Знаю, си­дит он за столом, никого к себе не пускает, ни с кем не желает вести разговор. Пишет о тех, кого помнит. Душой болеет за мирян своего прихода. Но если батюшка Каллиник болен душой только за маслянинцев, то кто будет болеть за миллио­ны, за тех, кого ждёт трагическая смерть от голо­да? Только Господь Бог!

В России, Никодим, с осени 1891 года семнад­цать губерний охватил голод. Около двадцати миллионов чад господних бедствует. В среднем на год всего по пятнадцать пудов в сыром виде растительной пищи приходится на чадо. Создан комитет. Возглавляет его цесаревич. К концу но­ября потрачено на продовольствие шестьдесят миллионов рублей. Помощь голодающим идёт отовсюду. Сто тысяч рублей прислал эмир Буха­ры, пароход «Индиана» привёз муку из Соединён­ных штатов, благотворительная лотерея собрала пять миллионов рублей...

Александра получила от цесаревича послед­нюю открытку: вид Московского кремля. Его Вы­сочество писал:



«Посетив Троице-Сергиеву лавру, я молил Бога дать вам мно­гие лета для радости православного мира.

Н».

В воскресенье шестнадцатого февраля того го­да у тебя родился сын. Нарекли ему имя правед­ника Максима. В этот же день, утром, Государь Александр Третий и цесаревич Николай Алек­сандрович пили чай. Обмолвились они всего па­рами фраз:

- Читали, Николай Александрович? - спросил Го­сударь.

- Финансовая сторона очень слаба, - ответил це­саревич.

- О принцессе Маргарите пошёл слух. Дошли до того, что ждут не дождутся, когда мы объявим вас женихом и невестой.

- Гм... - цесаревич вспомнил Александру.

Чуть позже Государь принял французских се­наторов. Они подали ему записку о железнодо­рожной концессии. Государь, недовольный, при­нял её, положил на стол, в ответ проговорил:

Господа, решение в отношении Сибирской же­лезной дороги принято и не может быть изменено, на что, впрочем, окончательный ответ вы получи­те от министра финансов. Я ему передам вашу за­писку.

Французы удалились.

Государь сел к столу и на французской записке написал: «У нас решено строить Сибирскую желез­ную дорогу своими средствами на казённый счёт, не допуская даже частной компании; с какой ста­ти передавать им, и притом финансовая сторона их проекта, говорят, очень слаба».

...Да, Никодим, какими бы вы в будущем не пред­ставляли своих пращуров, простых людишек или августейших, они умели постоять за Россию.

Голод пошёл на спад. Уже было потрачено на помощь голодающим сто пятьдесят миллионов рублей. Императорский двор прожил зиму без придворных праздников.

В середине апреля получил Николай Алексан­дрович долгожданную весточку из Маслянино.

«Ваше Императорское Высочество, благодарствую Вас за то внимание, что Вы одаривали меня во время Вашего путешествия по странам Востока и России. В Егорьевске, как и обещал Емель­ян Яковлевич Кадыгробов, музей, в честь посещения наших мест Вашим Высочеством, открыть. Благоволите открытки, что Вы по­сылали мне из Китая, Индии, Японии, Владивостока и Москвы пе­редать в музей.

У меня родился сын, нарекли ему имя праведника Максима.

Александра, по мужу Бальва».

В тот час, когда телеграмма от Его Император­ского Высочества с содержанием: «Поступайте, как Бог велит» пришла в Маслянино, цесаревич в обществе Дмитрия Бенкендорфа и великих князей заглу­шал вином свои чувства любви к Егорьевской красавице Александре, ныне твоей матушке, отец Никодим.

Пора мне, Никодим, пора перейти к пращурам Бальв. Но хочу тебя заверить: НАЧАЛО большое, Транссибирскую дорогу построите скоро, прочно и дёшево. Но есть у меня сомнение: хватит ли у вас ума и доброй памяти помнить о тех, КТО вам Оте­чество прославлял.

--------


+ Музей в Егорьевске существовал до 1920 года. К сожалению, дальнейшая судьба его неизвестна.

ФИЛИПП БАЛЬВА



Не знал я, Никодим, тот далёкий корень поко­лений Бальв, что жил на Псковской земле. Уже здесь, в Сибири, с Филиппом Бальвой свела меня судьба. Древле праотцы ваши служили право­славной церкви, один другому передавали в на­следство не имение, а слово Божие. Но не раз я слышал от Филиппа рассказ, как однажды он тём­ной ночью был сторожем церкви, а светлым утром - во дьяконы посвящён.

В полночь, из церкви Василия Великого на Гор­ке, во Пскове, раздавался и разносился далеко вокруг необычайно трубный человеческий голос. От него дрожали стёкла и выли собаки. Колод­ник+ на время цепенел, душа его замирала. На второй или на третий крик колодник приходил в себя и начинал понимать, о чём кричит молодой сторож церкви Филипп. Наградил же Господь Бог голосом человека, в церкви псалом читает, а за десять вёрст слышно. Но не только колодник ус­лышал и понял, о чём читал сторож, услышали и путники, что спешно ехали на тройке. И велел старший из путников повернуть к храму, чтобы глянуть на громословца.

  • Кто ты? И пошто двери храма нараспашку де­ржишь? - спросил путник в светском облачении и ударил посохом об пол.

  • Я сторож церкви Филипп, сын Никанора Бальвы. А что дверь не прикрываю, умысел есть. При закрытых дверях окна трещат, когда я Святое пи­сание читаю, а при открытых не бьются.

  • Зачем читаешь? - опять спросил путник, а про­долговатая бородка взлетела и медленно легла на широкую грудь.

--------


+ Колодник - ночной стражник с деревянными брусками.
Боярин, кто ты - мне не ведомо и интереса не имею к тебе. Но как ты можешь спрашивать, зачем я читаю Святое писание? Все православные дол­жны читать. А я тем более. Я хочу быть дьяконом.

Путник улыбнулся, прикрыв губы ладонью.

-Не хочешь ли ты со мной поспорить? - спросил неизвестный Филиппу прихожанин, а глаза за­сверкали азартом.

-О чём? - поинтересовался Филипп.

-О вере в Господа Бога.

-Если каждый путник будет спорить с дьяконом, то мир перевернётся, - произнёс Филипп, а стёкла окон ещё долго звенели.

-Но ты пока не дьякон...

-Через пять лет буду. Мне бы голос поубавить...

-Пусть будет по твоему. Аминь. В спор с тобой нет резона вступать. А укрепиться в истине Свя­того писания я бы хотел. Скажи мне, видел ли кто Бога?

-В Первом послании апостола Иоанна Богослова говорится, что никто никогда не видел Бога. Сие можно прочитать в четвёртой главе, стих двадца­тый, - быстро ответил Филипп.

Молодец, будущий дьякон. Молодец...

-Но я не всё сказал. Пророк Михей объявляет ца­рям Иосафату Иудейскому и Ахаву Израильско­му: «Я видел господа, сидящего на престоле, своём, и всё воинство небесное стояло при нём, по пра­вую и левую руку его. . .»

Ах ты, еретик, цитатник, негодник, ну я тебе по­кажу всякую чушь плести, - незнакомец замахнул­ся на Филиппа посохом.

-Э, боярин, мне не впервой выгонять разбойни­ков из храма, но таких, кто меня хулит, бранит и оскорбляет, я не намерен только выгонять. Под­дам-ка я тебе, непрошенный гость, пять ударов палкой. И запомни: в храме надо молиться, а не браниться, крест целовать, а не руки распускать.

-Да я тебя в темнице сгною! - закричал пришелец. - Ты у меня в Сибирь пойдёшь!

-Вот и ещё два удара заработал.

Филипп вытащил из-под лавки длинную палку и, размахнувшись, ударил путника.
На крик пришельца в храм вбежали двое с тур­ками +.

Но Филиппа это не смутило. Он, вращая палкой в руках, выбил ею вначале у одного турку, а потом и у другого, не забывая отвешивать удары пришельцу. Путник понял, что ни ему, ни его со­провождавшим не справиться с шустрым «буду­щим дьяконом» и поспешил покинуть храм.

Ранним утром в храм Василия Великого вновь пожаловал путник. Увидел Филипп невероятное: части облачения выносили прислужники, чтецы, иподьякон; кадил дьякон. Все кланялись при­шельцу, целовали руки, застёгивали ему пуговки, затягивали шнурки на животе. И вырос в храме путник в архисвятителя в ризе с панагией на гру­ди, в чёрной бархатной камилавке с бриллианто­вым четырёхконечным крестом на ней. Услышал Филипп, как назвали его «Высокопреосвященнейшим».

Подошёл Филипп к нему, хотел на колени пасть, прощения просить. Да остановил его ночной гость, а настоятель собора взял Филиппа под руку и повёл в малую ризницу, где священнические об­лачения находились. Не в силах понять Филипп, что ризничий творит с ним. На чёрную косоворот­ку одели рясу, а поверх ризу пурпурного цвета, заправили брюки в сапоги, на шею повесили крест, словами сообщили: «Дар Высокопреосвя­щенства Феодора». Повели в храм. Филипп подчи­няется воле клира, добродушно, улыбается. Сам виноват, что разыгрывают его. Но это кощунство! Филипп внимательно смотрит на прихожан, на клир и не верит своим глазам: готовятся к хиро­тонии ++. Лица у пастырей серьёзны, певчие поют слитно и мощно. И когда подошёл архисвятитель к нему, Филипп готов был сказать: «Авва+++, а не натешилась ли душа ваша? Хватит скоморошни­чать в храме!» Но возложил руки архисвятитель на Филиппа и передал ему божественную благодать, превратил его в дьяконы.

После рукоположения, в трапезной, привлёк архисвятитель Филиппа к очам своим и рече:
----------

+ Турка- ружьё.

++ Хиротония - рукоположенье, посвященье.

+++А в в а - отец (церкв.).




- Дьякон Филипп, по воле государя нашего, Петра Алексеевича, я отправляюсь в Сибирь возглав­лять Тобольскую митрополию. Определяю я, что ты грамоте умён, церковному правилу искусен, божественным книгам сказателен, смел. И ещё узнал от настоятеля храма, что ты не пьяница, не душегуб, креста на суде не целовал. Горю желани­ем взять тебя в Сибирь. Что ответишь?

...Как видишь, Никодим, нет ничего удивитель­ного, что ты выбрал местом постоянного служе­ния Богу святую церковь. Нет ничего и случайно­го.

По прибытии в Тобольск, в первых числах ап­реля 1702 года, отдал митрополит Феодор дьякона Филиппа в магометанскую школу. И дал срок пол- года. За это время должен был Филипп научиться толмачить по татарове и Коран знать, и шариат. Возмутились магометане. Но прибыл в школу гу­бернатор Сибири князь Гагарин в немецких чул­ках с золотыми застёжками и твёрдым кулаком уладил дело.

Не дали полный срок доучиться Филиппу. Не было в те времена в Сибири добрых старцев. А в попы и дьяконы часто посвящались невежды, не умевшие ни читать, ни петь. Кто ж позволит такую роскошь, чтобы готовый дьякон вдали от паствы был и время за арабскими книгами убивал.

Отправили дьякона Филиппа ещё дальше в Си­бирь. А Томского воеводу озарила счастливая мысль использовать Филиппа Бальву при описа­нии новых земель.

Снарядили дьякона Филиппа в дорогу. Вручили короткое ружьё-турку, длинный меч, кожаный мешочек с порохом и картечинами, чистую книгу для описания неизученных земель. Собрал он свои вещи: Библию, крест, епитрахиль, свежую рубаху, узелочек соли да четыре фунта сухарей. До Уртамского острога плыл на лодке вместе с казаками, а дальше по правому берегу Оби отпра­вился один. Шёл дьякон облачённый в рясу, с ору­жием и улыбался. Мог ли он представить, что мечтая быть пастырем Божьим, нацепит на себя столько оружия, ведь ещё и под рясой у него был кинжал, а в холщовом мешке топор, лопата без черенка и кистень; вспоминал напутственные слова воеводы оберегать свою жизнь и не всту­пать в конфликт с татарвой.

Оставлял дьякон Филипп далеко позади Уртамский острог, засечную черту, где имелись ка­зачьи караулы порубежного бережения и шёл вверх по Оби, по правой стороне, отыскивая спрятанные в глухих лесах заимки. Набрёл он на устье речки Икса. Предстал перед ним починок. Достал Филипп свои записи, что списывал в Томской канцелярии и нашёл, что документ на владение этими землями получил боярский сын Алексей Кругликов ещё в 1695 году. А встретили его крещёные татарове — дворовые работники Кругликова. К кресту приложились, хлебом- солью угостили, но тревогу проявили, когда дья­кон рассказал им, какую основную цель пресле­дует он на этих безлюдных землях. Отговаривали не ходить одному, вернуться назад. Но как он может ослушаться указа воеводы; и митрополит Феодор благословил на это полезное дело. И по­том, кто его обидит? - он дьякон.



Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   14




©kzref.org 2023
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет