Благовествование никодиму бальве



жүктеу 2.62 Mb.
бет6/14
Дата07.03.2018
өлшемі2.62 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   14

На следующий день пришёл в храм Захар Кадыгробов, чтобы успокоить совесть свою, принёс дары церкви, поставил дюжину свечей перед ал­тарём, раздал милостыню нищим. На исповеди дьякон Филипп в расстройстве за Трофима и На­стасью глаголил ему:

- Ты зажёг на светильниках свои свечи, но до те­бя приходили на исповедь ко мне обидимые тобой разорившиеся мужики, сироты, вдовы. Они сле­зами своими погасят твои свечи. О, лицемер! Луч­ше бы тебе не обижать их, чем освещать храм Бо­жий неправедно собранным воском. Лучше помо­гай тем, кого ты изобидел. Это лютость, а не ми­лостыня - соседей пускать по миру, а возле храма раздавать нищим гроши и миловать. Работники твои босые и нагие, голодные и избитые невинно, ограбленные, вопиют на тебя к Богу. Оставь не­правды твои и сделай работников своих беспе­чальными. На дары твои я отвечу словами святого отца нашего Евфимия, архиепископа великого Новгорода: «Непримать дары от злого господина, который челядь свою муками, ранами томит, на­лагает на них работу не по силе, морит голодом, томит наготою». - Помни, Кадыгробов, Бог Христос искупил нас своей кровью от рабства дьявола и от человеческой неправды и злобы. Сам Господь сказал: «Нет милости не сотворившему милости».

...Да, Никодим, Кадыгробовы абы всех погубить, ненасытством своим имения соседей порабоща­ли, не миловали сирот, не знали человеческого естества. И в Кузнецком остроге брат Захарки - Луппа всё жаждал в свои руки прибрать. Хватал, хватал и хватал, а ему всё казалось мало. Долго­терпелив Господь, но и он прогневился на Луппу, от руки Прошки Сокола почил он в бозы. Но и дети его: Ипат, Игнат и Иосиф в отца были, не милостью Божией жили, а дьявольской жадностью.
В этом же году, отслужили заупокойную ли­тургию двенадцатилетнему сыну отца Филиппа Герасиму. Слаб он был все эти годы, ибо слишком рано, по нужде, от натуги, познал божий свет в незаконченной клети одной из будущих башен Берского острога...

И к Агафону с детства всякая хворь приставала, но душой был олицетворение доброты и благо­родства, воздержанности, умеренности, смело­сти. С малых лет был страстным книжником усердным. Но многократно сомнения высказывал отцу Филиппу, что из-за телесной слабости не сможет он в полную силу пастырское дело вести. На иной храм Божий до тридцати деревень приход составляет, до двух тысяч душ православных, а каждого надо посетить, обогреть, душой состра­дание выразить и в поездках многократно с татя­ми и татарвой в бой вступать, из-за насильства их. И ещё высказывал опасения по поводу буду­щего кликания в его сторону неразумных люди­шек: попик, поп. И придётся ему услышать то, буд­то бы должность получил от отца...

Отвечал ему отец Филипп:

- Поп, сынок, хорошее православное слово, от греческого оно - папас - отец. У должности нет де­тей. Пастырство это не должность. Это призвание: как Бог живёт правдой, так и мы, пастыри, должны жить ей. Я уверен, ты Божьим словом все сата­нинские хитросплетения, у престола стоя, суме­ешь отразить. И сердце своё на подачки не разме­няешь. И своей любовью к людям, заслужишь, что ни варнаки, ни татарва тебя никогда не тронут. Ибо любовь к людям от Бога.

После Бердского бунта, когда варнаки Прошки Сокола отправили губителей душ человеческих на судне вниз по Оби и священника Степана с ни­ми же, прибыл епископ и, с согласия отца Фи­липпа, рукоположил его во священники, а сына Агафона во дьяконы.

Как было отрадно им услышать первый звук благовеста!

И появился на великой вечерни в День Святой Троицы Агафон в святом облачении с крестом. Отец Филипп передал ему свой крест, что когда- то получил от рук ночного гостя, митрополита Феодора. Как было душевно войти в храм чаду Господнему, где простой, благочестивый, добро­совестный отец Филипп вёл службу, а голосистый дьякон Агафон помогал ему!

По-новому матушка Прасковия стала обра­щаться к батюшке и сыну Агафону. Приготовив стол, предлагала:

- Кушать, отцы!
Осенью 1731 года на торге среди бухарских не­вольников увидел отец Агафон мужчину. Он был высок, плотен, имел густой кирпичный цвет ко­жи, хрипловатый, громкий бас и русскую речь с кыргызским говором. На плечах невольника бы­ла кожаная куртка, на руках позванивали цепи. И внизу замшевые сапоги стеснены цепями. Отец Агафон обошёл его раз, другой. Поинтересовался ценой. Огромные деньги просил за него купец - пятнадцать рублей. И не расхваливал. Товар на­лицо. Понравился отцу

Агафону невольник, но где взять такие деньги?

Опечаленный вернулся домой. Кое-как насмелился спросить у отца Филиппа, сколько денег они в доме имеют. Матушка Прасковия посчитала. Одиннадцать рублей было.

- Мало, - в сердцах проговорил Агафон.

- На што тебе, сынок, деньги нужны? - спросила Прасковия.

- Ах, мама! - и отец Агафон махнул рукой. - На торге продаётся мужик. Любовь к нему у меня прояви­лась. Хотел бы купить его и волю дать. Просит ку­пец за него пятнадцать рублёв.

- Сходи, сынок, к Степану Сизикову, - вступил в разговор отец Филипп. - Возьми у него в долг че­тыре рубля. Скажи ему: по осени, когда хлебушек уберём, отдадим пять. Поспешай, а я баньку за­топлю.

Пришли бухарский купец и отец Агафон в при­казную избу. Пригласили приказчика. Писарь писал: «Отец Агафон Бальва купил у бухарца Рус- лан-бека за пятнадцать рублёв...»

- Отец Агафон, - спросил писарь, - как записать-то в книге имя его? Как кличет бухарец - Ашир? Али у вас своё имя есть на холопа?

- Пиши, чадо Господнее, имя ему в честь святителя-исповедника, патриарха Константино­польского Никифора.

- А батюшка Филипп с матушкой Прасковией не будут возражать? - в сомнении спросил писарь.

- Не будут, - не своим голосом ответил отец Ага­фон. Подписали бумагу: Руслан-бек, дьякон Агафон, приказчик Берского острога Андрей Хабаров. Разрубили цепи.

Сказал Руслан-бек:

- Продал товар за пятнадцать рублей.

Ответил отец Агафон:

- Купил я товар на пятнадцать рублей.

Подошел Руслан-бек к Аширу-Никифору.

- Мне жаль с тобой расставаться, Ашир. Но Аллах свидетель, я исполнил слово своё. Возьми деньги. Этот человек, что купил тебя, я верю, хороший. Будь вечно здоров.

Повёл отец Агафон холопа в дом. По дороге спросил:

-Какой веры ты, чадо Господнее?

- Православный я, брат Агафон, и крест через все годы мытарства сохранил. Но законов веры своей не знаю.

- Поживёшь пока в нашем доме. Окрепнешь те­лом и душой. Опосля оформлю я бумагу и отпущу тебя на все четыре стороны.

Вошли в дом. Отец Агафон громко возвестил:

- Батюшка и матушка, жёнушка Екатерина, по­глядите, какому молодцу, с вашей помощью, я во­лю дарю.

Екатерина вышла из горницы, отвесила три по­клона невольнику.

А там и голос матушки Прасковии из горницы послышался:

- Веди, отец Агафон, мил-человека в баню. Мы уже и венички заварили, и мытень. Батюшка в по­греб полез, а я тутко ношебное подберу.

Очень хотелось матушке Прасковии выйти и посмотреть на человека, которому, с Божьей по­мощью, отец Агафон дарует свободу, но побоя­лась она пред новым человеком появиться обе­зображенной. Уж после бани, как-нибудь, за сто­лом...

Измучился отец Агафон с Аширом, то бишь с Никифором в предбаннике, все шаровары малы и ни одна рубаха не подошла, что Прасковия приго­товила. Пришлось идти к Силе Кривощёку и у него на время нательное бельё брать, рубаху с поясом и штаны с повязкой. Одел отец. Агафон бывшего невольника, размашисто благословил, протянул к его губам крест: склонился невольник, посмот­рел отец Агафон на его макушку - чёрное пятно вы­делялось на ней. Что-то сдавило грудь Агафону... Пересиливая волнение, он предложил:

- Пойдём, брат Никифор, заждались нас.

Невольник прямо посмотрел в лицо отца Ага­фона и проговорил:

- Пойдём, брат Агафон.

Всё тело у Агафона затряслось, он склонил го­лову, схватил руками крест, поцеловал его и, не отнимая крест от губ, медленно поднял голову.

- Брат Никифор? - дрожащим шёпотом спросил отец Агафон.

- Я это, брат Агафон, - всё так же спокойно про­изнёс Никифор, а в глазах засверкали звёздочки от наплывших слёз.

Обнялись братья и стояли так вечность, и не стеснялись слёз, что лились, прерывая дыхание.

Матушка Прасковия тревожась, отправила внука Егорку в баню разузнать, неужели и вещи Силы не подходят невольнику? Егорка вернулся и доложил:

- Бабаня, а тятька одетый и невольник, обняв­шись, стоят и плачут.

У Прасковии выпала из рук миска со студнем. Она сложила на груди ладони кулачком и вдруг, разжав их, разбросила руки и выбежала из дома.

- Никифорка! Никифорка! - кричала она всю до­рогу до бани. А заскочив в предбанник, оттолкну­ла отца Агафона, склонила голову невольника к себе, пальцами раздвинула мокрые волосы и по­валилась в беспамятстве на пол.

...На вечерни всё семейство Бальв молилось в храме. День был необычный: отдание праздника Пасхи. Отец Агафон вёл службу. Отец Филипп, матушка Прасковия, Никифор, Екатерина и Егор­ка стояли на коленях, а я посматривал на их до­брые, открытые лица и радовался.

Да, Никодим, радость была большая. Через двадцать один год Никифор вновь оказался в хра­ме Господнем.

Не смыкало глаз в ту ночь семейство Бальв. И многократно благодарили все Господа Бога за превеликое счастье, за радость, за возвращение чада Господнего на родную землю.

Поведал Никифор.

Все годы неволи прожил он у Руслан-бека. В че­тырнадцать лет узнал, что есть в Бухаре правило для рабов. Шесть лет отработал - и ты свободен. Напомнил Никифор об этом правиле хозяину. Руслан-бек при свидетелях сказал: «С этого дня идёт счёт». А вырос Никифор в неволе, на рабских харчах, настоящим богатырём, видно кровь Пра­сковии и Филиппа переборола невзгоды. К шест­надцати годам, его, закованного в цепи, водили по базарам. Он одной рукой батман" поднимал, а двумя - быка связанного на плечи клал и под за­вывание хозяина плясал. Прошло шесть лет. Ни­кифор радовался. Ждал, когда караван бухарских купцов отправится в Сибирь. И он пойдёт с ними. И пошёл. Но на первом же рабате его связали и отправили назад. Не знал Никифор ещё одно пра­вило. Да, после шести лет работы раб был свободен, но не мог покидать место. И опять Никифора заковали в цепи и заставили поднимать тяжесть, плясать. Выбрал «хороший» момент Никифор забо­леть; Руслан-бек готовился заплатить калым за невесту для старшего сына. Стращал хозяин раба - не помогло. Умолял - раб был непреклонен. Обе­щал - раб обещаниям не верил. Время шло. Вот-вот и калым надо платить. А раб говорит: «Мене бары- беры»

---------

+ Батман - мера веса. У бухарских купцов батман весил 8 пудов.

++ Р а б а т - арабский термин, обозначающий небольшое пограничное укрепление, поселение.

В Средней Азии рабаты всегда устраивались на границе с кочевой степью.
И тогда Руслан-бек на Коране поклялся, что ровно через пять лет сам отвезёт Ашира в Сибирь и продаст его, чтобы окупить расходы путешест­вия.

Всё перенёс Никифор: и обиды, и насильство, нахлебался за эти двадцать один год за макушку, но в рассказе своём не пытался подсластить свою душу щедростью, далёк был от того, чтобы и ге­роем предстать.


В этом же 1731 году, почти за 30 лет богоугодного служения на Сибирской земле, получил отец Филипп двухмесячный отдых. Благо, было кому приход оставить. Вышел из лесов священ­ник - Иоанн Полканов и, покаявшись, приступил к пастырской деятельности.

Решили Бальвы навестить родных и, знакомых в Сокурской заимке, Умреве и окрест. Оделись во всё лучшее, собрали подарки и, оседлав лошадей, выехали из Бердска.

Любо было семейству Бальв отправляться по наезженной дороге. Переехав на пароме речку Бердь, они с удовольствием обозревали деревню Речкуновку, потом дали отдых коням в деревне Ельцовка. Иню миновали вброд возле деревни Издревой. Ещё издали увидели заимку Сокур, ук­реплённую надолбами, рогатками. Возле въезд­ных ворот их встретил младший брат Прасковии - Степашко. Он за плечами имел ружьё, а в руках держал копьё. Время было неспокойное, много татей шастало по лесу и, бывало, нападали на де­ревни, заимки.
---------

+ Мене барыберы - мне всё равно.


Неделю гостевали на Сокурской заимке. Потом далее двинулись вниз по речке Порос к часовне мученика Ерофея.

Филипп и Прасковия радовались, скоро они, скоро будут в том храме, где двадцать семь лет назад венчались. И сыновья были в приподнятом настроении.

Только поднялись на возвышенность, издали обозрели новое поселение, ан, окружённые та­тарвой оказались. Лица свирепые, луки натянуты. Батюшка Филипп молвил по-татарски:

Я имам урусов Филипп Бальва, а это моё семей­ство. Я друг имама Курбата из Калтайской собор­ной мечети. Вот доказательство, его сустуг+ у ме­ня на груди.

Но старший из татар крикнул:

- Сходите с коней, снимайте кафтаны. Не будет так, мы пускаем по две стрелы каждому.

- Матушка, не обедняем, а? Давайте, сынки, под­чинимся басурманам.

- Да, батюшка, - поддержала его Прасковия. - Так лучше будет. Слазь с коня, и вы, сынки, не всту­пайте в бой. Батюшка, возьми деток и пройди вон за те кустики. - Прасковия показала на березняк в пяти саженях.

- А деток-то каких? - спросил Филипп.

- Да Агафона и Никифора.

- Ой, матушка, ну и деток нашла!

- Торопись, батюшка Филипп. В одном я увидела татарина, что мне саблей по лицу прошёлся.

Отец Филипп и сыновья отошли в сторону. Ма­тушка Прасковия отняла с лица платок и напором поехала на татарву. Они в ужасе смотрели на её изувеченное лицо. Она закричала им:

- О, погань, вы забыли слова Мухамеда, да благославит и возвеличит его Аллах! Мухамед учил правоверных: неприкосновенность вашего иму­щества, жилья, вашего достоинства и чести так же естественно, как чередование дней недели. Они достойно защищены от всякого посягательства. Вы забыли законы шариата! Не вам ли, магометане, запрещено смотреть на лицо, волосы и руки посторонней женщины.



-Ты не правоверная, - крикнул старший.

- Ах, я не правоверная! - Прасковия натянула по­водья, конь встал на дыбы и пошёл на татар, а Пра­сковия громко крикнула: - «Аю! Аю! Аю!» - и пустила коня на первого же всадника. Проезжая мимо не­го, она схватила его одной рукой за шею, оторвала от седла. Лошадь без седока рванулась вперёд, а Прасковия бросила татарина наземь и, круто по­вернув коня, вновь крикнула: — «Аю! Аю! Аю!»

Остальные всадники бросились галопом на большак. Прасковия подшпорила коня, прижа­лась к его гриве, а сама закричала на татарском языке:

- От шайтана Порос ещё никто не уходил. Оста­новитесь, или я вас убью. Всадники останови­лись. - Кто вы? И пошто в моих лесах бесчинства проводите?

Один, не глядя ей в лицо, сказал:

- Мы не знали, что шайтан Порос жив. Нам гово­рили, что он убит в Бери.

Прасковия крикнула:

- Я разрешаю тебе, поверни лицо ко мне.

Татарин поднял голову. Прасковия подъехала к нему вплотную, сняла с его головы малахай, по­смотрела внимательно в лицо.

- А я тебя даже во сне много раз видела.

Она надела на его голову шапку и тут же схва­тила за горло, и притянула к себе. - Это ты более двадцати лет назад пускал саблю в моё лицо! Это ты привёл меня к тому, что я не доносила сыночка. Я ценю законы шариата, как и мой отец. За про­литую кровь ты должен мне отдать полное диа+,- Она подъехала к седому татарину. - Не по законам шариата живёшь, Мамлюк. Поседел уже, а всё неймётся. Возьми сыновей и поезжай к своим родным. Собирай пятьдесят рублей золотом. Привезёшь их мне в Умреву. И если кто ещё поя­вится в моих лесах с мыслью о грабеже, всех ис­треблю. Вот так! - она замахнулась и ударила ку­лаком коню по голове. Конь чуть качнулся назад и тут же грохнулся мёртвым, придавив ступню Мамлюку. Он с трудом вынул ногу и поднялся - Мой дед, Федорка, говорил, что по весне угнали у него пять баранов. Это твоя работа, Мамлюк, и твоих сыновей. Ты совершил гасаб+. В ближайшие дни отдашь моему деду пять баранов и ещё то, что они нагуляли за это время.

-У меня кяуры++ Чауса по весне отобрали всё. Я не хотел возвращаться на старую дорогу.

-Я не судья, Мамлюк.

Отец Филипп шёл с разбросанными руками к Прасковии, лицо сияло от радости.

-Прасковия, душенька, так ты и есть шайтан По­рос?! Так это ты меня выручала от гибели по-молодости? Ай да и матушка у меня... - качая кустистой головой из стороны в сторону, говорил отец Фи­липп.

В тот же год обвенчал отец Филипп сына своего Никифора с Ефросиньей, дочкой оброчного кре­стьянина. А спустя положенное время родился у них сын, нарекли ему имя Евдоким. Отошёл Ни­кифор в дом невесты. Причина? Родители Ефро­синьи были слабы, хозяйство вести не могли. А хозяйство было большое - Тальменское. И поразу- мел Никифор: если слить пашни и покосы, обще­ство будет роптать: отец Филипп имеет много.

Росло молодое поколение Бальв. У Егорки - сына Агафона - пушок на подбородке пробивался, у Ев­докима - сына Никифора - молочные зубки проре­зались.

Спустя малое время, прибыл в Бердский острог приказчик Белоярской крепости Серебренников и более двух часов стоял на коленях пред право­славными, умолял отпустить отца Филиппа на новый приход. Церковь Святой Троицы уже по­строена и вся утварь на месте. Выставил на круг бочонок вина и умилостивил бердчан. Но яко родного отца провожали людишки Филиппа и це­ловали ему руки, и плакали, и говорили:

+ Сустуг - металлическая нагрудная пряжка, застёжка.



+ Д и а - цена за пролитую кровь.

+ Г а с а б - лишение прав собственности другого лица - считается страшным грехом, за который виновному полагаются адские мучения.

++ К я у р - светловолосый, русский.
- Отец наш любвеобильный, яко мы без тебя туто будем? Кому душу свою раскроем? От кого сер­дешное слово услышим?

И первым, кто пришёл в церковь Святой Трои­цы в Белоярске на исповедь к отцу Филиппу, был Первуша Кривощёк. Он поделился своими дума­ми. Недовольство высказывал, что на его заимке Белоярскую крепость поставили. И пашни под озимые осталось мало, и луга все под посадские постройки пошли. Поднимет он своё семейство и пойдёт дальше вверх по Оби.

Отец Филипп высказал своё:

- Чадо Господнее, не молод ты уже. Оставайся. Что тебе не жить! Одной семьёй тридцать десятин пашни имеете. Разве это мало? В твоём табуне около ста лошадей. А в стаде сорок коров, семь­десят овец. А свиней-то сколько?

- Тридцать пять, батюшка.

- Господь Бог милостлив к тебе достатком. Не покидай острог. И душа твоя будет рядом с храмом Господним.

Но не согласился Первуша.

- Не ради себя еду новые земли осваивать, не ра­ди себя, батюшка Филипп.

Благословил Первушу отец Филипп на благое дело во имя Росей, причастил его к крови Господ­ней и телу Господнему, с радостью проводил на новые земли и заверил: даст Бог здоровья, при­едет он к нему на новую заимку и молебен совер­шит и поговорят по-стариковски.

...Помню я, Никодимушка, 1742 год от рождества Христова. Стон и слёзы струились вокруг. По указу Сибирской губернской канцелярии к Бар­наульским заводам, на шесть плавильных печей было приписано сто дворов из деревень Белояр- ского и Бердского острогов и Малышевской сло­боды, да сто дворов из деревень Чаусского и Со- сновского острогов. Посадили крестьян на кон­ные работы - перевозить руду, уголь, камни на горные и плавильные работы, рубку дров. И от­рабатывали крестьяне на заводах подушный ок-

лад, которым в крепостной России были обложе­ны все мужчины, независимо от возраста и здо­ровья. И отрабатывал отец за малолеток, преста­релых, инвалидов. «По плакату» за работу людям и лошадям давали во всех местах равно: в летнее время мужику и лошади по десять копеек, а зи­мой по шесть. И отрабатывали крестьяне подать по два месяца в году.

19 августа 1749 года, в день Преображения Гос­поднего в Чатском улусе, что стоял на крутом яру, на берегу реки Оби и устьи речки Каменки, с ве­ликими почестями хоронили мать князя Байго- рока, Олёну Щукину.

И, когда весь улус, по обычаям предков, возно­сил славу покойнице, городище было окружено служилыми Кузнецкого острога. На родовом кладбище прочитали бумагу, а в ней было сказа­но, что все люди улуса, поимённо, приписываются к кабинетским заводам. И ещё приказали, не поз­днее 21 августа отправить двести здоровых муж­чин на Колыванские заводы с регистрацией в Барнауле. Воспротивился было князь Байгорок, да вмешался священник Филипп. Не своим - тихим, вкрадчивым голосом он успокоил князя Чатского городища, а служилых людей заверил, что так и будет исполнено, как в воеводской грамоте ска­зано. Но только скрылась конница служилых, клич по улусу прошёл. Князь Байгорок приказал мельницу, что строила Олёна Щукина - сжечь, де­ревянные постройки сжечь, всё, что пожелают взять оброчные крестьяне: Посник Гусев и Илия Чаус - отдать.

В момент, когда опускали гроб с телом Олёны Щукиной, отнялись у священника Филиппа ноги. Позвал он сына своего Агафона, велел опуститься на колени и молитву на коленях совершить.

Закопали Олёну Щукину, дай Бог ТАМ ей до­стойное место получить.

Разошлись родные и близкие, правоверные и православные, а к отцу Филиппу старик Малина, дружок Прошки Сокола, подошёл.

- Батюшка Филипп, покидаю я своё логово. Сын у меня в Петровске от Матрёны Осокиной вырос.

Хочу на свадьбе не татем быть, а отцом. Прости грехи мои и дай напутствие на мирскую жизнь.

Батюшка Филипп ответил:

- Поднеси л и ко Чудотворца к моим губам.

...Должен, Никодим, тебе сказать: Филипп всегда носил меня в холщовом мешке.

Поднёс Малина меня, склонился пред Филип­пом. Поцеловал меня Филипп. И верь, Никодимушка, если до этого поцелуи я только видел и слышал, то после я человеческим духом задышал.

- Слушай, Малина, я тебе говорю: нет твоего греха пред Господом Богом, ибо жизнь твоя не коры­стью славилась. Варнаком ты был во имя спра­ведливости. Иди, Малина, в семью, расти внуков, а я тут с сыном помолюсь за упокой души рабы Божьей Олёны, за здравие твоё. Иди.

Подошел к отцу Филиппу князь Байгорок. Склонился рядом с ним на колени.

- Отец, - обратился Байгорок к Филиппу. - Нет ма­тери моей Олёны.

-Да, большое горе для нас всех, — произнёс отец Филипп.

Тамга Кучума, что была набедренным поясом у внучки его Сусген, потом Айши, далее Мариам и после - Олёны, вот она. - Байгорок протянул кожа­ный ремешок, с золотой пластинкой отцу Филип­пу. - Возьми, отец, и передай матушке Прасковии. У меня нет девок. А старейшины улуса и Бакыр абу Шаим считают, что самая близкая женщина по крови к Кучумову роду, осталась Прасковия.

...Что, Никодим, смотришь на божницу? Не знал! И никогда не спрашивал у отца, а почему рядом с киотом висит золотая пластинка с вычеканен­ным волком с раскрытой пастью? Прасковия ни разу не надевала набедренную повязку, а дочки, что выходили из её чрева, умерли младенцами. Видно Богом дано вашему роду - мужскую линию вести.

В полночь Филипп сказал:

-Сынок, беда случилась. Ноги мои отнялись.

- Как же ты, батюшка, столько часов на коленях простоял?
- Я бы давно упал, да Господь меня поддержива­ет. Иди, запрягай лошадей. Но - никому ни слова, что батюшка Филипп обезножил. Поспешим до­мой.

Откочевали татары Чат далеко на запад, ближе к Иртышу. Решили пойти по дорогам отцов. На пресном озере Сикачи обосновали заимку. И год от года кочевали по Барабинской степи от озера Сикачи до озера Саргуль и обратно.

Да, Никодим, хороший сын вырос у Филиппа. Я восторгался Агафоном. Он был по душе мягок и добр, имел необычайные способности, здравый ум, крепкую память. Как подобает православно­му, лишён был гордыни и никогда не стремился выделяться среди своих сверстников. Душа Ага­фона была удивительна щедра к людям. И всё ему удавалось легко: освоениели Святого писания, или дела земные. Филипп со временем всё боль­ше и больше передоверял дела в храме Божьем сыну Агафону. И вечерню, и завтрину, и обедню сгал вести Агафон. Сын пел и обиход весь, и дву­надесятые праздники, и ирмосы. А сам Филипп жил в заботе о мирских делах мирян Белоярской слободы, Малышевского острожка и далее - по деревням и починкам. По приезде из Чатского городища, Филипп редко бывал при храме, чаще он вместе с Прасковией по деревням, хуторам и заимкам разъезжали. Наставлял мирской люд на путь Божьей истины. Торопился всё сделать, всё исполнить здесь, чтобы всего удостоиться там. В сумке отца Филиппа требный крест да епитра­хиль, а у матушки Прасковии несколько сухари­ков. Надеялся Филипп, что ноги его поздоровеют, а они пуще болеть стали.

Никто не мог представить Филиппа дряхлым и недеятельным. Непривычно было для всех смот­реть на Филиппа: в длинных широких шароварах, сермяжном зипуне, что доходил до колен, и по­стоянно сидящим, сугорбясь, на телеге. Но кре­стьяне всегда рады были его приезду и, испове­дуясь и причащаясь, крест целовали, а заодно и руками его неподвижных ног касались. Думалось им, чадам Господним, что если коснутся все ног Филиппа, то исцелят его. И подмечали миряне, что хоть и стар и болен был Филипп, а уберёг ясность мысли.

В ночь под Ивана Купала попросил Филипп Прасковию нарезать веник из крапивы и попа­рить его в бане. Молодь Бальв пошла в лес ис­кать перелёт-траву, плакун-траву, одолен-траву, чертополох и архилен-траву. Купальским утром вернулись. Прасковия истопила баню, за­варила в кадке интериновой и мятной травы, ду­шицы, дягельского корня. Отнесла Филиппа в баню. Поддала вару на камни и жгучим крапив­ным веником начала парить Филиппа. Долго па­рила, а больше ноги, что плетьми с лавки свиса­ли. Обдала Филиппа матушка варом, а он ей рече:

-Матушка, а дай я с тобой поиграю... Уж дюже хо­чется твоего тела коснуться.

-Да что ты, батюшка, грешно в наши годы по­мышлять об этом...

- А гляди, живчик-то расправляется...

- Боюсь, плохо тебе будет, батюшка...

- Не возражай, Прасковия. Я, чувствую, послед­ний раз в объятиях своих твоё тело подержу.

Вынесла Прасковия Филиппа в предбанник, легла на лавку, обхватила батюшку...

- Милый ты мой, Филиппок, не откажи у тебя но­ги, до веку износу бы не было...

Исповедался и причастился к телу Господнему батюшка Филипп у своего сына Агафона, поцело­вал Прасковию в губы, погладил её по голове и щекам, улыбнулся младенческой улыбкой и про­говорил:

- Скоро, матушка Прасковия, не умирай. Надобно внука Евдокима поставить на пастырское дело - подметил я ещё ребёнком у него сострадание к другим, и любит он благочестие и благолепие церковное. А сына Агафона, - Егора - жените; не пой­дёт Егор в пастыри, у него брюхо большое, много ходить по приходам не сможет, губы толстые — златоуст с него не получится. Слово Божие по су­ти красиво, и говорить надо устами тонкими, мягними, подвижными. Когда жените Егора, тогда и приходи. Рад буду и там, Прасковия, с душой твоей пообщаться. Ты только без меня тутака не надры­вайся. Пора понять тебе - не молодая. Знаешь, Пра­сковия, боялся я, что на пост помру, но Господь и здесь мне благо преподнёс... На кутью пшеничку свари из амбара, да смеси с медком покруче. Помяните меня в доме кутьёй, запьёте киселём и буде. Идите в дом к Никифору. И там все до семи раз медка отведайте. И за здравие твоё, Праско­вия, и за Агафона, и за матушку его, и за Никифора, и за матушку его, и за Евдокима, и за Егора.

- Батюшка, так это пьянка будет, - насмелился сказать Агафон.

- Всё так и исполню, батюшка, - с поклоном про­изнёс Никифор.

Филипп открыл глаза.

- И ты прав, сын Агафон, и ты прав, сын Никифор, а истина у Бога. — Батюшка Филипп улыбнулся, но это была его последняя улыбка...

...Никодим, зажги новую свечу. Да увеличит Гос­подь семейные радости Бальв и да ниспошлёт де­тям и внукам своё благословение и небесные уте­шения.

Да, Никодим, прожил Филипп праведную жизнь на радость Богу и на утешение людям.

Ударили в колокол. Спели Херувимскую. При­ступили к отпеванию. В храме покрытый покро­вом гроб. Пред гробом аналой с иконой. Меня, Ни­колая Чудотворца поставили, ибо я с ним более всего общался в жизни. Отец Агафон распевно произносил:

-Слава Тебе, Христе Боже, упование наше, слава Тебе.

Хор на клиросе поёт:

- Слава Отцу и Сыну и святому Духу... и ныне, и присно, и во веки веков. Аминь. Господи помилуй, Господи помилуй. Благослови...

Отец Агафон наклоняется, целует престол. Бе­рёт напрестольный крест, повернувшись, выхо­дит из царских врат и молча, с крестом в обеих ру­ках, прижатым к груди, останавливается на воз­вышении амвона.

- Во имя Отца и Сына и Святого Духа!

Все люди по отцу Филиппу плакали.

Никодимушка, оживил меня Филипп своим по­целуем. С того времени я живу, а он лежит в гробу. Но как он прекрасен! Какое свежее лицо! Жаль, что прикрыты глаза. А губы, губы... Нет, они не умерли, они что-то шепчут мне. Филипп, как же я буду жить без тебя? Кто мне откровенно будет расска­зывать все будни тревог и раздумий? Я с тобой вместе прожил столько лет! Я остаюсь созерцать и слушать, а ты последний раз в храме божием. Но я ещё больше укреплюсь в мысли, что высший по­двиг не тот, где одним порывом на высоту восхо­дят, а тот, где целую жизнь людям отдают.

АГАФОН БАЛЬВА


Проживал своё время 1754 год. Волей Императ­рицы губернатором Сибири стал Мятлев. И в это же время превратилась Сибирь в место поселения ссыльно-поселенцев и ссыльно-каторжных.



На первый день Масленицы, в день Встречи, де­тишки лепили высокие горки из снега, взрослые выводили лошадей на катанье. Прасковия запе­кала блины. Во вторник начинались Заигрыши, а следом - день Лакомки, где всё, чем богат был дом, ставилось на стол. В день Широкого Разгуляя - в четверг, Прасковия наряжала своих внуков, кого под волка, кого под чёрта, а сама рядилась под медведя и выводила всех на даяния. И тогда под окнами соседей раздавались вой, рёв, неразбор­чивое воркование, смех, и призыв к щедрости. Ес­ли где-то им встречались «стенки» из ребятишек, женихов или мужчин, то при виде Прасковии ре­вущие, кричащие и стонущие кучи затихали. На­ступала передышка. Прасковия, как бы сама себе, говорила:

  • Не могу, мужики, пустить свои кулаки в бой, слово отцу Филиппу дала. А как хочется... Эх, пока­зала бы я вам неведомую женскую силу!

Из пьяной толпы полураздетых, в синяках и ссадинах

откликались:

  • Держи слово, матушка Прасковия, держи. А мы без тебя подурачимся.

  • Може кто обиду на меня имеет? - ласковым го­лосом спрашивала Прасковия. - Выходи все на ме­ня одну. Это уже будет не кулачный бой. И слово пред Филиппом сдержу, и вам дам обиду сгладить...

  • Нет, матушка Прасковия, мужиков, чтобы на тебя обиду имели. И... дураков нема. Твоими кула­ками, матушка Прасковия, не харю мужицкую разбивать, а камни. Помним, матушка, как от тво­его кулака у собаки Серебренникова голова бли­ном сжулькалась.

Вечером Прасковия связала в узелок миску с блинами, бутылку медовухи и молча отправилась на кладбище. Перед могилой Филиппа пала на ко­лени, отвесила три поклона и произнесла:

- Батюшка мой Филипп, прости меня за все огор­чения, что я приносила тебе при жизни, прости. Живём мы, как ты и велел, дружно. Внука твоего Евдокима рукоположил архиерей во дьяконы; он сейчас в храме службу ведёт. Агафона дома нет, уехал он намедни в Умреву. Ан, вот уже дважды месяц обновлялся, а известий от него нет.

Да, Никодим, отправился Агафон в дорогу не длинную, но не безопасную.

Велел благочинный Кузнецких церквей отцу Агафону спешно грясти в Умревинский острог и быть священником на приходе церкви Николая Чудотворца. Причина была в том, что в рождест­венский день священник и дьякон церкви учини­ли большое бесчинство. Дьякон Степан Баев по­валил попа Демьяна Дмитриева на пол и бил его крестом и Евангелием, и ещё крестом. Отдохнул, и в другой раз бил книгой, волосы на голове вы­драл и бороду выдрал. Окочурился поп Демьян. И поделом ему. А дьякон Степан бежал с расколь­никами в неведомые леса. Приход оставался без пастырей. Отныне Агафон становился отцом ты­сячи прихожан Николаевского храма, который признавали своим Божьим домом крестьяне де­ревень: Красулихи, Пашково, Ташары, Шумихи, Камня и Оеша, Балты и Байкала, Сокура и Петровска, Алексеевска и Кругликово, Пороса... Теперь Агафон должен каждого из православных обог­реть душевной теплотой, дать пастырское увеще­вание, потребовать, где надо, строго соблюдать законы православной жизни, и быть судьёй их де­яний, поступков. И ещё к осени подготовить шко­лу при церкви, где намерен учить детей закону Божьему и грамоте, и счёту.

Отец Агафон радовался получению Умревинского прихода. - По отцовской стезе иду! Много­кратно в душе благодарил благочинного за ока­занное доверие и честь. И с трепетом ждал первой встречи с прихожанами. Так ли они будут уважать его, как отца? Будут ли они смотреть в его глаза, ловить каждое его слово, радоваться его посеще­нию, звать в дом - и в минуты радости, и в моменты горя, и в дни торжества? Печалило его, что суп­ружницу пришлось оставить дома. Надо бы обу­строиться в новом приходе, да Екатерина на сно­сях. Тяготило Агафона, что за двадцать лет со­вместной жизни он впервые оставляет её на пол­ное попечение Прасковии. Екатерина, за многие лета жизни в одном доме, привыкла к обезобра­женному лику Прасковии. Бывало, в первое время, встречая утром свекровь, Катерина цепенела; ей отказывались слушаться руки, горло пересыха­ло, ноги деревенели, а глаза от страха покрыва­лись белизной. Прасковия пыталась улыбнуться, отвечая на приветствие, но её лицо становилось ещё более страшным. Катерина душой понимала, что добрее и ласковее Прасковии не найти жен­щины, но пересилить себя не могла. Три шрама шли сверху вниз, разорванные уста и на выкате правый глаз безобразили Прасковию, да тут ещё под старость с десяток больших и малых морщин рвали остатки уцелевшей кожи. Прасковия нау­чилась разговаривать с невесткой, отвернувшись от неё, но от этого сама переживала не меньше. Правда, не о том, что она страшна - эти внутренние страдания давно прошли; она переживала от того, что своим видом приводит невестку к мукам и расстройству.

Не знала Прасковия, что провожает своего сы­на, по воле благочинного, на страшные испыта­ния. Где-то недалеко от льдистого океана, в чу­мах эвенков зародилась чума. Она пошла бро­дить среди людей, не знающих нашего Господа Бога, поднялась по реке Оби и начала косить лю­дишек, недавно слушавших проповеди учителя, священноинока Феодора - остяков и вогулов. Чу­ма переметнулась на левый берег Оби к Пегим татарам, а потом засверкала косой смерти на правом берегу Оби и дошла да Умревинского ос­трога.
Не благовествовали колокола, встречая нового священника, не толпились людишки возле пас­тора. Здоровые, ещё до прихода батюшки бежали в леса, а больные в страшных муках доживали свои дни. Вошёл Агафон в пустой храм, помо­лился, поцеловал лик Спасителя и произнёс

- Се аз и паства моя, Господи!

Он с опаской и осторожно обошёл все дома ос­трога и посада, осмотрел больных. В голове со­зрело решение: немедленно запрячь лошадей в телеги, погрузить больных и перевезти в часовню мученика Ерофея, что стояла на полпути между Умревой и Сокуром. Первую партию больных он привёз к часовне под утро.

И хотя исполнилось часовне полвека, сруб об­шитый тёсом, к которому с трёх сторон примыка­ла открытая галерея на резных столбах был в це­ли. Только гонтом по высокому четырёхгранному шатру с полицами почернел от дождя, ветра и снега, но ещё был крепок и не промокал.

Разместил Агафон всех больных на широких лавках, где обычно отдыхали богомольцы.

...Никодим, не богата была часовня образами, но моё резное изображение на толстой и высокой плахе Агафону сразу бросилось в глаза. Дошла очередь и до меня. Достал он меня из холщового мешка, поставил по правую сторону от Спаса, и, не отдыхая, опять поехал в Умреву. К вечеру следу­ющего дня перевёз он всех больных. И пол был ус­тлан больными, и алтарь, и трапезная.

Вышел отец Агафон из часовни осмотреть ме­сто, где костёр разжигать будет, трупы умерших сжигать, прибросил, хватит ли на первый случай хвороста, а на обочине дороги стоят понуро му­жики и бабы.

  • Кто ты, батюшка? - спросил один из мужиков с окладистой бородой.

  • Я - Агафон, сын батюшки Филиппа. Послан к вам на приход. Богом заклинаю, не ходите в Умреву, не берите вещи. Близ речки поставьте шалаш, он до­мом для поправляющихся будет. Мужиков прошу хворосту поболее приготовить, а бабам все травы и корения собирать и на холстину у обочины складывать, каки пригодятся для больных, я вы­бирать буду. И провиант каждое утро оставляйте.

Вечером вынес отец Агафон невинное дитя, де­вочку семи лет, разжёг костёр, а к нему устреми­лась женщина, видно, мать. Агафон, забыв свой сан, громко глаголил бранные слова, что на устах были у него с материнским молоком, от невоз­держанной блудословницы Прасковии. Эхо вто­рило и вторило бранность, как бы предупрежде­нием. Остановилась мать и медленно, пятясь, по­шла к черте за обочину дороги. Агафон спросил:

  • Каким святым именем окрещена сия девочка?

  • Глафира, - в слезах, рыдая, ответила женщина.

Отец Агафон начал совершать панихиду, а ис­кры от костра падали на мёртвое лицо девочки и украшали его конопушками. Поднял отец Агафон девочку и понёс в костёр, а за обочиной дороги - рёв, стон, причитания.

В правой половине костра плавилась и шипела человечина, а в левой половине кипел казанок с варом. Батюшка корения да травы бросал туда. Не был он полностью уверен, поможет ли это зелье, сомневался, все ли коренья правильно определил и правильную ли порцию отправляет в казанок, но у кого спросишь? Вот был бы батюшка Филипп, а его нет. И всего один-то раз рассказывал он Ага­фону, как нужно варить вар и из чего, для больных чумой. То ли память у Агафона действительно была необычной, то ли Господь Бог «водил» умом Агафона, когда тот пальцами ощупывал, к носу подносил, щепотками травы брал и не ошибался.

Догорала раба божия Глафира, а Агафон с горя­чим варом вошёл в храм. Многие больные несли околесицу, а иные от жара бились.

Через несколько дней, под вечер, к часовне по­дошла, шатаясь, баба. Рассказала она, что не вы­держала и украдкой от остальных ходила в ост­рог, за бочонком коровьего масла. И в избе-то она ни к чему не притрагивалась, и после не­сколько дней жила одна, а вот и слабость, и го­ловные боли, и пот.

Спустя малость времени, перед появлением звёзд и мужик пожаловал; за косой и серпами ходил. Осмотрел батюшка их, матюгнулся громче обычного, уложил в прируби, а сам всю ночь ходил по дороге и кричал, проклинал всех, кто пойдёт в острог. А приказчика материл, что нет у него ува­жения от людишек, коль супротив его слова идут. И приказал он за Ташарой кордон поставить, что­бы по Большой дороге ямщики на Умревинский острог не ехали, а окружным путём в Оеш проби­рались. Но и это не остановило смельчаков. Да тут и ушкудники+ на Оби появились.

Вот и пятого ребёнка, и третьего старика про­водил отец Агафон в шалаш здравствующих. Уверовал он, что Господь Бог смилостивился на людишек, а Чудотворец Николай помогает ему. Тут смело, без опаски подошёл к отцу Агафону мужчина ростом середний, тонячлив, остробо­род, в рваном зипуне и лаптях. Осмотрел его отец Агафон, здоров, крикнул, чтобы убирался вон и понял - мужик глухонемой, а лет - не более два де­сятка. И за руку таскал глухонемого отец Агафон, поясняя, что нельзя ему рядом быть и большой жердиной на него замахивался, и кулаком бил его, только не ушёл глухонемой, а имя его было Терентий. Стал он помогать отцу Агафону ле­чить, кормить больных и здравствующих, сжи­гать покойников.

В день Поминовения усопших подъехала к ча­совне татарва. Заговорил один на русском языке:

- Имам Агафон, это я, внук Олёны Щукиной, князь Аббас Тарлава. И к нам пришла чума. Не от­кажи, прими больных молодых войнов и девиц. Если тебя смущает то, что они правоверные, ок­рести в свою веру, но помоги их вернуть к жизни.

Отец Агафон рече:

- Оставь, великий князь Аббас, больных на до­роге и уходи подале. Сам почуешь жар в теле, боль в голове - немедля иди ко мне. Примаю твоих чад под покров Господа нашего и храма в честь муче­ника Ерофея и иконы Чудотворца Николая. А вой дут они в сознание и будет их воля - окрещу в хри­стианскую веру.

Пал Аббас на колени пред больными и взалкал:

  • Вот правоверные твои, о Аллах! Больны они, от­даю я их имаму Агафону, покарай меня, но пусть они живут.

-----------

+ Ушкудник - речной разбойник.
В день, когда все православные отмечали пе­ренесение моих мощей из Мир Ликийских в Бар, пришли к часовне больные из Юрт-Акбалыка: Хайрулла Мухамедзянов с дочкой, Гайфула Мамлютов с двумя сыновьями, Сайт Гали-Муха- мед с женой. Якуб Галимов отца принёс. Все они опасались за свою жизнь, но с большей тревогой говорили о тех кто остался. И ещё Якуб Галимов рассказал отцу Агафону, что видели они на бере­гу Оби, напротив Умревинского острожка, не­сколько лодок, а люди в кафтанах что-то в меш­ках носили. Отец Агафон поручил Терентию то­пить баню и магометан парить, а потом одеть в длинные рубахи косоворотистые и разместить в прируби. Сам сел на лошадь и поскакал в Умре- винский острог.

Безлюден и тёмен был острог. Вошёл в святую церковь. Воры наложили на неё руку. Гол иконо­стас, пусто в алтаре. Выбил отец Агафон искру, поджёг факел и пошёл от дома к дому, от соло­менной крыши до досчатой, от избы к хлеву, по­стройкам, баням. И храм поджёг, и приказную из­бу и питейный дом, а потом и за посад взялся. Ярость огня испепелила Умревинский острог, и жилище всех, и имущество развеяло во ветру.

Первым покойником из правоверных был Гай­фула Мамлютов. Отец Агафон вынес его из хра­ма, положил возле костра и обратился по-та­тарски к его родственникам, что располагались недалеко за чертой опасности.

  • Правоверные, умер Гайфула. Я, по вашим обы­чаям, находящегося при смерти Гайфулу поло­жил на спину, а ступни ног его были обращены к кибле. Когда он умер, я трижды обмыл его: водой с кедровым порошком, и дважды чистой водой.

Камфоры у меня нет. И, как видите, в савану я его не одел. У меня её тоже нет. Простите. Я прошу у вас разрешения похоронить его по вашим обыча­ям. Молитву я знаю и всё остальное.

Из толпы послышались одобрительные выкри­ки.

Отец Агафон склонился к Гайфуле и, чтобы слышали все, произнёс:

  • Ас-салят, ас-салят, ас-салят... - Он положил свою правую руку на правое плечо Гайфулы, ле­вую на левое плечо; сильно тряхнул Гайфулу и близко от его уха трижды повторил: - Слушай и пойми, Гайфула. Слушай и пойми, Гайфула. Слу­шай и пойми, Гайфула, - потом начал читать мо­литву.

В здравствующем шалаше тесно. После чтения Евангелия отец Агафон помазал елеем здравст­вующих, все теснились к нему, целовали крест и помазывались: и русские и татары. Малые и

взрослые искренне возрадовались исцелению от болезней и возносили к Господу Богу тёплые мо­литвы, но ещё больше одаривали сердечно своей благодарностью отца Агафона. Правоверные пы­тались, неумеючи, осенять себя крестным зна­мением, да отец Агафон останавливал их:

  • Ваши руки тянутся к крестному знамению, а ду­ши к Аллаху. Веруйте, как душа велит.

По утрам выходил отец Агафон на дорогу, а у не­го спрашивали:

  • Дочка-то наша жива? Ефросинья? Ефросинья?

  • А Марзаит Насыров?

  • Сахамедин? Сахамедин?

  • Батюшка, Серапон-то там как?

Но иссякают силы отца Агафона. С трудом раз­водит костёр. За речкой колышется от ветра гус­тая сень берёз, а дальше бьётся рдеющий ковёр озими. Клубами стелится дым от костра, тянется млечным путём по светлому небу, кладут в костёр тело усопшего старика отец Агафон и Терентий. Где душа твоя, чадо усопшее? А отец Агафон со­всем ослабел. На пальцах показал немому, чтобы тот вынес святительскую ризу и чёрный клобук. Потоки людей: Умревинские, Ташаринские, та­

тарва рода Вони из Ак-Балыка, внуки Барлака и Кислана, потомки Тарлавы опоясали часовню. Облачился отец Агафон в святительскую ризу, Терентий надел на него чёрный клобук, поправил. Издали окрестил батюшка всех и молвил:

  • Простите меня, люди православные и право­верные. Не всех ваших деток и родичей спас я от смерти. Жалею всех и, молитву каждому вознёс. Нет у меня более мочи жить. И голова болит, и тошнота, и кашель. А по ночам невероятные сны вижу. Умру, велите юродивому сжечь меня в моём облачении. А сколько будет жить юродивый по­сле меня, помогайте ему, провиант и воду на до­рогу ставьте. Богом вас заклинаю, в часовню и ба­ню, и в шалаш, где здоровых держал, до крещен­ских морозов не ходите. Передайте моей родной матушке Прасковии, супружнице моей, матушке Екатерине, чаду моему Егору, брату Никифору и его жене и сыну Евдокиму, что низко им всем че­лом бью и с большой любовью о них помню.

И увидели православные и правоверные, как на голове у отца Агафона тричастый клобук начал изменяться в цвете своём и побелел

- Господи, помилуй, - разнеслось среди право­славных и они пали на колени. Рядом с ними опу­стились и правоверные с возванием к всевышне­му.

Упал отец Агафон, Терентий склонился к нему, отшатнулся, потом, перекрестясь, взял батюшку в охапку и понёс в часовню.

Напев надгробной молитвы становится всё ко­роче, молитва тает от тихого, немощного голоса Агафона. Себе отец Агафон читает надгробную молитву, себе. Он чувствовал, что окончилась его жизнь.

- «С, батюшка, где твоя трубная мощь? Где твой чистый и звонкий голос? Воспрянь! Я, Никола Чу­дотворец, с тобой, человече!»

А призрак смерти стоял за плечами батюшки Агафона. Сочтены были его благие дела. Но ещё теплилась жизнь в теле Агафона. Подполз он ко мне, снял меня с подставки: в одной руке, потря­саемая удушливым кашлем, свеча горит, а в дру­гой - я, с иконы, в упор смотрю на батюшку, а у него с лика крупные капли болезненного пота льются и тело все содрогается. Гулко пал он на пол, свеча ткнулась в его ризу, а я оказался на его груди. Взалкал он:

- Господи, прости! - глухое рыдание потрясло его тело и он испустил дух.



Подполз к нему глухонемой Терентий, прикрыл глаза, поправил члены, пока подвластны были его слабым рукам, разжёг кадило и пошёл мимо отца Агафона, лежащего на полу, ходить, а сам немыми губами ыкать. Ыкал, ыкал и вдруг прорвалось из его уст:

- Помяни, Господи, раба твоего отца Агафона...



От страха, что кто-то изнутри Терентия заго­ворил, от шума, который наполнил голову Терен­тия, он закричал и выскочил в прируб. Родные и близкие больных и умерших, услышав незнако­мый голос, испужались, насторожились. Из при­руба выскочил Терентий, поднял руки вверх, под­бежал к поваленной сосне, а его уста громко из­вещали:-

- Батюшка Агафон помре! Батюшка Агафон по- мре!



Мужики и бабы бросились бежать через дорогу к часовне, но Терентий закричал:

- Богом заклинаю, не нарушайте закон батюшки Агафона, не переступайте черту, за коей чумные люди своей участи ждут.



И пали все на колени, и уверовали, что с ними говорит не юродивый Терентий, а сам Господь Бог.

- Готовьте гроб для батюшки, - спокойно молвил Терентий, - а я обмою его святое тело и похороню, как подобает.



...Никодим, тяжела ноша человеческой жизни, но она становится легче, если любовь главенствует над миром. Помни, сиятелен мир Агафонами и, не оскудеет никогда земля Русская от их дел.

Развёл юродивый костёр за часовней, где сжи­гал усопших отец Агафон, положил на плаху тело священника, выбил искру и поджёг мох. И ещё со­творилось одно чудо. Поднялся белый клобук над костром, а потом будто белое облачение отца Агафона вознеслось ввысь - знать душа его. И го­ворю я тебе, Никодимушка, не только святые воз­носятся в небо, но и простые пастыри, у кого душа чистотой при жизни святилась и любовью ко всем ближним горела.

Того же мая, двадцать шестого, когда душу от­ца Агафона ангелы подняли на небо, в доме у не­го, в Белоярской слободе приключилась оказия. Не давал матушке Екатерине проходу Иван Ка- дыгробов. Горел неодолимым желанием насы- .тить свою похоть. А был он трепетен, страха не­терпелив, как заяц, но устремление имел, чтобы благоухала пред его короковатымг и горбоносым лицом красавица Белоярская Екатерина. И дара­ми её из золота и серебра осыпал, и шелковые материи преподносил, и бухарскими сладостями подкупал, и словами побуждал к блудству, но тверда была Екатерина в своей верности и пред­анности отцу Агафону. Отвергла всё и пообещала Ивану, что если ещё раз он на её пути встанет, расскажет она матушке Прасковии. Не быть ему тогда в живых. А в Белоярской слободе боялись все ни дьявола, ни приказчика, а Прасковию. От­стал Иван. Но поклепал тот Кадыгробов приказ­ному человеку напраслину в воровстве рухляди у него Екатериной Бальвой. На беду, сын Екатери­ны Егорка, Никифор и дьякон Евдоким были при­глашены в Барнаул на освящение собора святой Софьи, а матушка Прасковия ездила в Малышевскую слободу отпевать душу казака Трофима Санарова.

Пригласил служилый Екатерину в приказную избу и без воеводского указу устроили они двое: служилый человек Ондрейко Сбоев и Иван Ка­дыгробов пытку Екатерине кнутом. И били они её так усердно, что ребёночка из неё вымучили. Сверх того, Кадыгробов хотел её огнём жечь. Угли уже раздул, палашу накалил, да подоспела Пра­сковия. Приказной человек сбежал, а Иван Ка­дыгробов пал на колени, засёкал++ и тотчас пови­нился, что поклепал напрасно.

------------------------

+ Короковат - короткий.

++ Засёкал - засуетился.



  • За что? - кричала Прасковия. - Я твоего отца Ми­рона, когда он был малолетком, рискуя своей красотой, спасла от неволи. А ты? Напрасно пытал мою невестку и бил кнутом! За что?

  • Она отвергла меня, - лепетал, целуя лапти Пра­сковии, Иван.

  • Я старуха, Иван. Страшнее меня нет в Кузнец­ком уезде, но рядом с тобой срать не сяду. А дочка моя — тем более. Пойдём к людям. Я суд над тобой делать буду.

Она подняла Ивана, бросила себе на горбушку и понесла к хоромам Кадыгробовых. Вслед за ней шли служилые и чернь острога. Возле дома Ка­дыгробовых Прасковия вызвала брага Ивана - Ер- молая Мироновича, тётку его Авдотью и сказала им:

  • Вот ваш брат, боярин Иван Миронович Кадыг- робов напрасно пытал мою невестку Екатерину, вымучил с неё ребёночка, мою внучку. При всех выборных, целовальщиках, простых людишках и приказчике говорю вам, семени Кадыгробовых: похороните Ивана и покиньте Белоярский посад.

  • Да как бо мы будем хоронить Ивана, когды он живой в твоих руках?

Прасковия сняла с плеч Ивана. Поставила на ноги. Он, склонив голову, умолял:

  • Прости, Прасковия, прости. Очумел я от любви к Екатерине.

Прасковия подняла над ним руку, сжала пальцы и опустила кулак на голову Ивана. Иван сел на за­дницу, а потом медленно повалился спиной на землю. Прасковия обтёрла кулак об сарафан и по­шла домой.

Ревели на похоронах Ивана Ермолай и Авдотья, а мир не осудил Прасковию.

Переехали Кадыгробовы в Барнаул.

...Никодим, зажги новую свечу.

Много столетий я был любвеобильным ходата­ем за всех нуждающихся в моей благодатной по­мощи. Многие возлагали на меня свои сокровен­ные надежды, полагались на мою милость. Не я, Никодим, не я кормил нищих, одевал нагих, а мир словами моими. Не я исцелял больных и беснова­тых, а вера в меня.

Несколько дней я не находил себе места. Терен­тий один остался в часовне. Он, как и батюшка Агафон, хотел последние минуты держать меня в своих руках, но слишком слаб был Терентий. Он протянул руки ко мне и умер. Смотрел я на его протянутые руки и хотел кричать:

- Господи, ты дал ему радость познать Слово, продли и жизнь!

Покинули меня и живые, и мёртвые. Прах мёр­твых развеял ветер. А живые ушли. Скоро насту­пили холода. Занесло снегом часовню, баню и ша­лаш. Где вы, люди? - вопрошал я.- Пошто не взяли меня с собой? Посчитали, что я буду причиной чу­мы? Боитесь? Так вынесли бы меня на мороз!

Прошёл месяц, к ряду другой. Я, Никодим, по­сматривал в оконце. День преклонялся к вечеру. Тонкий серпик плыл на небе, лес потрескивал. И, о, радость, до меня донеслись человеческие го­лоса. Открыли двери, осветился я. Евдоким Баль- ва платок на уста натянул, свечи в часовне зажёг, склонился к телу Терентия, перевернул его на спину, а я глянул и удивился. На груди юродивого висел большой крест на золотой цепи. Вынес Ев­доким на свет Божий тело Терентия, донеслись до меня удары кайлой по мёрзлой земле, услышал я причитающие голоса; отличил, - Прасковия заалкала в слезах и стонах. И до меня очередь дошла. И оказался я на месте бывшего костра. Много по­коится душ возле часовни мученика Ерофея, мно­го, только тело одно отдано земле — Терентия. Но многие и ушли, продолжая жизнь, сохраняя в сер­дце вечную память об отце Агафоне.

ЕВДОКИМ БАЛЬВА



Опять, Никодим, я оказался в доме Бальв, в святом углу: рушник свежий покрывает меня, лампадка горит, а я смотрю в глаза молодого свя­щенника Евдокима да его матери Ефросиньи, слушаю их молитвы, обращённые ко мне, буднич­ные разговоры и радуюсь: в смирении перед Бо­гом, в терпении, прощении обид, незлобливости, скромности и стыдливости воспитали Бальвы Евдокима. А мать его Ефросинья, кротка, покорна, молчалива, милосердна. Жалею, что рано почил в бозы Никифор. Что поделаешь, рабский труд над­ломил богатыря.

В этом же году, в старости, хорошо ушла к Богу Прасковия.

А время было поганое. Императрица с француз­скими философами переписывалась, получала восторженные письма о её просвещённости, а русских людей, добрых, простосердечных, госу­дарству доброжелательных и нужных отечеству - губили, разоряли и искореняли. Всё русское ос­меивали, на всё русское лгали. Вральманы запо­лонили всё. И указы писали, и указы читали, и от имени русского народа с другими странами об­щались. Что мог сделать один граф Шувалов? Грабили Русь дюже; всё злато да каменья, рухлядь и пеньку вывозили на запад, а в Русь, вместо до­брого станка, дабы полотно ткать, везли пудру, мази, нелепные нимушки. К вральманам и наши, русские, шатающиеся умом, прилеплялись. Они, дабы угодить вральманам и у дворца пошататься, вдвойне поспешнее неразумно перенимали с Ев­ропы всё дурное, губительное, суетное. Безотчёт­ная подражательность, презрение к обычаям предков, хуление своего — вот их труд за корыто по­мойное.

Ох, бедная Русь, чего-то тебе захотелось зао­кеанских обычаев и одиночества в поле?

В день Поминовения усопших батюшка Евдоким знал - последний раз совершает богослужение в церкви Святой Троицы. Дома, за божницей, лежа­ла бумага, где волей Барнаульского благочинного должен он покинуть насиженное место и пере­ехать в Боровлянскую волость. В Белоярский храм пастыря всегда можно найти, а вот в глухие, необустроенные места желающих нет.

Ещё в 1721 году, имея указ от Кузнецкого вое­воды, крестьянин Егор Марняк отправился за Салаирский кряж. Долго он пробирался со своим семейством через дремучие леса, по звериным тропам. Шёл и радовался - богатство несметное, ширь бескрайняя. Перевалив через кряж, оста­новились на берегу реки Бердь, на том месте, где вливается в неё ручеёк. Опустился Егор на коле­ни, захватил широкими ладонями водицы из ру­чейка, испил и ахнул: вода и сил прибавила, и ра­достью наполнила сердце. Выпрямился Егор, ог­лядел место, и всё ему показалось любо: полно­водная река, бурлящая от несметного количества рыбы, вокруг дремучие леса, наполненные аро­матом грибов и ягод, а в центре, на целую десяти­ну, поляна покрытая густым многотравьем. Ма­мона!

Так появилась заимка Мамоново, а ручеёк, что вливается в Бердь - Марняк.

На следующий год примкнули к новому поселе­нию беглые крестьяне. Немало понаехало и из Белоярской крепости бобылей, ссыльных. Поселен­цы строили дома, корчевали лес, огораживали поскотину. Каждый занимался делом, которому был приучен сызмальства: гнали смолу и дёготь сеяли лён и ткали рубахи, готовили к столу кара­ваи душистого хлеба и не менее ароматные каши

Через двадцать семь лет, в 1748 году, на юго-за­падном склоне Салаирского кряжа появилось не­сколько поселений: Безменово, Гусельниково, Думчево, Крайчиково, Шмаково, Шадринцево, Ка- мышенка, Коренево, Загайново, Никоново и Маслянино. И все они были приписаны к Боровлянской волости.
Перед тем как отправиться на новый приход, упросила отца Евдокима вдовствующая матушка Екатерина съездить в деревню Порос, помянуть отца Агафона. После смерти Прасковии утверди­лась Екатерина в своём выборе: остаток жизни провести в Барнаульском женском монастыре. А будет ли потом случай побывать там, где её муж Агафон огнём погребённый?

В день Владимирской иконы Божией Матери отец Евдоким в молитвенном доме мученика Еро­фея, в деревне Порос, провёл утреню, литургию. Начал панихиду поимённо всем усопшим от чумы, но не закончил её. Большой шум пошёл среди прихожан. Многие спешно выскакивали из бого- мольни. Прислушался отец Евдоким к говорку и понял: беда нагрянула. Не разоблачаясь, схватил меня, икону, с подставки, бросил в холщовой ме­шок, выбежал из храма, сел на продвернувшегося коня и погнал его по большаку, в сторону деревни Мальцево.

Это было, Никодим, июня от двадцать третьего, 1756 года.

В Ояшинской волости, в деревне Мальцево про­ходила сходка. Приехали Пётр Мошнин из дерев­ни Петровской, Степан Леонов из Умревы, Мак­сим, Степан, Антон и старый дед Федорко Ивановы из деревни Сокур, Михайло Гордейко из деревни Михайловской... Не от хорошей жизни сошлись они, не для брджных разговоров и не потехи ради. Всех мучил вопрос, как дальше жить? Довело началь­ство Кузнецкого уезда и Колыванско-Воскресенских заводов оброчных, приписных и завод­ских крестьян до последней черты. От нещадного гнёта поизносились крестьяне так, что срамоту свою только и прикрывали, а питались сосновой корой да белой глиной. И подушную и оброчную подать платили, и работы весьма натужные вы­полняли. Нет Демидова, так Императрица с 6иронбергами крестьянами командовали.

- Не можем так жить! - кричали одни.

  • Начальство работой задушило. А от работы один протор+! - возмущались другие.

  • Дощаники строим, повоз отбываем, на заводы робить ходим, а дети, бабы и мы сами с голода пу нем! Как можно? За себя роблю, за отца По- спелку, что стар и без ума - роблю, за сына Сидорку, у коего руки гниют и по локоть выпадают кости

- роблю, за сына Ваську, что имеет чахоточную бо­лезнь и страдает килою - роблю. В году всего сорок днев дома бываю, а все мрут! - делился своим горем Ташкин.

  • Сменить начальство! - требовали многие.

  • Лучше сжечь себя на костре, чем мытарства сии переносить на белом свете! - бросили клич стари­ки, что некогда вошкались с непутёвым Евтюшкой в обществе «свободной любви».

И многие мужики, словно чумой гонимые, схва­тили топоры и начали рубить сушняк, валить со­сны, устраивать костёр. И крещёные татары, будто завороженные, рассыпались по лесу, а выбегали оттуда с охапками сушняка. Запылал, затрещал костёр. Мужчины, целуя друг друга и землю, по­шли в пламя.

Старый, дряхлый Федорка Иванов подполз на больных коленях к внуку и в слезах, косматый, хватал его за шаровары, упрашивал:

  • Максимо! Внучек! Не губи жизнь свою, не губи... Она горька, и жить невмоготу, но тебе жизнь да­рована Господом Богом... Не слушай этих безумцев... Опомнись! - Он подполз к внуку Степану и умалял:

  • Стёпушка, милый, одумайся... Глянь, всё в зелени! Глянь, не для тебя ли солнышко светит! Да как же уйдёшь из жизни, не познав женщины? А что мо­жет быть слаще любви?! А у меня, старика, надеж­да была только на тебя. - Хватал внука Антона за обутки, приподал к ним губами и возмущаясь, ка­чая головой, шептал: - А тебе, Антон, что взбрело в пламя идти? Ты-то на что гнев имеешь? У тебя може хлебушка нет? Или баба тебя не любит? Или трудом ты извёлся?

  • Я как все, - отвечал Антон, вырывая ноги.

---------

+ Протор - убыток.
- Но причина кака? Нет причины! Не лучше тебе пойти домой и хер свой

сломать, чтобы он, тебя, непутёвого, не водил по бабам. Уйди с этого

места, не позорь порядочных мужиков.

- Страшно всё это, Никодим, страшно. Огнём по­жгли и испепелили себя сто семьдесят два мужи­ка. А Федорко возле костра естеством помер.

Упокой, Господь, рабов твоих во царствии тво­ём!

Прискакал к пепелищу отец Евдоким, пал на колени и рекоша:

  • Господь, как же ты допустил сие? Ведь ты - до­бро, ты - сама любовь, ты над всем миром Всеви­дящий, Всеблагий, Всемогущий! - Достал меня из мешка, облобызал, попросил: - Святой Микола, ус­покой душу мою, не дай разуму пошатнуться. По­горели, погорели мужики!


Я ответил ему:

  • Не вини Господа Бога. Самоубийство от дьяво­ла. И помни: у человека три рождения. Из ложесны матери первое, природное, из воды-купели - ду­ховное, залог будущего века, и смерть - ворота в вечность - самое главное рождение.

Евдоким закрыл глаза, покрутил головой, сжал виски руками и крикнул:

  • Пошатнулся, пошатнулся...

Я посмотрел на него с укоризной и сказал:

  • Рассудок твой в порядке, а то, что сострадание к человеческому горю питаешь - естественно. Но доброта одного не может покрыть всех.

Налегло на сирот, молодых вдов и стариков го­ре. Увидели меня в руках Евдокима, облобызали и мал, и стар. Души свои раскрыли, сердца слегка успокоили. Но видел я и тут, многие лукавили. На словах шептали веру в меня, а в душе размышляли - старая липовая доска, обшарпанная, с почернев­шими углами, лико еле заметно. Что ты можешь? Невдомёк им было, что многое неуловимое в мыс­лях их для человеческого разума, открыто светом для меня. Не в силах человек создать тайники в мыслях своих, не в силах запереть за причудли­выми замками - нет замков неподвластных мне в человеке. Я - творение человека.

Насыпали над бывшим костром курган, поста­вили крест. Отслужил отец Евдоким заупокой­ную, а поминая усопших, предложил старикам, бабам и детишкам ехать на новые земли, куда он, по воле Барнаульского благочинного, отправлен. И пообещал он всем сиротам быть отцом духов­ным и заступником мирским.

Никодим, в этот день не только в деревне Маль­цево жгли себя крестьяне. И в деревне Мамурово, в Чаусской волости, в знак нещадного мучения последовало запаление, пожжение и испепеление в сборной избе ста семидесяти пяти мужчин.

И отправился на постоянное место жительство в деревню Маслянино Евдоким Бальва, чтобы ис­правно вести писчие бумаги, совершать действия по Таинствам, проводить богослужения и на­ставлять на путь истинный тех, кто забывает ве­рой и правдой служить апостольской православ­ной церкви, хранить и преумножать традиции на­рода.

Подумай, Никодим, что будет, если исчезнут традиции народа:забудут законы, прекратят следить за порядком и начнут разрушать всё, что создавалось для управления Отечеством и чада­ми Господними? Что будет? Варвары заполонят пустошь!

Вместе с Евдокимом Бальвой ехали Прошка Щукин с семьёй и Ерошка Иванов с семьёй, по указу подписанному Кузнецким воеводою ещё в 1735 году, а следом за ними тянулись несколько сотен ходков, бричек, повозок, телег... - с сиротами, чьи отцы и мужья огнём скончались. Сопровож­дали их крестьяне попутных деревень сочувст­венными словами:

- Вишь ты, огневцы поехали! Дай Бог им счастья на новой земле.

Дорога всё тянулась и тянулась через пестре­ющие цветами луга, пустоши с пряными болоти­стыми запахами и через тенистые леса.

Самая малость пути осталась до Маслянино, пятнадцать вёрст, не больше. На трёх малых ре­чках остановились на привал. Старики обошли кругом, чернеть земли проверили, травы осмот­рели, воду из речушек опробовали.

  • Батюшка, - обратились старики к отцу Евдоки­му, - осудят нас власти, если мы на этих землях по­чинок заложим?

  • Неуж они не христиане? Неуж они сирот, как за­травленных зверят по миру гонять будут? Завтра пятница. Вот после завтрака и начнём чистить лес.

Старики каждому отвели участок земли под хоромы, дворы, собинные пашни и луга. А кресть­яне соседних деревень к началу озимого сева подвезли огневцам добротных семян и много зер­на в амбары, чтобы в лютую зиму не нуждовали сироты и не ходили по миру.

И там, где сливаются три речки: Амбарка, Кра- пивка и Укропка, поставили дом для батюшки Ев­докима. А деревню на пеньках нарекли Пеньково.

И повелось у пеньковцев так: на покос ходили артелью, хлебные обозы на ярмарку составляли артелью, на рыбную ловлю шли артелью, хлеб жать - артелью. А первым всегда шёл отец Евдоким. Он, как его дед и отец, чувствовал ответствен­ность за своё слово, за своё положение.

Претерпели огневцы душевную болезнь. Все муки сиротства и одиночества испытали. На тре­тий год зажили безбедно, многие дети отчимов заимели. Добротные дома поставили.

Меня, Николая Чудотворца, они считали своим хранителем. В честь меня совершали длительные всеношные моления, прославляли на дому, про­водили крестные ходы. Но не меня надо было сла­вить, а отца Евдокима.

Раз, другой отец Евдоким ездил в Кузнецкую канцелярию и просил всех сирот приписать к па­шенным крестьянам, но не требовать от них ещё года два отсыпной хлеб. Чиновники не согласи­лись. И тогда он, минуя Сибирского губернатора, написал челобитную Императрице Елизавете Петровне, требуя не только защиты сирот, но и незамедлительного вмешательства в пагубность нещадного корыстования крестьянского труда и его разорения.
Прождав с год ответа, он вновь написал. И тогда к нему приехал дьяк Томского воеводы и благо­чинный Барнаульских церквей с требованием прекратить писать прошения: уговаривали, стра­щали, но непреклонен был отец Евдокимище. И не могли они его отделить от паствы, ибо честно, до­бросовестно, наилучшим образом исполнял дело пастыря, на что Богом поставлен. А его горение за людей, высокая нравственность - внушали всем к нему уважение.

И поверь, Никодим, мир держится на таких.

Всё было расшатано, всё угрожало скорым раз­рушением, но земля русская так тверда и хороша, что отец Евдоким верил, стоило появиться ма­лейшему благонамеренному усилию и здание России укрепится, сделается незыблемым.

Найти бы зодчих среди Русского народа! И ис­чезли бы те, кто искал популярности, заискивал в кругу сановников, а крестьянство вынуждал на самосожжение.

Отец Евдоким верил, что вырастут админист­раторы, пылающие любовью к Отечеству и добле­стному народу Русскому и заставят умолкнуть зловредных вральщиков, и отбросят в забытьё пагубные направления западничества. Отец Ев­доким был убеждён, что воскреснет нравствен­ный блюститель земли русской, зазвучит голос сильный, крепкий, народными чувствами про­никнутый и духом вековых традиций освящён­ный. Свои челобитные Императрице он заканчи­вал так: «Благовест напоминает Вам Божию истину - только свободное, лишённое рабства крестьян­ство укрепит, возвеличит, поставит на достойное место Русь великую».

Только через восемь лет после самосожжения в деревнях Мальцево и Мамурово, появился именной указ Императрицы, предлагавший си­бирским властям не допускать крестьян до само­сожжения.

А отцу Евдокиму пришёл пакет из Санх-Петер- буха, в нём на холстине облик красивой женщины с полуобнажённой грудью и в необычном наряде.

Волнуясь, прочитал Евдоким:




Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   14


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет